Der Fehler

Элли на маковом поле, лампабикт — Где ты?

1917 год. Париж дрожит от тяжёлого дыхания войны. Небо низкое, надломленное, словно израненное снарядами и дымом, а по улицам — несмотря на страх и усталость — продолжают идти люди. Женщины в длинных пальто и шляпках держат под руки мальчиков в матросках, а солдаты в форме спешат на вокзалы или возвращаются, сжавшись от сырости и вымотанности. Повсюду — афиши с лозунгами, пепельные стены домов, окна, заклеенные крест-накрест бумагой. Париж жив, но дышит медленно, осторожно, будто на грани. Альбедо идёт по этим улицам. Его шаги не слышны, одежда не колышется на ветру, и ни один человек не оборачивается ему вслед. Он — призрак. Призрак в собственном городе, в своём времени, которого уже нет. Мир вокруг полон звуков, запахов, движения… и в то же время он страшно далёк, словно за стеклом. Он возвращается домой. Родная улица почти не изменилась. Только двери теперь укреплены тяжёлыми замками, а ставни — заперты. Пыльное стекло поблёскивает в сером свете, и кто-то вывесил чёрную ленту на балконе — в этом доме, кажется, недавно кто-то умер. «Но ведь никто из них не был на войне, разве нет? Неужели, я…?» Он проходит сквозь дверь. Внутри — тишина. Мебель покрыта простынями, воздух пахнет затхлостью и давно не горевшими свечами. Сквозь щели в ставнях пробиваются узкие полосы света. Стены, которые он когда-то рисовал мелом, теперь выцветшие. Книжные полки на месте. Стул, на котором всегда сидел, — тоже. Здесь всё будто замерло, ожидая его. И в то же время — отвернулось. Он идёт по комнатам. Тихо. Без цели. Просто смотрит. На старое зеркало, где больше нет отражения. На полки, где пылятся книги о звёздах и медицине. На трещину в углу потолка — она всё ещё здесь. Он входит в свою спальню родителей. Ложится на кровать, не касаясь её. Просто смотрит в потолок. Мир живёт без него. Но он всё ещё здесь. Где-то за окном раздаётся глухой звук — артиллерийский выстрел. Дом чуть дрожит. Альбедо закрывает глаза. — Я вернулся домой… Альбедо лежит, не касаясь матраса, словно тень. Взгляд его устремлён в потолок — тот самый, который он знал с детства. Побелка на нём теперь потрескалась, но узор всё тот же. Когда-то они с братом придумывали, что в этих трещинах живут драконы, корабли, целые страны. Они смеялись, указывая друг другу на выдуманные контуры, соревновались, кто найдёт самую странную фигуру. Он помнит, как хрипло хохотал брат, уткнувшись в подушку, чтобы не разбудить родителей. Сейчас — тишина. Ни шагов, ни дыхания рядом. Никого. «Вы переехали, да? Вот почему письма перестали приходить… Вы думали, что я умер, и переехали? Ведь так? Так же? Вы ведь живы, да? Мам… пап… брат… вы же живы…?» Он лежит на кровати, что когда-то принадлежала родителям. На прикроватной тумбе всё ещё стоит фарфоровая лампа с голубыми цветами — потускневшая, облупленная. Книжка со сказками на ночь — та самая, в красной обложке — до сих пор на полке. В этой комнате их голосами когда-то заполнялось всё. А теперь — пусто. И в этой тишине, медленно, беззвучно… текут слёзы. Они не дрожат, не срываются рыданиями. Просто катятся по щекам, как будто внутри него сломалось ещё что-то, и теперь оно уходит — последнее. Он не стирает их. Не двигается. Только дышит, и то — не слышно. О чем бы ни думал, что бы ни вспоминал, о чем бы ни сожалел, — слёзы продолжают идти. Молча. Словно он плачет за всё сразу: за дом, за брата, за Скарамуччу, за себя. За то, что всё ушло. А он остался. «Дневник, да? Я говорил тебе, что буду вести ежедневник… вот так просто лгал…» — Ненавижу… — шепчет, хоть его никто и не услышит. — Как же сильно я себя ненавижу. «Я не понимаю, правильно ли поступил… не знаю, что ещё мог сделать… Не знаю, был ли другой выход? Я… хочу вернуться туда… хочу вернуться к нему…» — Мам, — он поворачивает голову на лампу, — я полюбил другого мужчину. Наверное, ты сейчас ударила бы меня, да? Конечно… Сказала бы, что я позорю вас… Я бы очень хотел, чтобы ты это сделала… «Кто-нибудь… Хотя бы кто-то… я действительно остался один навечно…? Навсегда в тишине…» Он пролежал так очень долго. Дни сменяли друг друга, но для него не существовало ни утреннего света, ни ночной тьмы — только серый полумрак старой спальни, где плотные занавеси пускали внутрь лишь тусклые отблески улицы. Мир жил своей жизнью за окнами, гудел войной, шёлковыми подолами женщин, шагами спешащих солдат, криками газетчиков… а он — лежал. Иногда казалось, что он засыпает, хотя призракам сон ни к чему. Это было нечто иное: туман, забвение, соскальзывание в пустоту, где не было ни образов, ни звуков, ни воспоминаний — только вязкое молчание. Он тонул в нём, будто в тёплой грязи, исчезая сам для себя. А потом вновь открывал глаза, и потолок всё так же встречал его трещинами. Те же, в которых некогда прятались драконы. Он не знал, сколько времени прошло. Часы молчали. Стук сердца — отсутствовал. Были только мысли. Мысли текли, как вода сквозь пальцы. Он перебирал их — обрывки разговоров, образы лиц, тепло чьих-то рук. Мгновения, когда кто-то звал его по имени, и он отзывался. Моменты, в которых он смеялся. Где любил. Где ошибался. Где терял. В этом забытье он слышал голос Скарамуччи, как будто сквозь воду: насмешливый, тёплый, колкий, живой. Иногда — голос брата. Шепчущий, как ветер. Он не вставал. Не пытался выйти из комнаты. Потому что знал — за дверью ничего не будет. Всё, что осталось, — здесь. В этой комнате, в потолке, в пыли на книжной полке. В нём. И он продолжал лежать. Порой проваливаясь в сон, который ему не нужен. Порой пробуждаясь, не зная, зачем. Вот уже и война закончилась. Улицы Парижа вновь наполнились музыкой. Ветер разносит запах свежего хлеба, и женщины в цветастых платьях смеются под окнами, болтая с солдатами, вернувшимися с фронта. Флаги свисают с балконов, газеты кричат о мире, о переменах, о будущем. Город оживает — дрожит, как земля после долгого ливня. Всё начинается заново. Но в этой спальне на втором этаже старого дома время всё ещё стоит. Альбедо лежит там же. На той же кровати. В той же позе. Смотрит в потолок. И молчит. Он знает, что снаружи что-то происходит — ощущает изменения, слышит отдалённый шум улицы, детский смех, гудки автомобилей. Порой даже сквозь занавеску проникает золотой свет — не тот, что до войны. Тот чище. Теплее. Но он не реагирует. Он всё ещё здесь. Неподвижный, прозрачный, забытый. Сколько прошло времени — неделя, месяц, год? Он не считает. Не может. Да и не хочет. Иногда кажется, что он мог бы встать. Мог бы пройтись по дому, снова потрогать перила на лестнице, снова взглянуть в зеркало в прихожей. Мог бы открыть окно и вдохнуть весну — как тогда, в юношестве, когда он вернулся с учёбы и впервые понял, что Париж пахнет не только книгами, но и жизнью. Но всё это — только мысли. Они проходят, не задевая. Как и всё теперь. Альбедо просто лежит. Смотрит в потолок. Там всё ещё трещины. Драконы. И где-то — очень глубоко — всё ещё тепло от чужих рук. Но их нет. Как нет войны. Как нет его самого. . . . Дом продали весной через два года, когда Париж утопал в цветах. Старая вывеска была снята, окна отмыли от пыли, шторы заменили на свежие. В комнаты, полные забвения, вошли новые голоса — звонкие, живые. Смех детей эхом прокатился по лестнице, где раньше звучали шаги мальчиков с книгами под мышкой. Здесь снова начали жить. Альбедо не мешал. Он молча вышел за порог и спустился во двор, где когда-то цвели фиалки под окнами