Der Fehler

Тусклое пламя свечей мягко озаряет большую комнату, отбрасывая пляшущие тени на блеклые стены. В воздухе витает слабый аромат воска, грибов и шиповника, создавая весьма странную атмосферу. Тихие постукивания столовых приборов о посуду перебиваются обсуждениями. После того, как они вернулись из леса, было принято решение поделиться своими догадками и с остальными. Шумные споры и различные теории происходящего не утихали до восхода луны. По мере того, как догорала очередная свеча, люди постепенно расходились по комнатам, отдавая предпочтение сну и отдыху. — В любом случае, каждый имеет право на свое мнение. Но факт фактом. Надо действовать сообща, если хотим прийти хоть к чему-то, — лисий хвост мерно раскачивается из стороны в сторону. — Вы абсолютно правы, Господин Ёкай, — кивает самурай. — Мои извинения, если бы знал, что кто-то тоже проявит интерес в изучении леса, предложил бы вам свою компанию. Я, к сожалению, не смог продвинуться далеко в одиночку. — Я думаю, мы еще не раз туда вернемся, — Сяо подливает чай в кружку. — Так что было бы очень кстати. — Справедливо, да, — Альбедо зевает. — Хочу попробовать сходить туда в более долгий «поход». Интересно посмотреть, что за пределами леса, и есть ли вообще что-то, ибо красное небесное светило наталкивает на дурные мысли. — Оно напрягает, — кивает разведчик, потирая сонные глаза. — Но нам бы отдохнуть. Мы больше суток не спали, к тому же, сегодня весь день в пути. — К слову про сон и вообще «местный быт», — медик обводит взглядом всех сидящих за столом, — предлагаю разбиться на группы или хотя бы пары и жить по комнатам вместе. Это во-первых, безопасность. Во-вторых — экономия свечей. — А как мы определимся, кто с кем будет жить? — Сайно вопросительно смотрит на Альбедо. — Да кто с кем хочет. Это ведь не столь важно. Например, Лини и Фремине, очевидно, братья, значит могут жить вместе. Дамы — тоже могут жить вместе, вас всего трое. Ну и так далее… Хотя, кто как хочет. — Я бы хотел с тобой, Нари, — Сайно улыбнулся лису. — Ты мне понравился. — Я только за, — кивает фенек. — Ты мне тоже, — тихо добавляет. — Госпожа Лиза и Госпожа Сахароза уже ушли, — Барбара перебирает ткань юбки, — но я с ними поговорю. — Ваши слова не лишены истины, Господин Альбедо. Добавляя, могу предложить вам, — алый взгляд обводит военных, — разделиться на ночные дежурства. Пока точно не известно, что может произойти, терять бдительность не хотелось бы. И раз это мое предложение, и чувствую я себя в достаточном состоянии, я могу остаться на страже. — Я не возражаю, — Сяо сдерживает зевок. — Венти, пойдешь со мной? — Конечно! Конечно я буду с тобой, — юноша ухватил его под локоть. — Кхе-кхе, — Альбедо кашляет в кулак, и внимание гостей дома медленно перемещается с Сяо на него. — Тогда, получается, будем жить по двое? И про дежурство идея хорошая. Мы всё же окружены лесом и потеря бдительности может дорого нам стоить. — Поддерживаю, — Лини осторожно обнял брата за пояс. — Мы с Фремине будем вдвоем, но не возражаем, если с нами будет кто-то ещё. Всё-таки слова об экономии звучат разумно. — Вот и я так думаю, — Альбедо повернул голову на Скарамуччу. — Юноша, если у Вас нет никого на примете, мы могли бы разделить комнату с вами. В сегодняшней вылазке мы вполне себе поладили, как мне кажется. — Хорошо? — брюнет приподнимает брови. — Господа, — Кадзуха переводит взгляд на братьев, — если мое присутствие вас не потревожит, я бы поселился с вами, — мягко улыбается. — Да, конечно, — Лини улыбнулся. — С удовольствием. — Вот, на том и порешили, — Альбедо встаёт из-за стола. — Вынужден покинуть вас, потому что с ног валюсь. Комнаты тут плюс-минус одинаковые. Займу ближайшую к ступенькам справа. Надеюсь, никто не возражает. — Ещё бы с ног не валился, — Венти качает головой. — Сяо, а ты? — Аналогично, — зевает. — Прибраться бы тут сначала. — Позвольте мне со всем разобраться! — Барбара вскакивает со стула. — Видят Архонты, ваши сердца преисполнены благородством, милостивые господа. Я бы хотела вас отблагодарить за вечернюю трапезу и хранение нашего спокойствия, — ее рука ложится на грудь, а в глазах сияет искренняя благодарность. — Я Вам помогу, Госпожа Барбара. А вас потревожу только на рассвете, — усмехается самурай, обращаясь к братьям. — Благодарю, — кивает разведчик и поднимается. — Теперь спать. — Приятных сновидений всем, — Альбедо выходит из-за стола. — Доброй ночи, — Алатус поднимается, а вслед за военными выходит и Скарамучча. — И вам доброй, — фенек улыбнулся. Топот ботинок по полу, скрип лестницы под ногами — они довольно быстро покинули кухню, поднялись на второй этаж особняка и оказались в коридоре, где по обе стороны расположились спальни. — Сяо, займете комнату рядом с нами? — Альбедо обернулся на разведчика. — Да, пожалуй, — кивает Сяо. — Так будет удобнее. Венти, ты не против? — Я только за. С докторами ведь надо дружить, — хихикает. — На том и порешили, — Альбедо толкает плечом дверь в комнату и пропускает Скарамуччу вперёд себя. — Доброй ночи, Сяо, Венти, увидимся завтра. — Пока-пока, — Венти машет ладонью. — До завтра, — Сяо открывает соседнюю дверь, пропуская Венти. Разведчик проходит в