кухни. Трава теперь другая, земля — чуть промёрзшая, и воздух не такой, как прежде. Но он не жаловался. Просто сел. Прислонился спиной к стене, обнял колени, уткнулся подбородком в колени — и застыл. Он ждёт. Проходят годы. Люди приходят и уходят. Мальчик с бумажным змеем. Женщина с корзиной яблок. Мужчина в форме. Девочка с котёнком. Лица мелькают, растворяются, забываются. Но каждый раз, когда кто-то приближается, Альбедо поднимает взгляд. Смотрит внимательно. Вглядывается. Сердце — если бы оно билось — замирает в надежде. Но это — не он. Не Скарамучча. Он терпеливо ждёт. Ждёт, потому что тот обещал. Альбедо помнит. И только это обещание удерживает его. Только оно не даёт сломаться, не даёт забыться, исчезнуть в вечном мареве воспоминаний. Он знает: это будет нескоро. Век сменит век, исчезнут города, сгорят звёзды — но он всё равно будет здесь. Сидеть на земле, на этом самом месте, в новом мире. И с каждой тенью, с каждым лицом, проходящим мимо — искать. Потому что Скарамучча обязательно придёт. Время течёт, как вода сквозь пальцы. Дни становятся десятилетиями, а десятилетия — столетиями. Дом меняется. Семья, когда-то шумно заселившаяся в его стены, давно уже не молода. Дети подросли, выучились, уехали, потом вернулись с семьями. Родились новые голоса. Новые смехи звучат под теми же потолками. Внуки бегают по коридорам, играют в прятки в шкафах, не зная, что там когда-то прятались и другие — совсем другие дети, с изумрудно-голубыми глазами и золотыми волосами. Альбедо всё так же сидит во дворе, вглядываясь в прохожих. Иногда он поднимается. Медленно. Проходит сквозь дверь, не издавая ни звука. Не трогая ничего. Он знает каждый угол этого дома. Каждую ступень. Каждую трещину в стенах. Но теперь ступеньки не скрипят под его шагами. Где-то исчезли родные узоры обоев. Где-то повесили новые фотографии. Его здесь больше нет. Его брата — тем более. Но всё же… иногда Альбедо заходит на чердак. Старый, пыльный, с косыми окнами, в которых сквозь щели светится лунный свет. Новые жильцы считают это место кладовой. Они сложили сюда ненужное — старую мебель, сломанные стулья, коробки с книгами, игрушками, пожелтевшие фотоальбомы. Мусор, по их мнению. Хлам. Альбедо стоит среди этого «мусора» и молчит. Вот та старая деревянная лошадка, которую брат когда-то таскал за верёвку по полу. Вот книга сказок с засохшими лепестками между страниц. Вот картина, написанная дрожащей рукой — первая его попытка изобразить мир. Фигурка из бумаги, едва различимая от времени. Записка, приколотая ржавой булавкой к стене: «Ты всегда будешь моим любимым братом». Почерк — детский. Неровный. Он проводит пальцами по пыли, не оставляя следов. Он больше не отсюда. Но память здесь. В этих забытых вещах — всё, что составляло его жизнь. И всё, что он потерял. Иногда он садится у стены, закинув руки на колени, и просто сидит. Прислушивается. Может, вдруг, шаги. Может, скрип половиц. Может, голос. Но всё тихо. Только ветер поёт сквозь щели. И часы внизу отбивают время, которое больше к нему не имеет отношения. «Моя семья уже вся давно мертва… если эти успели вырасти и завести внуков… никого не осталось…» Как не осталось и слёз. Он ещё не смирился, но уже не плачет. Молчаливо смотрит в одну точку, потом — достает из кармана маленькое сердце — то самое, что подарил ему Скарамучча. — Я дождусь тебя. Не уйду отсюда… Верю, что ты придешь. Прости меня… прости… — он опустил голову и коснулся лбом сердца на ладонях. — Прости… может, я поступил неправильно… может, я должен был послушать тебя… может, нужно было быть эгоистом и умереть там с тобой… Прости… я не знаю, как правильно… прости меня… прости… Время идёт. Снова война. Париж гремит шагами тяжелых сапог, в окнах — чёрные шторы, в подвалах — испуганные лица. На улицах звучат приказы, глухой голос радио отчитывает сводки. В доме, что когда-то был полон смеха, снова тишина. Только не та — не уютная, не домашняя. Тишина сдержанного страха. Люди прячутся, перебираются, спасаются. Кто-то заколачивает ставни, кто-то молча собирает вещи, уводит детей за руку, наспех крестясь. На чердаке — всё то же: пыль, забытые коробки, кусочки чужой жизни, от которой остались только воспоминания, и то не их. Никто уже не помнит, чьи это игрушки, чьи книги, чьи рисунки. Всё это стало просто старым хламом. Альбедо не уходит со двора. Он сидит, обхватив колени, уткнувшись взглядом в землю. Мир вокруг рушится, гремит, кричит — а он ничего не слышит. Не поднимает головы, не шевелится. Лицо пустое, взгляд потухший, будто сама душа его теперь где-то между мирами, как пыль, застрявшая в солнечном луче. Всё, что происходит — мимо. Грохот орудий, треск пожаров, крики, шаги — он их не различает. Всё приглушено, затянуто серым. Он не идёт в подвал, не смотрит на тех, кто спешит спастись. Он давно уже не здесь, не с ними. Он — в ожидании, растворён в нём. Не живёт, не чувствует, не надеется. Только ждёт. Иногда ветер приносит едва уловимый запах палёного дерева и мокрого асфальта. Иногда осыпаются лепестки с одинокого куста шиповника у стены. Иногда во дворе на секунду становится по-настоящему тихо. Но он не двигается. Он даже не поднимает голову. Не ищет глазами. Он забыл, как это — искать. Его больше не держит даже память. Осталась только тень обещания, полустёртая, почти беззвучная, но всё ещё — существующая. Где-то глубоко. И этого достаточно. Не для надежды. А для того, чтобы держаться. Хоть как-то. Война закончилась. Мир снова отстраивается, как это уже бывало прежде — кирпич за кирпичом, слово за словом. Люди приходят, расставляют мебель, открывают окна, вдыхают воздух нового времени с тревогой и надеждой. Дом меняется, снова наполняется голосами, смехом, запахом еды, шелестом страниц. Кто-то играет на старом фортепиано в гостиной, кто-то читает вслух детям сказки. Скрипит пол, звучат шаги, хлопают двери. Альбедо всё так же сидит во дворе. Иногда он медленно, будто бы нехотя, поднимается, входит в дом, прислушивается к голосам, проходит по знакомым комнатам, будто проверяя, всё ли ещё на месте. Он не задерживается. Эти стены уже не его. Эта жизнь — не его. Он идёт обратно, во двор, где всё не меняется. Где всегда одно и то же дерево, одна и та же тропинка, одно и то же небо, чужое солнце. Иногда, в эти тихие часы между утром и вечером, к нему подходит кот. Домашний — пушистый, серый, с белыми лапами. Он приходит один, без приглашения, и садится прямо напротив Альбедо. Смотрит пристально, не отводя глаз, будто что-то чувствует. Иногда щурится, словно улыбается. Иногда начинает тихо мурлыкать, не дождавшись отклика. Альбедо смотрит в ответ. Сидит неподвижно, не шевелится. Он не может протянуть руку, не может погладить тёплую шерсть, не может заговорить — его голос не услышат. Ни животные, ни люди. Кот всё равно приходит. Снова и снова. Может быть, просто так. А может, потому что в нём ещё живо то, что другие давно потеряли — тихое, почти бессознательное знание: кто-то здесь остался. Кто-то ждет. Альбедо смотрит в глаза зверю и на короткое мгновение чувствует, будто он не совсем исчез. Будто он есть. Хотя бы в чужом взгляде. Но это чувство так же мимолётно, как осенний лист, упавший в траву. Животные живут слишком мало. Кот приходил каждый день — сначала с осторожностью, потом с уверенностью, с тихим мурлыканьем, с лёгкими прыжками через бордюр. Он становился чем-то постоянным в мире, где всё менялось слишком быстро. Но однажды он не пришёл. На следующий день — тоже. А потом прошли недели, месяцы. И Альбедо понял: и этот, последний, ушёл. Сначала он продолжал ждать его, как ждал всё в этом мире — без надежды, просто потому что иначе нельзя. Он прислушивался к шорохам, ловил движения в траве, всматривался в тени. Но никто больше не садился напротив. Никто не смотрел на него с живым теплом. И одиночество вернулось. Теперь — полное. Без брата. Без Скарамуччи. Без дома. Без даже случайной кошачьей тени. Время потекло дальше, и его течение стало всё более равнодушным. Старый дом продали. Потом — снова. Потом в нём затихли голоса, окна забили досками. Потом пришли люди в касках и спецовках, огородили улицу, повесили знаки. А однажды утром тяжелая техника, рыча, словно звери, вгрызлась в старые стены. Дом трещал, крошился, сыпался — кирпич за кирпичом, этаж за этажом, пока от него не осталась ни стена, ни чердака, ни того угла двора, где сидел Альбедо. Он стоял в стороне и смотрел. Всё, что было его — исчезало у него на глазах. Вместе с этим домом, с его окнами, скрипучими ступеньками, старой кроватью под кружевным покрывалом, рисунками в ящиках. Всё ушло. Ничего не осталось. Ни следа. На этом месте вырос новый дом. Гладкий, современный, холодный. Стекло, бетон, металл. В нём не было истории — только функциональность. В его окнах не было света — только отражения. Даже сад перестал быть садом. Асфальт, парковка, стройматериалы. Люди здесь жили, но ни один из них не чувствовал чужого присутствия. И никто уже не мог бы сказать, что когда-то здесь, под этим небом, кто-то ждал. Надеялся. Верил. Альбедо больше не садится во дворе. Не заходит в дом. Он не двигается почти вовсе. Он просто… есть. Последняя тень прошлого. Последняя память. Последний голос, который никто не слышит. Он нашёл себе новое место — на обочине дороги, у чужого, нового забора, за которым давно не осталось ни его дома, ни следа от былого сада. Всё стало другим. Даже сама земля, кажется, изменилась — под тяжестью времени, под грузом забвения. Альбедо сел, медленно, беззвучно, как будто боялся нарушить тишину, которую сам же и нёс в себе. Прислонился к холодному забору — чужому, не имеющему к нему отношения, как и всё остальное теперь. Никто не гнал его, никто не звал. Не видел. Не слышал. В какой-то момент он начал скучать даже за тем уличным мурлыкой, что когда-то прожигал его взглядом, как будто правда видел. «Я устал… интересно, сколько уже прошло? Недостаточно, чтобы хоть немного приблизиться к нему…» И время перестало для него существовать. Дни и ночи мелькали, как дыхание — лёгкое, почти неощутимое. Годы сменяли друг друга, века ускользали сквозь пальцы, как сухой песок. Мимо проходили жизни. Люди росли, влюблялись, старели. Дети, их дети, и снова дети. Но ни один взгляд не останавливался на нём. Никто не чувствовал присутствия того, кто всё ещё сидел здесь, один, забытый и тихий. Он не считал дни. Не отмечал смену эпох. Он не боялся «проспать» — ведь до рождения Скарамуччи должно пройти не просто сто лет, не две сотни. Нет. Больше. Намного больше. Быть может, тысячи. Быть может, целая вечность. И всё же он ждал. Спокойно. Без надежды, но с верностью. Он впал в забвение, но не исчез. Не растворился. Он стал частью камня, частью ветра, частью того самого времени, что однажды должно привести его обратно. К нему. Он обещал себе, что дождётся. А значит — дождётся. Прошли столетия. Мир вновь изменился — до неузнаваемости. Где раньше стояли каменные дома с лепниной, теперь стеклянные фасады и дороги, широкие и ровные, по которым скользят машины будущего. В шуме двигателей, в ритме города, в огнях, что не гаснут даже ночью, давно утратилась память о том, что здесь когда-то было. Дома больше нет. Той стены, к которой Альбедо прислонялся, больше не существует. Улица перестала быть улицей — теперь здесь зелёная зона. Полоса деревьев, газон, пара скамеек, велодорожка. Ни таблички, ни камня, ни единого знака — ничто не говорит о том, что когда-то здесь кто-то жил. Кто-то ждал. Но он остался. Не сдвинулся ни на шаг, боясь потерять ту точку, которую держал в сердце. Даже когда земля под ним менялась, когда пришли иные поколения, когда дети тех, кто вырастил первые деревья, уже давно забыли, что значит слово «память». А потом, почти как насмешка времени, прямо рядом с ним посадили новое дерево. Совсем в шаге. Молодое, тонкое, с гладкой светлой корой. Он слышал, как копали землю, чувствовал, как его почти задела лопата. Но никто не заметил. Он был и остаётся для мира прозрачным. Теперь он сидит в его тени. Его личное дерево. Его единственное укрытие. Ветви над ним шелестят на ветру, и тень, меняясь, ложится ему на плечо. Здесь он стал почти частью пейзажа. Необъяснимое ощущение присутствия — может быть, именно оно заставляет прохожих замедлять шаг. Но они не знают. Никто не знает. Он просто сидит. Под деревом. Ждёт. Из густого тумана времени, из вязкой тишины, в которой он обитал веками, Альбедо вынырнул — медленно, будто всплывая со дна бескрайнего моря. Там, внизу, оставались боль, одиночество, пустота. Всё, что было — рассыпалось, стерлось, ушло, словно ему никогда и не принадлежало. Он давно перестал различать дни и годы. Но сегодня что-то изменилось. Сначала — едва уловимое движение воздуха, дрожь реальности. А затем он увидел её. По гравиевой дорожке парка, того самого, что вырос на месте его прежнего дома, проходила девушка. Её светлая накидка мягко колыхалась на ветру, походка была изящной, чуть неестественной, как у того, кто носит в себе нечто большое. И тогда Альбедо заметил хвост — рыжий, пушистый, живой, лениво покачивающийся за спиной девушки. Его дыхание бы сбилось, если бы оно у него ещё было. Всё внутри сжалось — не от страха, не от боли, а от предчувствия. Что-то важное. Что-то, что он ждал. Слишком долго. Он не пошевелился. Не произнёс ни слова. Только смотрел. Мир вокруг по-прежнему шёл вперёд: новые дороги, новые дома, шум, технологии, непонимание. Но эта фигура — живая, настоящая, с отблеском иного — означала одно: время приблизилось. Прошло достаточно. Он пережил катастрофы, революции, потопы, войны. Мир ломался и возрождался. Но теперь в нём вновь появились те, кто не похож на остальных. А это значит, что тот, кого он ждёт, скоро родится. Где-то. В каком-то уголке земли. И, может быть, однажды, он пройдёт по этой самой дорожке. Альбедо затаился, но теперь не в забвении — в ожидании. Внутри, где раньше была пустота, снова появилось слабое пламя. Тёплое, робкое, но упрямое. Он поднял глаза к ветвям дерева, под которым сидел столько лет, и мысленно повторил: «Я дождусь тебя… Никуда не уйду». С этого дня Альбедо больше не спал. Он не позволял себе снова погрузиться в забвение, не хотел упустить ни единого мгновения. Он сидел под своим деревом и с каждой весной, с каждым осенним дождём ждал. Вглядывался в лица прохожих — мужчин, женщин, детей — и в каждом пытался разглядеть черты того, кого любил. Того, кого потерял. Того, ради кого остался. Надежда, словно туго натянутая струна, звенела внутри. Не отпускала. Не позволяла сломаться. Иногда его охватывало волнение — вот, кажется, похожий силуэт, знакомый поворот головы, взгляд. Но проходил миг, и человек исчезал за поворотом, растворяясь в толпе. А он снова оставался один. И всё же не терял веры. Изо дня в день, из года в год — взгляд его оставался устремлён вперёд. Мир менялся: люди старели, дети вырастали, города расцветали и снова рушились, но Альбедо всё так же сидел под деревом и ждал. Его сердце, давно лишённое плоти, всё ещё билось одним единственным ритмом. Глобальная катастрофа пришла внезапно, как последний, безжалостный вздох умирающего мира. Масштабнейшая война охватила всё: континенты полыхали, города гибли в пламени и пепле, небеса были отравлены газами, чёрные дожди смывали следы человечества. Земля стонала под ударами оружия, которого ещё никогда не знала история. Всё, что строили веками, рассыпалось за считанные недели. Надежды, цивилизации, память — всё утонуло в дыму и яде. Альбедо остался. На том же месте. В том же парке, точнее — в том, что от него осталось. Там, где когда-то играли дети, гуляли влюблённые, где он однажды увидел девушку с лисьим хвостом, теперь лежали обугленные остовы деревьев, рваные куски земли и мёртвая трава. Всё было серым и мёртвым. Но он не ушёл. Он не сдвинулся ни на шаг. Прошли годы. Мир, как всегда, попытался встать на ноги. Люди вновь начали отстраивать, как делали это бесчисленное множество раз. Появились рабочие, пришли с новыми саженцами, с надеждой в глазах. В этом месте, где раньше был парк, снова высаживают деревья. Молодые, тонкие, не знающие боли. Альбедо сидит среди них, как один из призраков прошлого, забытый и невидимый. Но он всё так же ждёт. Даже если мир переродится тысячу раз, он останется. Потому что обещание было дано. И он верит — однажды его сдержат. Зима. Он всё продолжал искать. Вглядывался в каждое лицо, что проходило мимо. В каждом мальчике с тёмными волосами, в каждом юноше с хмурым взглядом искал Скарамуччу. Шли столетия, сменялись эпохи, исчезали поколения, а он всё надеялся. Иногда надежда становилась тише, пряталась глубже — но никогда не исчезала. Это было всё, что у него осталось. Однажды к нему подбежал белый лисёнок. Совсем крошечный, пушистый комок снега на тонких лапках, с выразительными глазами. Альбедо застыл — животные давно не реагировали на него. Никто не замечал. Но лисёнок остановился рядом, поднял на него взгляд и, кажется, увидел. Не просто почувствовал — увидел. Сердце Альбедо болезненно дрогнуло от этого простого чуда. Он протянул было руку, зная, что не сможет прикоснуться. Но лисёнку это, кажется, было не нужно. Он сел у ног Альбедо, обвил лапами свой хвост и, словно дождавшись одобрения, легко ткнулся мордочкой в воздух рядом с его коленом. И с того дня стал приходить снова и снова. Каждый день. Альбедо начал играть с ним. Прятался за деревом, медленно обходил его, а лисёнок весело бегал следом, подпрыгивал, заваливался набок, пищал, вилял хвостом и бросался в новые стороны. В эти моменты в воздухе что-то менялось — мир становился чуть теплее. Как будто с ним играл не зверёк, а сама жизнь. Альбедо не чувствовал тяжести времени, не вспоминал боль — только смотрел на белое пятнышко радости, бегающее по снегу, и улыбался, почти забывшись. И, быть может, в эти минуты он становился не призраком, а просто кем-то живым. Как оказалось позже, это место было не просто клочком зелени на карте, не просто уцелевшим парком среди урбанизированного и изломанного мира. Оно стало заповедной зоной — редким уголком памяти о том, какой была Земля когда-то, до тех бесконечных войн, катастроф и технической одержимости. Здесь поддерживали искусственный климат, вечную зиму, чистый воздух, настоящий, не синтезированный снег. Всё это бережно сохранялось под куполом, как последняя дань природе, которая давно отступила перед железом и стеклом. Снаружи — грохот мегаполисов, неон, копоть, небоскрёбы до облаков. Внутри же царит тишина, лёгкое позвякивание инея на ветвях, дыхание ветра среди сосен, и редкие следы звериных лап на свежем снегу. Здесь не работает связь. Здесь не летают дроны. Люди приходят сюда редко и ненадолго. Слишком чужим кажется этот крохотный мирок, будто застывший во времени. Альбедо всё так же остаётся в центре этого снежного уголка. Невидимый для тех, кто проходит мимо, но не одинокий. Потому что рядом — лисёнок. Белоснежный, игривый, доверчивый. Он уже подрос, но всё так же прибегает к нему, будто ждал целую вечность. Альбедо играет с ним, прячется за деревья, водит по тропинкам, замирает, наблюдая, как тот радостно кидается в сугробы. В эти мгновения всё забывается: бесконечное одиночество, тысячи лет тоски, боль потери, руины прошлого. В этом хрупком снежном заповеднике остались только они двое — призрак, который всё ещё ждёт, и существо, которое почему-то решило быть рядом. А где-то глубоко внутри Альбедо чувствует: это — «его» время, «его» мир; уже скоро. Однажды, в тишине, которую нарушал лишь скрип снега под лапками лисёнка, Альбедо услышал… плач. Тонкий, срывающийся, как будто пытающийся исчезнуть в ветре, но всё же слышимый. Он замер. Страх сковал его — не за себя, нет. За то, что если он уйдёт с этого места, вдруг что-то изменится. Вдруг придёт именно тогда, когда он отлучится, хоть на мгновение. Ведь он ждал… так долго. Но лисёнок встрепенулся, поднял мордочку и, не оглядываясь, побежал вперёд. Сделал несколько шагов, обернулся, глядя прямо на Альбедо. Будто звал. Будто говорил: «Идём. Там — важно». И Альбедо встал. Осторожно. Словно нарушая какое-то правило, неписанную клятву ожидания. Но пошёл. Они пробирались между деревьев, оставляя на снегу еле заметные следы — только лисёнок касался земли по-настоящему. И вот, между заснеженными стволами, в крохотной поляне, он его увидел. Ребёнок. Сидит, сжавшись, прямо на холодной земле. Плечи дрожат. Лицо в слезах, маленькие ладони прижаты к груди. Длинные, растрепанные фиолетовые волосы спадают по щекам, а огромные тёмно-синие глаза полны страха и одиночества. Куртка пёстрая, чужая, как будто не его. Он потерян. Совсем один. Но Альбедо не сомневается ни на миг. Это он. Скарамучча. Пусть совсем маленький, пусть время спутало всё — он бы не перепутал. Ни за что. Он чувствует это сердцем — тем, что всё ещё умеет биться. В груди что-то резко сжалось, как будто весь холод парка ворвался внутрь и вытеснил воздух. Он не верит. Боится поверить. Но знает. Он пришёл. Он вернулся. «Так напуган… я не могу его согреть, но…» Не сдержавшись, он обнимает ребенка, хоть тот, наверное, ничего и не чувствует. Лисёнок, следуя его примеру, забрался к мальчику на колени. В отличие от Альбедо, тепло животного тот точно ощутил. «Такой маленький…» — Скар… — Альбедо отстраняется и кладет ладонь на макушку ребенка. — Точнее… Куникудзуши… ты очень сильный мальчик… не плачь, щеки обморозить можешь… Мальчик дернулся и резко вскинул голову. Он смотрит прямо на Альбедо, будто правда может его видеть. Большие темно-синие глаза аккуратно подведены красной линией, что делает их неестественно острыми, будто пытаясь скрыть мягкие детские черты лица. Брови нахмурены, губы поджаты. Нос покраснел от холода, а по щекам стекают слезы. Взгляд робко скользит в сторону. Ребенок оборачивается в другую сторону, оглядываясь, потом смотрит на лиса на своих коленях и низко опускает голову. — К-кто здесь? — слова срываются тихо, но резко, явно пытаясь скрыть в голосе дрожь. — Ой… ты меня слышишь…? За долгие-долгие века полного одиночества, он уже привык, что его не видят, не слышат, поэтому сейчас, хоть ребенок и говорит что-то, внутри Альбедо все ещё сомнение, что это «что-то» предназначено ему. — Слышу, а почему не должен? Вы же… со мной разговариваете… — Потому что я призрак, — он обреченно смеётся. — Только призраков не… не существует. Ребенок снова поднимает на Альбедо взгляд, затем вертит