комнату, сразу направляясь к балкону. Оставив небольшую щелку, он устало выдыхает и оборачивается. — Как самочувствие? — Хорошо, а твое? — Бывало и лучше, — Алатус оставляет подсвечник на маленьком столике. — Ты не поранился в лесу? — Кажется, нет, — юноша снимает мантию. — Тут одна кровать. Мы будем спать на ней вместе? — Я буду спать на полу. Взгляд янтарных глаз скользнул с лица юноши вниз, задержавшись на бирюзовом ромбе на груди и зигзаге, опоясывающим бедро. Сяо хмурится, глядя на босые ноги в чулках, которые теперь испачканы в пыль. — Ты все это время ходил босиком? — Да, — он усаживается на кровать. — А как ещё? — В обуви, — парень вздыхает и усаживается на пол рядом с Венти. — Там же столько камней веток и прочего… «Может, он просто не хочет говорить или не чувствует боли…? Невозможно несколько часов бегать по лесу босиком и не пораниться», — Алатус поднимает голову, смотря на юношу снизу вверх. — Покажешь…? Я не медик, но обрабатывать раны умею. «Если совсем все плохо, придется разбудить Альбедо. Но я не вижу на носках крови…» — Я не знаю, как пользоваться обувью. Я знаю только свою одежду. Вот эту вот… — он отодвигается на кровати подальше, оторвав ноги от пола, и приподнимает их. — У меня ничего не болит. — Здесь в шкафу есть какая-то одежда, — он осторожно придерживает чужую ногу за щиколотку, осматривая ступни. — Может, и обувь найдется. «Действительно ничего нет, — приподнимает брови в удивлении. — Интересно, а когда появилась обувь, раз Венти не знает, что это такое?» — Я всё равно не умею ее носить, — вздыхает. — Что там? Поранился? — Нет, — Сяо склоняет голову вбок. — Хочешь сказать, не будешь носить обувь, если найдется? — Думаю, не буду. Я потеряю её где-то. Оно выглядит неудобно. — Ладно, — вздыхает. — А одежду поменять не хочешь? Она у тебя красивая, но, наверное, не очень удобно. К тому же, если снова пойдем в лес, ты можешь зацепиться за что-то, и в лучшем случае просто порвешь. В худшем — упадешь и что-нибудь себе сломаешь. — Можно попробовать. Но одежду я носить тоже не умею, — Венти укладывается набок. — А если она будет грубая, как у тебя, то это вообще тяжело. — Но ты же эту как-то носишь, — Сяо поднимается и отходит к шкафу. — Получается, что умеешь. — Эту я не чувствую. Будто бы и нет на мне никакой одежды. — Кхм, — взгляд пробегается по одежде, зацепившись за белую рубашку с манжетами. — Сейчас осень, а это значит, что скоро похолодает. В своей одежде ты точно замерзнешь и заболеешь. В шкафу оказалось множество различных вещей. Он откладывает самые мягкие ткани в сторону, чтобы потом попытаться уговорить Венти надеть их. Затем Сяо выуживает большой плед и тонкое одеяло, постелив его на полу. — Спишь? — Алатус присаживается на край кровати и оставляет плед рядом. — Нет. Не хочу спать. А ты? — Хочу, но не смогу заснуть. «И как он за столько времени не выдохся, что до сих пор не хочет спать? Может тоже нервное, — поворачивает голову в сторону Венти. — Хотя от него веет чем-то очень спокойным». — О, хочешь я тебе спою, и ты уснешь? — Хочешь спеть мне колыбельную? — Сяо слабо усмехнулся. — Песню для сна. — А в чем разница? — Я не знаю, что такое колыбельная. — Колыбельную обычно поют детям, когда они не могут уснуть. Получается, песня для сна. — Но ты не ребенок. Но я запомню. Тогда — да, я спою тебе колыбельную. Хочешь? — Хорошо, — кивает. — Венти, а ты помнишь, сколько тебе лет? — Нет. А ты как думаешь? — Ты выглядишь юно. Я плохо определяю людей по внешнему виду на возраст, не знаю. — Значит, можно считать мой возраст словом «юный»? Если меня спросят о возрасте, буду отвечать «юный». Это нормально? — Нет, когда тебя спрашивают про возраст, принято отвечать цифрами. — А у тебя какие цифры? — Двадцать пять. — Это тоже юность? — Уже нет, — усмехается. — Юность это с 17 до 21. — Я запомнил. Усевшись на кровати поудобней, он начинает петь колыбельную, и его голос, чистый и мелодичный, разливается по комнате, наполняя её спокойствием и умиротворением. Каждая нота звучит словно ангельский шепот, проникая в самые глубины души Сяо, унося все тревоги и волнения. Голос юноши, легкий и нежный, как ветерок в весеннем саду, окутывает пространство своей магией. На полу, укрывшись тонким покрывалом, лежит Алатус. Его глаза медленно закрываются под воздействием мелодии, и тело постепенно расслабляется, погружаясь в мягкую, убаюкивающую волну звуков. Каждое слово колыбельной, каждый перелив голоса юноши, словно невидимые нити, окутывают его, унося в мир грёз и покоя. Вздохи Сяо становятся всё более спокойными и размеренными, а на лице появляется лёгкая, едва заметная улыбка. Он не понимает ни слова, да и разобрать, что это за язык, он тоже не может, но на душе слишком легко, чтобы думать об этом. Юноша продолжает петь, его голос переливается нежностью и заботой, создавая атмосферу безмятежности. Белоснежные одежды тихо шелестят при каждом движении, как эхо его голоса. Он поёт не просто колыбельную — это песнь, способная унести душу в самые прекрасные сны. Засыпая под эти звуки, Алатус чувствует себя полностью защищённым и окутанным теплом, как будто сам ангел спустился, чтобы подарить ему этот момент покоя и безмятежности.