головой по сторонам и возвращает внимание к лисе. Просто смотрит — боится прикасаться, замирая в миллиметрах от шерсти. — Вы странный… Говорите, что Вы — призрак, а потом говорите, что их нет. Так, кто Вы? И что… что Вам от меня надо…? — Этот лис — это мой друг, — Альбедо улыбнулся. — А что такой кроха делает в парке один? Тебе же холодно. Вон, щеки уже красные… «Главное говорить спокойно, а то испугаю… Такой милый он. Хотелось бы обнять. Даже страшно от того, насколько он малыш». — А мне можно… его погладить? — маленькие ладошки ложатся на щеки, быстро утирая слезы, и он выжидающе смотрит на лиса. — Погладь. Он ведь пытается тебя согреть, видишь? Вряд ли он будет кусаться. — Согреть? Мальчик медленно подносит руку ближе боязливо, но лис сразу вытягивает мордочку, принюхивается, будто тоже проверяет, можно ли. Тот утыкается носом в ладошку, одобряя, и ребенок запускает пальцы в белоснежную шерстку. — Какая мягкая… — Температура тела лисички выше, чем у человека. То, как она забралась к тебе на колени, это попытка согреть тебя. Ты же дрожишь весь. Где твои варежки? Если ты потерял, мы можем их найти. — Что такое «варежки»? У меня такого не было. — Понятно… Если спрячешь руки под шерстку лиса, тебе будет теплее. Когда холодно, самое главное — согреть руки и ноги. Тогда и телу будет теплее, понял? — Угу… — он шмыгает носом и двумя руками зарывается в шерсть. — А Вам не холодно? — Я не чувствую холода, — Альбедо присаживается рядом с мальчиком, и тот поворачивает голову, скорее — из-за ветра, но медику приятней думать, что он правда видит или хотя бы чувствует его. — Почему ты не боишься меня? — Вы не похожи на плохого человека, и Вы меня еще не поругали. — Не «похож»? Ты разве меня видишь? — усмехнулся. — Впрочем, лучше не отвечай на этот вопрос. «Хочу тешить себя надеждой, а не услышать холодное отрицание». — И за что я должен был ругать такого кроху? — Я не маленький, мне уже шесть! — мальчик фыркает. — Ого, и правда уже взрослый. «Я уже пропустил несколько лет его жизни… Но ещё не время, да? Ты найдешь меня примерно через 12 лет? Осталось совсем немного…» — Приношу свои извинения за грубость, mes excuses. Так, почему ты тут один? — Я поругался с мамой… — Почему? — Потому что я плохой. — Ты знаешь, что к плохим людям животные не тянутся. Особенно дикие животные. Как этот лис. Но именно он привел меня к тебе. Почему ты думаешь, что плохой? Я уверен, между тобой и мамой просто случилось недопонимание. — Значит, Вы — хороший человек. Он же Ваш друг, — он гладит лиса. — А мама всегда так говорит. — Ваша мама ошибается, — Альбедо улыбнулся. — Но родители часто ошибаются. Они ведь тоже впервые наши родители. Ничего плохого в тебе нет. Ты убежал из-за этого? Почему ты в парке один? Темно ведь уже… Тебе не пора домой? — Не пора. Мама сказала, что я могу оставаться здесь. Такой ребенок, как я, ей… не нужен, — голос дрогнул, а в глазах снова собрались слезы. Он двинулся ближе к Альбедо, словно попытался прижаться к призрачному «телу», и склонил голову. — Уверен, что она уже пожалела об этом. Такой прекрасный мальчик не может быть не нужен. Наверное, ищет тебя по всему парку, а ты тут со мной… «Щеки красные… Наверное, у него температура. Неудивительно, сидит ведь на снегу…» — А давай поиграем, Куникудзуши? — Не ищет. Мама сама ушла, а я… убежал потом. Во что поиграем? — он трет глаза. — Может, салочки? — Это как? — Ты убегаешь, а я догоняю. Или наоборот, я убегаю, а ты догоняешь. Я не оставляю следов на снегу, но обычно, когда я так бегал с лисом, он гоняется за мной. Так что можешь ориентироваться на него. Звучит весело? — Угу. Значит, если я буду бежать за лисичкой, то поймаю Вас? — Да. Я скажу, когда ты меня поймаешь, — Альбедо поднимается. — Хорошо, — он смотрит на лису, которая уже соскочила с его колен, обернувшись на него, и поднялся следом. — Только одно правило: вдыхаем через нос, выдыхаем через рот. Договорились? А то горло простудишь. Здесь всё-таки холодно. — Вдыхаем через нос, выдыхаем через рот… — тихо повторяет, кивая в ответ. — Я запомнил! — Умница, chaton. А теперь догоняй! Вечер ложится на заповедный парк мягкой синевой. С неба, как из прорезанного мешочка, сыплется лёгкий пушистый снег. Воздух холодный, но не суровый. Деревья вытягиваются вверх, чёрные силуэты на фоне густеющего сумеречного неба. Всё вокруг будто затаилось… кроме них троих. Скарамучча — наивный, смешной и трепетный, как тонкий луч света среди снега — бегает между деревьями, громко смеётся, озорно оглядывается через плечо. Яркая куртка мелькает в сумраке, длинный шарф развевается за ним, шапка уже где-то слетела. Он играет в салочки впервые, но дышит так, как сказал Альбедо, бегает за лисьим хвостом, а потом убегает от него же. Веселится, смеется, носится туда-сюда между деревьями, хотя не видит, кто его догоняет. Белая лисичка кружится рядом, поскальзывается, визжит, мчится дальше, а потом снова оглядывается, будто на кого-то оборачиваясь. А за ними — с лёгкой, невидимой поступью — следует Альбедо. Он улыбается. Призрак, отбрасывающий лишь тень своей прежней теплоты. Он не может прикасаться, не может по-настоящему играть, но каждое движение мальчика — как искра в груди. Как спасение, которое он искал долгие века. Он делает вид, что тоже догоняет — так, чтобы мальчик будто чувствовал его. Когда Скарамучча вдруг замирает и хихикает: — Я чувствую, ты где-то рядом! В груди кольнуло, а губы растянулись в улыбке. Альбедо закрывает рот рукой, будто сдерживая собственный смех. Слишком счастлив в этот миг, чтобы бояться боли. Слишком жив — пусть никто и не видит. — Попался! — ребенок прыгнул прямо на него. Конечно, он прошел сквозь, упал в сугроб и громко засмеялся, но Альбедо лишь опустился рядом и улыбнулся. — Какой внимательный мне достался игрок. Убегай, теперь я догоняю. Ребенок тут же вскочил и побежал. Раскрасневшийся от мороза, он поднимает лицо к небу, ловит языком снежинки, кружится под снегом. Лис подпрыгивает, весело повизгивая. Альбедо стоит в сторонке, его взгляд — полный света и нежности — не отрывается от мальчика. В этом сумрачном, холодном вечере, среди ледяной пустоты, на мгновение появляется жизнь. Маленькое чудо, которое нужно было Альбедо, чтобы не сломаться. Чтобы продолжать ждать. Вот так — весело смеясь, петляя между стволами и сугробами, будто играя в прятки с самой зимой, Скарамучча выбегает из глубины парка на широкую дорожку. Маленькие сапожки оставляют торопливые следы на ровной поверхности свежевыпавшего снега. А потом — голос. — Куникудзуши! — срывающийся от тревоги, непривычный голос матери. Из сумеречного света к нему бежит женщина. Она опускается на колени, хватает сына в объятия так, будто боится снова потерять. Ее пальцы судорожно скользят по его спине, по щекам, по волосам — проверяя, цел ли, не замёрз ли, не исчез ли навсегда. Она прижимает его к себе, шепчет слова — несвязные, дрожащие. Альбедо останавливается у границы деревьев. Он не делает ни шага вперёд. Стоит в тени ствола, сливаясь с вечерним мраком. Его руки опущены. Пальцы едва заметно дрожат. На лице — ни улыбки, ни грусти. Только пустота и отражение света фонаря в глазах. Рядом, точно также замер, белый лис. Он прижался к ноге Альбедо, уставившись в ту же сторону, что и он. Они молчат. Только смотрят. А потом Скарамучча поворачивается, будто почувствовал… Но за деревьями уже никого нет, лишь отголосок непонятных звуков, принесенный ветром: «Je t’attendrai ici.»