***

Следуя примеру Альбедо, Сайно и Тигнари тоже ушли и сейчас они готовятся ко сну в уютной спальне, освещённой мягким светом свечи. Комната обставлена просто, но со вкусом: деревянная кровать с чистыми постельными принадлежностями, небольшие тумбочки, стол и шкаф. На стенах висят несколько картин с пейзажами, на окнах — занавески. Уже после душа Сайно устроился на кровати, приглаживая волосы. Длинные светлые пряди растрепанны после долгого дня, а глаза начинают медленно закрываться от усталости. Тигнари сидит рядом. В отличие от Сяо и Венти, их совсем не смутило то, что придётся спать на одной кровати. Он бережно вычесывает свой пушистый хвост, тщательно и осторожно, чтобы не пропустить ни одного узелка, что мог появиться за день. Длинный, блестящий мех переливается в свете дрожащей свечи, создавая впечатление, будто хвост состоит из живого огня. Тигнари сосредоточенно вычесывает каждую прядь, погружённый в свои мысли. Его движения медленные и ритмичные, как будто он совершает ритуал, приносящий ему успокоение. Мягкий звук расчески, скользящей по густому меху, наполняет комнату тихим, успокаивающим шёпотом. Время от времени он поднимает глаза и встречает взгляд Сайно, который наблюдает за ним с лёгким любопытством. Закончив вычесывать хвост, лис аккуратно укладывает его рядом с собой и забирается подальше в постель. Сайно же остается с краю. — И вот так каждую ночь? — он переводит взгляд на расческу на столе. — Скажу больше, — усмехается фенек, — каждую ночь и каждое утро. — А если не расчесывать, что будет? — Колтуны. Очень неприятное, — хвост мелко вздрагивает. — В детстве как-то раз поленился. О, на всю жизнь хватило. — И что с ними делать? Вырезать? — Хм, смотря насколько все запущено. Иногда можно обойтись маслом или шампунем и специальной расческой. — Звучит тяжело и времязатратно, конечно… И так каждый день. — Лучше каждый день. Тогда и таких проблем не будет, — пожимает плечом. — Входит в привычку, как чистить зубы, и все. — А за ушками как ухаживать? — Закапать лосьон, помассировать у основания и протереть влажной салфеткой. Но это не обязательно делать каждый день. — А внутри же тоже надо протирать? Ну, как и у собачек? — Да. Ты, наверное, хорошо в этом разбираешься? — Относительно. Ну, именно в собаках — да, но ты ведь не собака. — Ну, лисицы ведь из семейства псовых. Я и подумал может быть, — неловко отводит взгляд. — Псовые, да, но именно с лисами я дела не имел. — Ты выучился на кинолога же? Они только по песикам? — фенек склоняет голову в бок. — Я работал только с собачками, да. Теории в голове много, но практика у меня только с собачками. Ну, по ветеринарке ещё с котиками. — Понял, — кивает. — Сайно, а как ты все-таки думаешь… что это за место? — Я думаю, что я сплю. Или в коме, — улыбается. — Знаешь, в моем мире очень часто в книгах и сериалах авторы прибегали к тому, что прописывали целый мир, который как бы персонажи переживают, будучи в коме. — Звучит страшно… Думаешь, это все ненастоящее, да? — острые когти царапают запястье, на что Тигнари совсем не обращает внимания, отведя взгляд к окну. — Думаю, ненастоящее. Но мы все настоящие, — он осторожно присел рядом с лисом и накрыл его запястье ладонью. — Не царапай лапку. — Ой, прости, — уши разъезжаются в стороны, и он быстро прячет руки под одеяло. — Мне кажется, что это какой-то проект по перемещению во времени. Я верю, что люди могут до такого додуматься, но… Это все так странно. Почему нам ничего не объясняют? Почему мы в каком-то странном месте? Может этот проект дал сбой, и мы просто останемся здесь…? Хотя, — лис неловко усмехается, — прошли ведь всего сутки? Я уже тут напридумывал себе всего, аха. — Я думаю, каждый тут уже себе достаточно придумал. Даже преподобная сестра Барбара сказала, что это всё «проделки лукавого». У каждого своя теория, но правду мы пока не знаем. — Справедливо. Для большинства я вообще нечисть какая-то, — смеется. — Кстати, Сайно, ты знаешь что или кто такие «ёкаи»? — Кажется, это что-то из восточной мифологии? Я не особо интересовался подобным, но смотрел достаточно аниме, и там «ёкаями» называются какие-то духи. Может, он тебя призраком считает? — Оу, — лисий хвост мерно раскачивается, — звучит довольно интересно. Я все думал спросить у того самурая. Кадзуха, кажется. Но немного боязно. — Почему боязно? Самураи очень благородные. Они не обидят просто так. — Все люди с оружием страшные, — пожимает плечом. — Я никогда оружие в живую не видел. А ты? — Видел, конечно. И у меня даже свое есть. Ну, дома. Специфика работы. Но как-то меня не пугает такое. — Ого, — глаза загорелись интересом, — ты и пользоваться, получается, умеешь? А как оно выглядит? — Умею, да. Похожее на то, что ты видел у Альбедо и Сяо. Просто обычный пистолет. Не револьвер, конечно, но по-другому никак не опишу. — Понял. Твое время тоже опасное, получается, — вздыхает. — Опасное? Я просто работал в полиции. — В полиции всем выдают оружие? Интересно, а у нас тоже так? — задумался. — Никогда не сталкивался с полицией, — неловко усмехается. — Вот и интересно, как это устроено. — Не всем. А у вас как полиция устроена? — Это просто отслеживание по биометрии. Ну, в смысле, у нас каждый уголок напичкан камерами, которые считывают любое твое действие. Так что уровень преступности крайне низкий. В моей стране, как минимум. — Понял, звучит как утопия, конечно. — Знаю, что к этому очень долго стремились. — Даже не представляю, насколько долго, аха, — Сайно укладывается на кровати и отползает подальше, чтобы хватило места и Тигнари. — Ты же тоже спать хотел? — Да, но как только ложишься в кровать, сон сразу не идет, — укладывается рядом, устремив взгляд в потолок. — А вдруг мы проснемся на утро каждый у себя…? Вдруг это все-таки просто длинный сон? — Тогда впервые мне будет грустно просыпаться, — усмехнулся. — В этом сне было слишком интересно. — Мне тоже, — Тигнари осторожно поворачивает голову вбок, заглядывая в алые глаза. — Думаю, я первым делом побегу искать в сети информацию о твоем времени, — улыбнулся. — Ой, а я, получается, для тебя буду уже мертвым? Если найдешь мою могилку, напиши на ней что-нибудь смешное. Типо «умер, пока придумывал шутку», или «убит собственным юмором», или «здесь покоится Спайно». — Ой, — уши расползаются в стороны, задевая кончиком чужой лоб, — не говори такое… Да, это логично, но мне не нравится об этом думать… — Ладно, — усмехается. — А по-моему шутка хорошая вышла, нет? — «Спайно» - смешно, ладно, — тихо смеется. — Давай я тебя так буду называть? — Когда я буду спать? — Да, — улыбается, приподнимаясь на локтях. — Спайно идет спать? — Спайно уже лежит. А Спигнари? — Уже тоже спит, — смеется, роняя голову на подушку. — Сладких снов…? — А можно во сне твой хвост обнимать? — Можно, — Тигнари тихо усмехается, и хвост ложится в руки Сайно. — Мягких мне снов, — парень подбирается поближе и, обняв хвост, утыкается в него лицом.