***

Ssshhhiiittt! — Май

Рывок из воды. Резко, грубо. Будто пробился сквозь стену сна. Глубокого, затяжного, где поверхность обтянута толстым слоем стекла; где все тянет вниз; где все вязкое, как кошмар, что держит за лодыжки и не отпускает. Плеск — не звук. Удар о реальность. Грудь сжимается. Воздух режет легкие. Пальцы дрожат. По коже стекают холодные капли, будто живые. Слишком живые. Как чужие руки, что крепко удерживают его здесь, в этом мире. В его мире. В его времени. Вдох. Но он застревает в горле, теряется где-то по пути, исчезая. Взгляд стеклянный. Но он ищет, судорожно бегает по комнате: тусклый свет, серая плитка, ванна полная мутной воды. Никого. Он один. В маленькой холодной комнате своей квартиры. — …нет. Капли монотонно бьют о поверхность воды, разрезая тишину. В ушах стоит гул, перебиваемый громким стуком сердца. Воздух тяжелый, жжет легкие, давит на плечи, вынуждая опустить голову, сжаться и обхватить себя за руки. На коленях — блокнот и кукла. — Нет… НЕТ! Скарамучча кричит, но голоса нет. В горле рвется ком, но внутри будто застряли осколки стекла. Только судорожный вдох, как новая рана. Только отчаянное «нет», за которым приходит пустота, что схлопывается в груди. Холод, который прилипает не к коже — к душе. Дыхание — рваное, будто он снова тонет, но теперь внутри себя, откуда вырвали единственное, чем он дорожил. Единственного, кого любил. — Альбедо, пожалуйста… я не хочу… Я хочу обратно… Я хочу к тебе… Он прижимает вещи к груди — последнее, в чем, кажется, Альбедо еще жив. Где меж страниц еще осталось его дыхание, где в рисунках все еще живут его чувства, где в кукле, в самом центре полумесяца, частичка его души. Юноша сидит в холодной воде, но боль внутри холоднее. Она застревает ломотой в пальцах, в сжимающемся горле, в невозможности остановить глухой рев, который бесконтрольно рвется из разрушенных глубин его сердца. Только разбитое дыхание, мокрые ресницы и зияющая пустота, что прожигает грудную клетку. Внутри что-то ломается, упирается и отрицает, потому что он не верит. Не может, не хочет. Это все — неправда! А мысли вязкие и пустые. Они не текут, а затягивают, сводят к одному и назойливо кричат — «Его больше нет!». Он дрожит от рыданий, от холода, от того, насколько это больно, от того, что потерял самое главное. И мир, кажется, дрожит вместе с ним. Затаил дыхание, но не как старый друг, который понимает, а как незнакомец — чужой и безразличный. Тишина не прерывается внезапно. Противным писком постепенно стучится в задворки сознания медленно, но настойчиво, как будто пытается достать из-под толщи воды. Скарамучча сначала поворачивает голову, затем перемещается и взгляд, пытаясь понять не показалось ли ему. Но нет. Снова звонок в дверь, зеленая лампочка сверкнула в темноте прихожей, а на панели рядом вновь появилось изображение. — Да, пошли вы… — юноша фыркает и опускает голову на колени. — Отстаньте… Кому я нужен? Доставка? Соседей заливаю? Мама вдруг решила приехать? В груди, кажется, кольнуло что-то еще. Он поднимается, не задумываясь. Просто потому что так… кажется, надо. Крупные капли тяжелые бьются о кафель, размывают капли крови оставленные на нем. Но Скарамучча не обращает внимания. Тело движется само по себе. Он оставляет куклу на сушке, рядом кладет дневник. Меняет промокшее худи на другую кофту и шагает к входной двери, оставляя мокрые разводы на полу. Вода стекает с волос, с тела, с промокшей одежды. Руки безвольно опущены, он не пытается утереть слезы или выровнять дыхание, когда открывает дверь. Это все — неважно. Как и неважно, кто перед ним стоит. — Ой… — девушка отшагивает назад. Ее взгляд сначала удивленный, сменяется на сочувственный. Она неловко поправляет волосы и опускает глаза на панель. — Кхм, Райден Куникудзуши? «Кто это? — юноша хмурится, склонив голову вбок. — Форма… Патруль? Зачем? Пусть проваливает… Она от меня отстанет, если скажу «нет»? …что она вообще спрашивала…?» — он стоит так некоторое время, обдумывая, но все же медленно кивает. — Центр обязательного медицинского обеспечения, — ее пальцы легко коснулись голографического экрана и перед Скарамуччей появилась карточка-документ, на что он еще раз кивнул. — Системой замечено, что Ваши показатели были близки к летальным, а затем модуль Вашего импланта был поврежден, — зачитывает. — Необходимо извлечь его и заменить, а также проверить Ваше состояние. Вы можете проехать в ближайший пункт сейчас или в течение двух недель сделать это самостоятельно. Вам нужно будет заполнить форму… «А… точно… И как я буду им это объяснять? Аха… Не хочу… Сколько надо будет заплатить, чтобы они ничего не спрашивали и отстали?» Все объяснения проходят мимо него. На вопросы Скарамучча лишь кивает или качает головой, заполняет несколько каких-то анкет на автомате. Он не пытается слушать или вникать, лишь надеется, что это скорее закончится. Не замечает и как девушка протягивает ему что-то похожее на браслет, но не дождавшись, сама надевает его Скарамучче на руку. — Это временная замена модулю, — объясняет. — Работает почти также, но с ограничениями… «Не хочу здесь находиться, хочу к тебе, Бедо… Ты говорил, что напишешь, где твой дом. Надеюсь, это место еще можно найти на карте… Я ведь обещал прийти. Даже если это точка в море, я все приду к тебе…» — он оборачивается в сторону ванной. — …по Вашим показателям сейчас. Даете согласие? — М? — он медленно возвращает взгляд на девушку. — Система предлагает Вам стационар. Большинство Ваших показателей не в норме, необходимо полное обследование, в том числе и психического состоя-… — Я отказываюсь. На этом все? — Все, что требовалось внесено в систему, да, но Вы ставите под угрозу собственное здоровье. Вам будет лучше… — Если Вы уйдете. До свидания, — Скарамучча хлопнул дверью. «Достала. Как же люди бесят. Все бесит!» Юноша плетется обратно в ванную. Пальцы аккуратно коснулись края платья куклы, проверяя, словно та может вдруг очнуться. Но в этом мире нет магии, нет чудес. Нет его… Скарамучча прижимает куклу к груди, уткнувшись носом. С ткани все еще стекают капли, но отпустить ее сейчас он просто не может. Подобрав дневник, юноша сползает вниз по стене, притянув колени к себе. Кончики пальцев проводят по блокноту, пытаясь уловить в ней те родные прикосновения. Бумага местами склеилась, но благодаря плотной обложке сохранила то, что внутри. Где-то все же видны потеки чернил или волны от влаги. Каждую страницу он листает с замиранием и новым всхлипом, ощущая, как с каждым рисунком что-то продолжает ломаться. Люди, которых Скарамучча не знает, но понимает — это были его друзья. Пейзажи кажутся чем-то далеким и непонятным, но даже так они хранят в себе тепло. Дом, где на поляне играют двое детей. На портрете женщины он сразу же узнает маму Альбедо, следующий — его брат-близнец. — Ты вернулся к ним, да? Они тебя долго ждали… Сяо говорил, что война закончится через год. Ты ведь смог вернуться домой, да? — дрожащие пальцы крепче сжали блокнот. — Ты… обещал… А я обещал… прийти к тебе… Не листает дальше. Слишком боится. Слишком