***

Юноша лежит на кровати, раскинув руки в стороны. С мокрых прядей стекают мелкие капли, пропитывая подушку влагой. Взгляд темно-синих глаз лениво ползет по потолку, подмечая трещины и отколы. Лунный свет мягкими лучами стучится сквозь приоткрытую дверь балкона, проникая через легкий светлый тюль в комнату. «Ничего не понимаю», — он поднимает руку вверх, словно пытаясь ухватиться за что-то. Широкий длинный рукав кофты, которую он нашел где-то в шкафу, скользит вниз, оголяя предплечье. Синий браслет, опоясывающий тонкое запястье, излучает приглушенное свечение. Встряхнув рукой, перед ним появляется небольшое голографическое окно, где вместо даты и времени виднеются лишь пропуски. «Ну, и что мне с этим делать? — Скарамучча тихо вздыхает и смахивает экран блокировки. — Сети нет, ничего не работает… Если бы это была какая-то игра, она не отображала бы имплантат же?» — фыркнув, он снова встряхивает рукой, и голограмма исчезает. «Найти что ли что-то, чем можно будет прикрыть это? Хоть некоторые уже и видели...» — взгляд задерживается на браслете. Тихий стук и поскрипывание двери вырывают его из мыслей. Скарамучча резко вскакивает на кровати, одернув рукав, и оборачивается на звук. — А, это Вы, — он окидывает Альбедо взглядом. — Доброй ночи, юноша. Медик тоже переоделся, хоть выбираться из уже родной военной формы ему было крайне некомфортно. В шкафу он подобрал под себя нечто, что напомнило ему пижаму в больничной палате, но ему неважно. Спать в таком удобно, а утром он вновь нырнет в форму. Быстро вытерев влажные волосы, он уложил полотенце на подоконнике и отошел к постели. Взгляд изучающе обводит спальный комплект: одно тёплое одеяло, две объемные подушки, покрывало и сложенный в ногах плед. — Отлично, этого хватит, чтобы постелить на полу, — он забирает одну из подушек и бросает на пол. — Даже слишком хорошие условия получатся. — Вы собираетесь спать на полу, когда здесь огромная кровать, которая и троих вместит? — Собирался, да. Вы заставили меня задуматься. — Я, вроде, не настолько широкий, — усмехнулся. Скарамучча отсаживается к стене и, поджав колени, укладывает на них голову, не сводя с Альбедо изучающего взгляда. — Справедливо. Бросив подушку обратно, Альбедо усаживается на край кровати. — Вы почему не ложитесь? — Не спится, — фыркает. — А Вы спать? — Как только принял душ, желание спать сразу отпало. — Понимаю. Вроде сутки не спали, по лесу походили, а спать все равно не хочется. Может это нервное? — криво усмехается тот. — Вполне возможно, — Альбедо укладывается на спину, уперевшись взглядом в потолок. — Всё ещё считаете это игрой? — Хотелось бы, но меня очень много всего напрягает. Так быть не должно, и это странно. А Вы что думаете? — Я бы подумал о массовой галлюцинации, контузии или ещё что, но слишком много не сходится. Погодите, Вы сказали, что Вам хотелось бы, чтобы это была игра? — Да. Потому что это означало бы, что я по итогу очнусь дома в кроватке с уведомлением о зачислении зарплаты, — пожимает плечом. — Но мое понимание «игры», думаю, отличается от Вашего. — Если подумать, то какая-нибудь «игра будущего» и вправду звучит, как самое логичное объяснение. — Хотите сказать, что согласны с моей теорией…? — склоняется вперед, заглядывая медику в глаза. — Нет, лишь говорю, что она выглядит наиболее логично. По крайней мере, в ней нет богов, мистики, демонов и прочего. Уши и хвост заставили меня верить в то, что Тигнари из будущего. А раз он из будущего, то и Вы, юноша, вполне себе тоже можете быть из будущего относительно меня. — А Вы в Богов и прочее не верите, да? — он отклоняется обратно. — В моменты отчаяния я был готов уверовать во что угодно. Но так — нет, не верю. — Такое часто бывает? — Пожалуй, это было один раз. Наверное, я тогда находился на стадии «торга», вот и договаривался с высшими силами, — усмехнувшись, он повернулся набок, оказываясь лицом к лицу со Скарамуччей. — Если это и правда игра, значит, в ней один главный герой? — Раз Вы живы, получается, договориться получилось? От чужого взгляда почти физически веет холодом. В лучах лунного света голубые глаза кажутся хрустальными. От их тяжелого и строгого взора хочется спрятаться, но вместо этого Скарамучча продолжает с интересом рассматривать. — Полагаю, что в ней один главный герой. — И, наверное, это Вы? — У меня нет других вариантов, — пожимает плечом. — Эгоистично, да. Но каждый человек эгоист и верит только себе и своим убеждениям. — Получается, меня не существует? — Ну, здесь же Вы есть. «Почему npc такие странные… Не могу же я просто в лицо ему сказать «да». К тому же, если рассуждать, то в цифровом пространстве-то он существует, — Скарамучча хмурится и отводит взгляд в сторону. — И почему до сих пор ему ошибку не выбило, что он так спокойно об этом говорит. Но если это не игра, то я где…?» — А что происходит с подобными мне «персонажами», когда главный герой покидает игру? — Просто отключение, а дальше пустота, наверное. Я как-то об этом не задумывался. — Тогда у меня вопрос. Если это действительно так. Если все мы, кроме главного героя, ненастоящие, созданные людьми будущего, тогда зачем эти «люди будущего» дают нам возможность чувствовать? Это просто садизм какой-то или почему? — «Чувствовать» в плане физической нагрузки и боли? — И физической в том числе. — Я не знаю, — он сильнее сжимает простыню, притупив взгляд. — Это и есть первое, что меня напрягает. Обычно в играх боль от ранений сводят к нулю, иначе можно было давно умереть от болевого шока. — «Ненастоящие» тоже могут умереть? — В смысле? — Ну, если я ненастоящий, то не могу умереть от болевого шока, правильно? Да. Тогда можно не сводить боль к минимуму. Но зачем она мне вообще? — Хороший вопрос, — поднимает взгляд на Альбедо. — А мне зачем? Если я случайно выпаду с окна и умру? — тихо усмехается. — Интересно, я очнусь здесь же или у себя? Проверять не очень хочется. — Вы тоже чувствуете боль? Но ведь Вы себя нигде не ранили, нет? Или у Вас болит что-то иное? Внутренние органы? Пусть и не моя специализация, но я мог бы Вас прощупать. — Каждый раз, когда я оказываюсь в какой-то игре, я всегда проверяю болевой порог. Это привычка, — вытянув руку вперед, он приподнимает рукав спальной кофты. — Вот, — на тонком предплечье виднеется неглубокий порез подсвечиваемый голубоватым светом от браслета на запястье. — Я же тогда говорил, что будет больно, когда Вы собирались себе нож вонзить. — Но если я ненастоящий, почему больно? — Не знаю, — устало выдыхает Скарамучча и прикрывает руку, подтянув ее к себе. — Поломанный мир какой-то, — фыркает. — Я не особо это всё понимаю, но Ваша теория импонирует мне больше, чем чья-либо. — Разве? Это неожиданно. — А чья? Думаете, мы в Аду? Это звучит сомнительно. — Тигнари говорил про перемещение во времени. Возможно, это тоже стоит рассмотреть. Но в моем понимании для такого проекта надо было просто брать кого-то одного и закидывать куда-то, — юноша укладывается на спину. — А это что? Хрень какая-то. — Перемещение во времени? Я в такое не верю. Наша жизнь не написана, а времени и вовсе не существует. — Времени не существует, и это все лишь попытки людей систематизировать хаос, в котором они живут, чтобы хоть немного ориентироваться во всем этом? — усмехается. — Да, верно. Вы считаете иначе? — Нет. Но мне нравятся сказки о параллельности временных линий. Гипотетически это довольно интересно, но по факту ничего связанного с реальностью. — И в параллельных временных линиях люди тоже воюют, — Альбедо поворачивается на спину и устремляет взгляд в потолок. — Люди всегда все разрушают. — Стремление к разрушениям, видимо, всегда будет у людей. Это даже грустно. — Очень грустно. Даже в будущем люди не научились жить в мире. Получается, никакой «эволюции». — Эволюция разве не о том, что выживает сильнейший? Вот и пытаются доказывать всем и вся. — Это естественный отбор. — А, точно, — кивает. — Мне всегда казалось, что это идет бок-о-бок. Ты выживаешь, приспосабливаясь, так и эволюционируешь. Хотя в мое время уже, кажется, процесс деградации. — Если люди так и не научились решать проблемы словами, то — да. У нас у всех деградация. — Ну, деградировать надо ведь еще относительно чего-то. Технологии развиваются, сами по себе люди только тупеют, а разговаривать, чтобы решить проблему, так никогда и не научатся. — И какой он, мир будущего? — Что именно Вас интересует? — Всё? Ну, всё, что я могу понять. — Запрос у Вас, однако, доктор, — усмехается. — О, у нас нет врачей как таковых. Доктора контролируют результаты отчетов устройств, так скажем. По сути всю работу выполняют машины. Они же и назначают препараты и проводят операции. — Машины? Роботы? — Да, так будет точнее. — А что насчет скорой помощи? — В каждом доме есть медпункт с подобными роботами для оказания помощи. Но если что-то серьезное, то везут в больницу просто, — пожимает плечом. — Обычно система фиксирует изменения организма и при необходимости сообщает человеку о том, что стоит обратиться. — А если человеку на улице стало плохо. Никто не окажет первую медицинскую помощь? Получается, будут ждать, пока подойдут ближайшие роботы? — Да, — спокойно отвечает. — На улице много таких пунктов. К тому же, система предупредит, что человеку стоило бы подойти к пункту ближе. — Но как? Человек может что-то есть и подавиться. У него может случиться тепловой удар, резко подскочить давление. Есть ведь вещи, которые невозможно предсказать? — Это же просто несчастные случаи? — поворачивается к Альбедо. — Я не совсем понимаю, как это работает, потому что не вникал в это все. — Просто, если проходящий мимо человек окажет базовую немедленную помочь, то человек выживет. Я об этом. Несчастного случая можно избежать. — Справедливо, — кивает. — Не задумывался об этом, потому что не было необходимости. — Мир будущего, каким описываете его Вы, мне не нравится, — он переворачивается набок и вновь оказывается лицом к лицу со Скарамуччей, — а Вам? — Мне тоже. Пусть все миры, в которых я бывал, ненастоящее, но в них намного интереснее, чем в обычной жизни. — Вы что-то вроде путешественника по мирам? Как в книгах научной фантастики? — Можно и так сказать, — тихо смеется. — Моя работа тестировать такие игры. Каждый раз как будто проживаешь маленькую жизнь, пускай и не свою. — И сейчас тоже очередная игра? — Не знаю, — отворачивается, устремив взгляд в потолок. — Почему тогда у меня нет никакой определенной роли тут? Обычно это сразу понятно. — И какова обычно Ваша роль? — Каждый раз по-разному. По персонажам всегда понятно кто и что должен делать, кто твой враг или друг, а тут, — вздыхает. — Ничего не понятно. — Удобно. В жизни никогда не знаешь, кто воткнет нож в спину. — Тут тоже. А с такой чувствительностью будет еще и очень больно. Что-то меня это все больше напрягает. — Пока мы в одной команде, я прикрою Вашу спину, юноша. — Спасибо… — Скарамучча укладывается на бок, заглядывая в голубые глаза. — Я тоже постараюсь. Ну, если я смогу чем-то помочь. — Уверен, что сможете. Хоть изначально Вы и показались мне глупым и бестактным, сейчас я думаю, что ввиду неких обстоятельств, Вы один из самых умных среди всех. Конечно, в бою не всегда побеждает ум, тем не менее. — Я думал, Вы меня там на месте и убьете, — нервно усмехается. — Кхм, неожиданно, что у Вас сейчас сложилось такое мнение. — Я вспылил. И, конечно, я бы ни за что не ранил невиновного. Да и вообще, будучи врачом, мне тяжело было стрелять в людей, даже когда от этого зависела моя жизнь. Я ведь не на это учился. Кхм, еще раз приношу свои извинения. — Все в порядке. До войны, получается, Вы были просто врачом? — Я не успел побыть просто врачом. Ну, если только считать, сколько лет я и учился, и работал, практику проходил, то — да. Но как только я наконец выпустился, началась война. — С трудом представляю, как раньше вообще определяли болезни. Просто по виду? А оперировать так вообще, — хмурится. — Долго, наверное, этому учиться? — У меня это заняло суммарно почти девять лет. Думаю, долго? А определять болезни там по анализу крови, например. Конечно, по