больно. Он знает, на каких страницах начинаются рисунки «оттуда». Первый портрет, первые попытки Скарамуччи что-то написать, подарок на день рождения, рисунок на их «общий» праздник, автопортрет… Он тут же перелистывает в самый конец, надеясь, что найдет адрес здесь. Задерживает ненадолго внимание на рисунках его сестры, слабо улыбнувшись. — Им ты тоже очень нужен, Бедо… Взгляд сразу падает на надпись аккуратным ровным почерком. Страна, город, название улицы и год. Скарамучча тут же лезет в сеть. Понимает, насколько будет сложно найти место, исчезнувшее больше нескольких сотен лет назад, а может и тысяч… Вернуться на два летоисчисления назад, обойти кучу сайтов, найти предыдущий всемирный сервер, затем найти его прошлую версию, получить доступ, сопоставить и увидеть, что ссылка ведет обратно в сеть его времени. — Чего…? — он хмурится, глядя на экран перед собой, и переходит на новую страницу. — Э-это…?! Из легких выбило весь воздух, дрожь не унимается, а сердце бьется удушливо больно. Юноша глупо хлопает мокрыми ресницами, не веря тому, что видит. Перед ним картинка с тем самым парком, где он был когда-то очень давно, где зародилось одно из первых и самых теплых воспоминаний. То место, копию которого он себе сделал, потому что в тот миг ощутил что-то уютное и особенное. Тот день, о котором он рассказывал и показывал Альбедо. — …твой дом здесь, — он протягивает руку, словно пытается попасть внутрь картинки или сразу переместиться туда. — Где всегда идет снег, который тебе нравится… Один из последних «живых» уголков моего времени… Вот почему там было так хорошо, да? Потому что ты уже был там…? Перед глазами в миг пронеслись те воспоминания. Как он бегал за лисичкой, как, кажется, с кем-то разговаривал… Как чей-то голос мягко успокаивал. — Это… был ты…? Тот «призрак»… Но призраков… не существует, да? — в грудь больно ударило. Ты там… я знаю… — он ближе прижал куклу. Обещание, которое он дал Альбедо. Найти его дом и прийти к нему. Единственная цель. Единственное, о чем он может думать, и что он обязан сделать. Но время здесь течет иначе. Дни сменяют друг друга намного быстрее, чем это происходило в том мире. Приходится заново привыкать к яркому солнцу и блеклым ночам, затерянным в ярком неоне городов. И все же сейчас не до этого. Сейчас важно только одно — поскорее добраться. Скарамучча не считает сколько прошло часов или дней — разучился. Все это время наполнено чем-то серым, тягучим и туманным, где горит лишь ожидание. Купить билет, собрать вещи, забыть, что такое сон по дороге. Хотя он соврал бы, сказав, что не мечтает уснуть и снова проснуться там, в их комнате и объятиях Альбедо. Мир продолжает плыть мимо него. Вычурные здания, гул машин, писк техники, роботов, дронов, незнакомые улицы, люди, неторопливо прогуливающиеся по ним, и только он спешит, едва не срываясь на бег. Единственный парк, где все еще скрывается эхо природы, какой она была когда-то. Туда не ходит транспорт, редко бывают посетители. Оставленное людьми и временем место, где его ждут… Когда очертания парка показались вдали, он уже бежал, не задумываясь. Холодный ветер царапал горло, жег легкие, снег застилал глаза, но все это оставалось позади. Здесь, на аллеях, нет следов, но Скарамучча уверенно бежит вглубь. Он знает этот парк наизусть, хоть и был вживую лишь раз. Сворачивает с тропинки и мчится туда, куда что-то зовет и неумолимо тянет. И вдруг замер. Обычное дерево такое же, как и все здесь, устелено белоснежным покрывалом. Маленькая полянка перед ним, где на снегу едва заметны маленькие следы зверька. Но воздух здесь будто мягче, ветер тише, почти ласково кружит снежинки в вальсе и шепчет что-то особенное и важное. Скарамучча падает на колени, уперев взгляд в одну точку. Это здесь. Он знает. Чувствует. —…я пришел… Бедо… п-прости… что так долго… И тогда внутри что-то ломается. Окончательно, безвозвратно. Как последнее доказательство, что его действительно нет и никогда больше не будет рядом. Он не услышит родного голоса, не почувствует тепло его рук, не увидит мягкой улыбки и ласкового взгляда. Лишь то, что осталось на странице блокнота, в воспоминаниях и глубоко в сердце. Из груди вырывается крик. Отчаянный, пустой и в то же время полный боли, которой нет конца. Она сочится, как кровь из колотой раны; воет, как дикие порывы ветра; как лавина, которая сносит все на своем пути; как стихийное бедствие, отнявшее слишком многое. Он ревет. Надломлено, громко. С такой силой, чтобы услышал весь мир. Кричит так, так будто пытается вытащить всю боль вместе с душой, сердцем, легкими. Но каждый вскрик только больше обнажает пустоту, заталкивая эту боль еще глубже. Морозный воздух вонзается в горло ледяными иглами, расцарапывая, прожигая нескончаемым криком. Легкие наполнились свинцом, вытеснив весь кислород. И все сливается в одно: глухое, рваное, неотступное. Взгляд пустой, безжизненный. Лишенный тепла, света, смысла. Застывший, как разбитое стекло. Плечи дрожат, холод пробирает до костей, а голос уже пропал, оставив лишь немые всхлипы. Скарамучча сжался, рухнув на землю. Он поджимает ноги, притянув колени к себе, будто пытается и вовсе исчезнуть. Не пытается отдышаться, позволяя слезам течь и теряться в снегу. Чувствует, как саднит глаза, горло, грудь, но остается безвольно лежать. Просто не имеет права уходить отсюда. —…прости… вернись, пожалуйста… я не могу… я не смогу без тебя… Громкий всхлип. Боль накатывает с новой силой. И он вновь кричит, срывая голос. Умоляет вернуться, признается в любви, просит прощения и снова бессмысленно ревет до истощения. Кашель рвет горло. Перед глазами плывет. Голова кружится, виски пульсируют, но сердце не сбавляет оборотов. Продолжает бешено стучать, проламывая раз за разом грудную клетку от боли и рыданий. Он почти не чувствует кончиков пальцев, что вцепились в куртку. Не обращает внимания на промокшую от снега одежду. Лишь сворачивается маленьким комочком, будто пытается раствориться в этом месте и остаться здесь навсегда. Он не замечает, как к нему что-то приблизилось. Только когда мордочка лисицы показалась прямо перед его лицом, юноша слегка дернулся, широко распахнув глаза. Белый фенек смотрит на него, хмурясь, скалится, слабо рыча. Его голубые глаза, почти такого же цвета, что и у Альбедо, но светлее, уставились на Скарамуччу. — Я… — он прерывается сухим кашлем. — Я-я… н-никуда… н-не уйд-ду… Голос хриплый и тихий, едва различимый в шуме ветра. Юноша дрожит, уже стуча зубами от холода, но притягивает колени поближе и утыкается в них носом, прячась от лиса. Фенек громко фыркает. Обходит Скарамуччу несколько раз, но тот не поднимается. И тогда что-то с силой тянет его за волосы. — Эй! — он тянется к голове, вырывая косичку из зуб лиса, и резко поднимается, уперевшись ладонью в снег. — Что т-ты… — кашляет, — т-творишь?! Н-не смей! Но тот только раздраженно смотрит на Скарамуччу. — Н-не уйду. Юноша поправляет косичку и усаживается поудобнее, отвернувшись, на что фенек обходит его со стороны, кусает за край брюк и вновь тянет на себя. — Да