внешнему состоянию тоже, по симптомам, которые пациент описывает. В общем, много всего есть, что поможет врачу определить болезнь. К слову про «оперировать», я как раз хирург. — Я живу всего лишь в два раза дольше, чем Вы учились, — он неловко усмехается. — Это получается, Вы умеете оперировать без помощи устройств… Ну, в смысле, руками, аха. Звучит жутко даже. Вам не страшно? — Оперировать, осколки доставать, шить… да, вот такое всякое могу. Нестрашно, а что в этом страшного? Все мы внутри плюс-минус одинаковые. — Насмотрелись уже на внутренние миры людей? — перевернувшись на живот, он приподнимается на локти, заглядывая медику в глаза. — Для меня это жутко, ну, и как-то мерзко. Копошиться в людях. — С другой стороны, это спасает людям жизни. И, если честно, это ни разу не мерзко. Вам никогда не было интересно посмотреть, что там, — он протягивает руку с бинтом вверх, — внутри раны или просто? — Справедливо, конечно, — переводит взгляд на протянутую руку. — Я на свои, в целом, насмотрелся, если Вы говорите, что все мы одинаковые, — он опускает голову ближе. — Но я могу и по-другому на это все посмотреть. — Я сказал «плюс-минус одинаковые». На свои? У вас были ранения? — Ранениями это не назовешь. Так, царапины, — отмахивается. — А чем можем отличаться? — От банального жира до расположения внутренних органов. Они могут быть смещены, могут быть зеркально расположены, могут быть не зеркально, но сердце справа. Кроме того патологии всякие, органы на вид тоже бывают разными. Опять же, от жира, который иногда начинает как бы нарастать на внутренних органах, до заболеваний, которые влияют на внешний вид органов. — Жуть, — хмурится. — Как в этом всем вообще можно разбираться? Звучит очень и очень сложно. Не задумывался о том, что у докторов раньше была настолько сложная работа. — Отчасти, раз не задумывались, то необходимости не было. Это радует. Надеюсь, в больнице Вы были не частым гостем? Как в будущем у людей дела с иммунитетом? — Аха, — Скарамучча укладывается спиной на кровать. — С иммунитетом так себе, несмотря на то, что лекарства есть почти от всего. Но я крайне редко выхожу на улицу, поэтому болею не часто. — Этот смешок будто бы должен сказать мне, что в больнице Вы всё же относительно частый гость. — Было в детстве, — фыркает. — Сейчас все нормально, так что неважно. А у Вас должно быть сильный закаленный организм? Как минимум, спать на земле и не заболеть, это сильно. — Возможно. Скорее, как Вы точно подметили, выживает сильнейший. Пришлось выживать. Организм приспособился. Не любите больницы? — Ненавижу, — он подминает одеяло под себя, укладываясь набок, и вновь заглядывает медику в глаза. — Здешние условия для Вас комфортные? — Более чем. Я переживаю о своих товарищах, но понимаю, что переживаниями делу не поможешь. А для Вас? — Такое себе, но выбирать не приходится. Из Ваших рассказов понимаю, что могло быть и хуже. У Вас много людей, о которых Вы переживаете? — Мои родители, мой брат, малышка Кли, боевые товарищи. Как-то выходит много. А у Вас? — Действительно много. У меня… Возможно, мать, но ей как-то давно на меня все равно, что взаимно. И все получается. А Вы старший в семье? — У меня брат-близнец. Из нас двоих он старший. И младшая сестра. Приёмная. — Близнец? Ого. Эм… Он вместе с Вами на фронте? — Если честно, то я не знаю. Я не получал от них писем последние полтора года. Когда до меня в последний раз дошло их письмо, они все были вместе, то есть, он не был на фронте. А Вы, юноша? Не ладите с мамой? — Не лажу. Она сначала уехала в другую страну по работе, потом просто не вернулась. Так что я уже года четыре, наверное, с ней не разговариваю. — Четыре? Вам разве не восемнадцать? Вы с четырнадцати лет живете один? — Да, а что не так? — Нет, ничего, просто показалось, что это очень рано. С другой стороны, на фронте встречались и совсем дети. Ну, как на мой взгляд. В жизни всякое бывает. И по маме Вы не скучаете? — Не скучаю. Я привык, что всегда один. Почему дети на фронте? — На мой взгляд — дети. Потому что кому-то нужно было родину защищать. Если задуматься, то, может, я и умер уже? Это тоже звучит логично. Была-была война, а потом каким-то образом я очнулся тут. Ну, и все мы. — Война в ваше время звучит правда страшно. Если Вы умерли, тогда все здесь мертвы? — Загробный мир я представлял не так, конечно, — усмехнулся. — Вы слишком юны, чтобы умирать, так что, надеюсь, я просто «ненастоящий человек» из какой-нибудь игры. — Не моложе некоторых здесь, — ведет плечом. — А как Вы представляли загробный мир? — приподнявшись, он подпирает ладью щеку. — Рай или ад и все в таком духе? — Думаю, никак. Я всегда был уверен, что за смертью нет ничего. А Вы? — Аналогично, — кивает. — Но я как-то проходил игру, где были ангелы и демоны. Как две воющее расы, и получается, у них свои измерения, как рай и ад. Было прикольно. — И куда они попадали после смерти? Хорошие демоны становились ангелами? — Нет, там изначально было как два мира. Ну, ангелы в раю, демоны в аду. И какие-то супер крутые ангелы или демоны вообще бессмертные, а про простых не знаю. На моих глазах там никто не умирал. — А Вы кем были? — Послом от демонов, — усмехается. — Надо было договориться о перемирии. Договорился по итогу. — Хорошо было бы иметь такого посла. — Аха, не с первого раза, конечно, но главный квест прошел. Зато можно сказать, есть небольшой опыт в переговорах. — Главный… что? — Квест — это как главная цель или задача, которую надо сделать, чтобы пройти игру. — А когда «проходишь игру», то что потом? — Альбедо подпирает голову, следуя примеру Скарамуччи. Впервые с момента, как он очнулся здесь, он чувствует заинтересованность, и она отлично отражается в его взгляде. — Зависит от игры. Если открытый мир, то есть несколько больших локаций, и можно ходить куда хочешь, то можно вернуться после прохождения, побегать, посмотреть на красивые места. Если суть игры в определенной задаче без каких-то побочных сюжетов, то если зайти еще раз, она просто начинается заново. — То есть, теоретически, если Вы пройдете вот эту вот игру до конца, а потом вновь откроете ее, она начнется с начала? — Я не знаю? Пока не понятно даже какая цель здесь, — пожимает плечом. — Но скорее всего, да. — Тогда, надеюсь, наше второе знакомство начнется не с того же, с чего началось первое. — Не начнется, — бубнит, роняя голову в подушку. — Что это значит? — В смысле? — переводит взгляд на Альбедо. — Я не понял, что Вы имеете в виду. — К тому, что если буду перепроходить эту игру, не буду вести себя так опрометчиво. — А можете рассказать мне побольше об этих… «ненастоящих людях». Как они себя ведут? Ну, то есть, они ведь ненастоящие, тогда зачем и почему они делают то или иное действие? — Чтобы помочь герою, привести его к цели. Но обычно они не интересуются своим происхождением. — А они могут делать всё, что захотят? Или только какую-то определенную задачу? — По сути просто выполняют определенную задачу. Иногда их реакция может отличаться, если поступить условно «неправильно», что отдалит героя от цели. Если так говорить, у них не должно быть каких-то своих желаний, потому что все прописано программой. — Как будто бы роботы, которых инженер научил делать только что-то определенное? — Можно сказать, да. — А есть что-то, что такие ненастоящие люди ни за что бы не сделали? — Не стали бы расспрашивать об этом… — Значит, я всё-таки настоящий? — Уже склоняюсь к тому, что да. И вообще, разговаривать об этом с Вами странно. — Почему странно? — его взгляд становится ещё более заинтересованным. — Потому обычный человек давно бы меня прибил за то, что я назвал его ненастоящим, а Вы об этом так расспрашиваете. — О чем Вы, юноша? Я впервые увидел оборотня, здесь нет солнца, только неизвестная мне звезда, все люди вокруг странные, контуженный солдат и молящаяся дама, а выхода из леса будто бы нет. То, что я могу быть «ненастоящим» беспокоит меня меньше всего. — Аргумент, конечно, — он укладывается на кровать, приподняв голову, чтобы видеть лицо Альбедо. — Но если рассматривать с Вашей точки зрения. Вы живете целую жизнь, а потом Вам просто говорят, что этого всего на самом деле нет. Разве не оскорбительно? — Оскорбительно. За это я и приложил Вас к столу. Ваша манера речи была оскорбительной. Говорить подобное таким высокомерным и нахальным тоном? Вот это оскорбительно. А рассматривать такое как один из возможных вариантов, говоря с «не человеком» на равных, это не оскорбляет. — Справедливо… — он подтягивает одеяло выше, отводя взгляд. — Оправдываться не буду, было правда интересно, как на это отреагируют. Оказалось, как обычные люди. — Насколько я понимаю, вот эти вот ненастоящие люди не могут ослушаться программу, которую в них вкладывает инженер, да? — Да, потому что банально не знают как. Если говорить о более сложных программах, то они, наверное, могут, но обычно ставят блокировку. Если этим сложным программам объяснять, что они программы, они просто ломаются и дают сбой. — Раз я ничего не даю, значит что-то в размышлениях об игре неверно? — он укладывается на спину и смотрит в потолок. — Рука всё ещё болит. В глубине души мне страшно от того, что я не держу ситуацию под контролем и не знаю, как дела у моей семьи. Люди жестоки, если заставляют созданных ими роботов чувствовать такое. — Это меня и удивляет. Программам не прописывают чувства, потому что это бессмысленно. Прописывается реакция, как эмоции, которые нужно «отыграть», ну, и реплики. Но сама по себе чувствительность нет. — Выходит, я всё-таки живой. Ну, насколько это возможно. Как и все в этом доме, я полагаю. Значит, всё-таки загробный мир? — Живой в загробном мире? Может что-то по типу «чистилища»? — Я не очень в этом разбираюсь, но, кажется, та святая дева явно должна быть не с нами, если мы все мертвы. — Думаете, ей в рай? Может, все-таки грешила, поэтому и здесь, — Скарамучча роняет тихий смешок в подушку. — Недомолилась, получается, — Альбедо повернул голову. — Раньше, кажется, религия была популярна? Может места в раю закончились, поэтому в моем времени она давно опровергнута, чтоб всех просто в ад? — улыбается, переводя взгляд на медика. — Эх, надо было молиться, получается. — Я пробовал однажды. Но я всё ещё тут. Хотя, может, одного раза мало. Юноша, предлагаю начать прямо сейчас. — О, а Вы знаете как? Это сколько раз надо помолиться тогда, чтобы выйти отсюда? Раз даже преподобная еще тут, — усмехается. — Нужно сложить руки в молитве, вот так, а затем читать любую известную молитву. Либо просто обращаться к Богу. Единственная молитва, которую я знал, это «Ангел Господень», так что её и читал. Хоть это и не совсем правильно, кажется. Ну, и просто разговаривал. Знаете, всякое там «Angelus Domini nuntiavit Mariæ, Et concepit de Spiritu Sancto» и всё такое, — он рассматривает лицо юноши, которое едва ли может различить в темноте. — Но — да, раз даже Сестра Барбара тут, то мы за всю жизнь столько на намолимся. — Credo in Deum, — прикрыв глаза, он складывает руки и поднимает голову. Рукава пижамы скользят вниз, оголяя предплечья, и голубоватое свечение тускло озаряет запястья и шею. — Ой, — Скарамучча быстро одергивает ткань, прикрыв браслеты. — Кхм, интересно, сколько мы здесь будем торчать? — Это тоже какие-то штуки будущего? — заинтересованный взгляд зацепился за шею. — Вот эти синие вставки? Да. — Можно посмотреть поближе? Никогда подобного не видел. — Смотрите, — он вытягивает руку вперед к Альбедо, оставаясь лежать на спине. Получив разрешение, медик усаживается на кровати и берёт руку Скарамуччи в свою. Голубые полосы опоясывают запястья и тянутся выше по всей руке. Изначально внимание привлекла именно шея, так что её он тоже намерен изучить. Чуть задрав рукав чужой одежды, он ведет пальцами по светящейся полосе. Она не ощущается, как что-то инородное или чужое, не принадлежащее телу Скарамуччи, что вызывает ещё больший диссонанс. Взгляд голубых глаз вновь зацепился за шею. Приняв для себя более удобное положение, Альбедо просто навис над юношей, который замер, будто не дыша, вжимаясь спиной в постель. Пальцы медика медленно и почти невесомо касаются его шеи. Их движения нежные и осторожные, словно они исследуют каждый миллиметр кожи. — Это выглядит так… эстетично, — он смотрит в глаза Скарамуччи. Едва заметное касание очертаний этого странного «ошейника», создают ощущение электрических разрядов, пробегающих по позвоночнику юноши, вызывая мурашки. Кожа кажется бархатистой и нежной. Альбедо проводит мягкими подушечками пальцев по линии шеи, что создает чувственный контраст между холодом его рук и теплом чужой кожи. Из-за этого перепада температур или нет, но дыхание Скарамуччи сбилось, а сердце гулко ударило в грудь. — Какое у него практическое применение? — так и нависая над юношей, спрашивает медик. — Много всего… — Скарамучча замер, не смея шевелиться. — Например, отслеживает состояние здоровья, фиксирует показатели всякие, — тихо отвечает, глядя в голубые глаза. — И что он делает с этими показателями? — медик проводит пальцами по чужой шее, скользя немного ниже и продолжая, как завороженный, рассматривать неизвестное для себя. — Помогает следить за здоровьем. Если какие-то показатели не в норме, то сообщает об этом… — рвано вздыхает и чуть отклоняет голову в бок, предоставляя тому больший обзор. — Выглядит завораживающе. А как оно ощущается? — он склоняется ниже, желая поближе рассмотреть, и его светлые волосы касаются щеки Скарамуччи. — Просто никак, — от шумного выдоха светлые пряди легко качнулись, щекоча кожу. — Первое время немного ощущалась тяжесть, но потом привык. — А, это у всех людей такое? — На руках у всех, потому что это необходимость. Остальное по желанию. — А у Вас на руках и шее? Или есть и ещё где? — он опускает голову, смотря на ворот. — Есть, — юноша мелко вздрагивает. — Но я не хочу показывать, — рука ложится на грудь, сжимая ткань рубашки. — Я не буду настаивать, — Альбедо так и замер, нависая над ним. — Знаете, как художник, не могу не заметить глубины Ваших глаз. Из-за этого свечения они кажутся ещё более интересными. — Вы художник? — Скарамучча с интересом заглядывает в чужие глаза. — А как…? — То есть «как»? — Получается, Вы умеете рисовать? Ну, в смысле сами, — вздыхает. — Я не понимаю, как это. — Умею, — он отклоняется назад. — Хотите посмотреть? — Хочу, — тот приподнимается на локтях, склоняя голову вбок. — Сейчас? — Если не уснете, можем и сейчас. — Это долго? Мы тогда вторые сутки не будем спать. — Быстрый портрет карандашом займет минут пятнадцать-двадцать. Это много? — Нет. А есть разница, как рисовать? — Конечно, есть. Красками долго, карандашом быстрее, но более просто? Если можно так сказать. Он встаёт с кровати, поджигает свечу и усаживается на пол. Из кармана военной формы, что висит на стуле, он достал маленький блокнот и карандаш, и принялся рисовать. Его рука двигается уверенно и аккуратно, создавая очертания лица юноши. Каждая линия продумана, каждое движение точно. Он рисует тонкие брови, гладкие, словно шелк, волосы, которые спадают на лоб, обрамляя лицо. Линии соединяются, создавая утонченные черты, каждая из которых подчёркивает эстетику и хрупкость юноши. Глаза на портрете — это центральный элемент, который сразу же привлекает внимание. Большие, выразительные, они смотрят прямо на зрителя, словно раскрывая душу Скарамуччи. Их глубокий взгляд, полный меланхолии и невинности, напоминает глаза куклы, добавляя ещё больше очарования и загадочности образу. Альбедо тщательно прорисовывает каждую деталь, стараясь передать все эмоции, которые прячутся в этих глазах. Взгляд юноши на бумаге кажется живым, будто он вот-вот заговорит. Линии плавно переходят к остальным чертам лица, показывая худощавое, но элегантное строение. Угловатые скулы, тонкий нос и чуть приоткрытые губы создают впечатление хрупкости и нежности. Художник добавляет последние штрихи, акцентируя внимание на тонкой шее и изящных плечах юноши. Завершая портрет, он передает записную книжку Скарамучче: — Вот так вот. Подползая к краю кровати, Скарамучча завороженно рассматривает протянутый ему рисунок. Подушечки пальцев невесомо пробегают по краю плотной бумаги, не касаясь самого портрета. Страшно что-то испортить, случайно размазать аккуратную тонкую линию, создающую образ. Каждый штрих выполнен настолько живо, что, кажется, от увиденного у него едва не перехватывает дыхание. В голове никак не укладывается, как такое возможно. Видеть настоящий рисунок, нарисованный рукой человека, ощущается чем-то нереальным. Кончики пальцев едва заметно дрожат от волнения, словно он держит самую драгоценную вещь в мире. Скарамучча с трудом отрывает взгляд от портрета и переводит его на Альбедо, глупо хлопая глазами. — Это… — он снова смотрит на рисунок, не в силах подобрать слов. Ощущая странный трепет, юноша склоняется к блокноту, вновь изучая плавные линии. Человек, изображенный на портрете, смотрит на Скарамуччу так, словно тот заглянул в зеркало. Однако, что-то неуловимое во взгляде дает понять, что это все же рисунок. — Очень красиво… — он с осторожностью смотрит на медика. — Можете полистать эту книжку, там много всякого разного. Сестра, мама, друзья, пейзажи… правда, у меня с собой только карандаш и иногда — уголь, так что все рисунки либо черные, либо синие. — А чем еще рисуют? — Скарамучча с интересом рассматривает рисунки, останавливаясь на каждом. — Да всем, что оставляет следы. Карандаши, ручки, краски, пастель, мел, уголь, тушь… да чем угодно, в принципе. — Вы умеете всем вот этим? — поднимает изумленный взгляд на Альбедо. — Пробовал не всем, но, думаю, смог бы разобраться. Хотите, могу и Вас научить чему-то? — Хочу, — он перелистывает блокнот на пустом развороте, и тихо вздыхает. — Звучит сложно, но я хотел бы попробовать. — Прямо сейчас? Кто-то собирался спать. — Точно, — неловко усмехается, передавая записную книжку владельцу. — Значит, завтра, — оставив блокнот на столе, он укладывается на кровать лицом к Скарамучче. — Спокойной ночи, юноша? — Хорошо, — тот роняет голову на подушку, подтянув плед. — Доброй ночи.