ч-что с т-тобой?! Кх… Н-не могу я отсюда у-уйти! П-понимаешь? Н-не могу… его б-бросить… Вдруг лис прыгнул к нему на колени и вновь заглянул в глаза. Он смотрит пронзительно, долго, будто объясняя, что сейчас Скарамучче лучше уйти. — Т-ты же п-понимаешь, ч-что… — он кашляет, прикрывая рот ладонью, — он з-здесь, да? — но фенек продолжает смотреть. — Бедо, это т-ты его п-подговорил? — Скарамучча опускает голову вниз. — Х-хорошо… Уйду. Н-но завтра я-я вернусь к т-тебе, Бедо… Лис в этот же момент спрыгивает, будто правда все понял, и теперь дожидается, пока Скарамучча встанет. Юноша вздыхает, но медленно поднимается на ноги, и только сейчас понимает насколько сильно промерз. Дыхание тяжелое, словно в легких что-то застряло, и каждый вдох обжигает болью в груди и горле. Все вокруг стемнело, точно кто-то выкрутил яркость, а мир перед глазами поплыл, теряя резкость. Он упирается ладонью в ствол дерева, возвращая четкость картинки перед собой, и опускает взгляд на фенека. — Иду я… иду. Лис тут же встрепенулся и поскакал вперед, указывая Скарамучче дорогу. Тот старается идти быстрее, поспевать за зверьком, но тело тяжелеет с каждым шагом. Фенек часто останавливается и оборачивается. Смотрит то ли на Скарамуччу, то ли куда-то возле или сквозь него, и дальше скачет. Юноша слепо следует за ним. В голове сейчас слишком пусто. Кажется, он выкричал и выплакал все, что смог, но… никакого облегчения. Никакого спасения. Только осознание и боль, которая никогда не уймется. Он останавливается, когда замечает, что лис куда-то пропал. Оглядывается по сторонам со страхом и легкой тревогой, но перед ним только выход, замершая тишина вокруг, нарушаемая его сбитым дыханием, и чувство, что он снова что-то потерял. «Может, вернется еще? Но он проводил меня к выходу… И все на этом, да? — Скарамучча нерешительно мнется на месте, рассматривая следы на снегу. — Не пойдет же он со мной… Ладно. Я ведь еще приду сюда и, может, лис тоже будет здесь». Ночь давно опустилась на город. Небо кажется почти черным, но в нем пронзаются световые линии от летающих дронов, которые мчатся между высотками. Улицы пульсируют жизнью: машины без водителей скользят по дрогам. Это не просто транспорт — это система, где все движется по идеальной траектории. Тут и там мелькают роботы, они слоняются в потоке людей, обслуживают их или контролируют инфраструктуру. Голографические проекции рекламируют что-то, объявляют новости на огромных экранах на фасадах небоскребов. Город никогда не засыпает, словно, как и то место, не имеет чувства времени; жадно дышит, будто живой, заряженный. Но для Скарамуччи пустое все. Мир всегда был для него безжизненным, фальшивым, плоским. И только рядом с Альбедо он обретал краски, смысл, тепло. Здесь же… странное ощущение чего-то родного. «Что за странное чувство?» Он стоит в коридоре квартиры, которую успел найти для съема специально поближе к парку. На полу неразобранная сумка с минимальным набором необходимого. Скарамучча уже успел умыться, переодеться и укутаться в одеяло, но даже так все еще дрожит. Он забирает из сумки куклу, блокнот и плетется в комнату. «До парка такого ощущения не было… — юноша заваливается на кровать, свернувшись, и прижимает вещи к груди. — Или тогда в детстве я правда разговаривал с тобой, и сейчас ты призраком со мной…?» В темно-синих глазах снова собрались слезы, но он поднимает взгляд, вглядываясь в пустоту перед собой, отчаянно пытаясь разглядеть в ней черты любимого человека. — Да я с ума схожу… Сиплый шепот прерывается сначала тихим истеричным смехом, а затем громкими всхлипами, которые стихают, только когда он выбивается из сил, погружаясь в беспокойный сон. Но утро встречает его нещадно. Весь мир вокруг стал тяжелым, туманным. Горло сжали в тиски — сухое, исцарапанное кашлем, которое рвет дыхание. Тело не свое: оно изнеможенно, ослабленное температурой, которая поднялась до жара, охватившего в озноб. Кажется, что каждая клетка кричит, моля о покое, который не принесет облегчения. Скарамучча едва добирается до аптечки на кухне. Он болел часто. Достаточно часто, чтобы знать все необходимые лекарства наизусть и их дозировку, но настолько плохо от болезни еще не было, ведь болел не только организм — все. Он болел мыслями, душой, сердцем. «Но я обещал прийти и сегодня…» Юноша лежит на кровати, укутавшись в одеяло и плед. Дрожь от озноба едва не ломит кости. В ушах звенит шум, как будто сам воздух стал плотным, густым, давящим. Все вокруг расплывается, уходит в мутный фон, оставляя только боль и усталость. Он проваливается в сон, просыпается и снова засыпает. Очередное пробуждение, но мир перед глазами все еще плывет. Головна боль пульсирует в висках, но он поднимается на ватных ногах. Каждый шаг словно проваливается куда-то сквозь. Скарамучча опирается на каждую стену, буквально скользя по ним. Снова глотает таблетки. «Такое чувство, что он… рядом. Здесь… Но я не понимаю, — он упирается руками в стол, еле держась. — Что будет, если я приду туда? Может, мне кажется? Из-за болезни? Хочу проверить». — Я обещал… — сухо кашляет. — Значит, приду. Каждое движение дается с трудом, но он упорно игнорирует высокую температуру, которая ломит тело; дрожащие руки, ватные ноги, кашель, от которого раскалывается голова до темных пятен перед глазами. Добирается до парка, где у входа его встречает тот самый фенек. Лис смотрит на Скарамуччу, который опирается на дерево, его уши навострились, а взгляд упал куда-то за парня. Он подходит ближе, делает небольшой круг возле Скарамуччи, затем подходит к нему принюхивается и начинает рычать. — Вообще-то это я должен на тебя рычать, — фыркает. — Не я ушел, не попрощавшись. Ты проведешь меня туда? Фенек скалит зубы, раскидывает лапами снег, явно злясь, но не нападает. «Это чувство никак не изменилось…» — взгляд темно-синих глаз переместился туда, где только что крутился зверек. — Ты правда тут и пойдешь со мной…? — голос дрогнул, в уголках глаз собралась влага, а тяжелый кашель вырвался из груди, садня горло. — Хорошо… домой. Лечиться. Потому что, если это действительно так… кх-кх… ты бы прибил меня за то, что я пришел сюда в таком состоянии… Скарамучча возвращается домой, еще раз пьет лекарства и падает в кровать. Через несколько дней он снова приходит в парк, но все остается прежним: фенек, который фыркает на него, и странное теплое чувство, которое теперь всегда его сопровождает. Болезнь протекает медленно, словно вцепилась в него мертвой хваткой. Даже спустя месяц горло саднит от кашля. За это время на пороге уже несколько раз появлялись сотрудники медицинского центра, настаивая на стационарном лечении, но каждый раз получали только грубое и непоколебимое «нет». В один из дней все же пришлось согласиться. — Вы были обязаны явиться в центр для замены модуля еще тридцать дней назад, — строго проговаривает мужчина. — Но у меня же есть замена, — равнодушно отвечает Скарамучча. — Вы нарушаете закон. Завтра Вы получите штраф. Еще через день Вас принудительно заберут в центр. Вы уверены, что хотите этого? — … — он тяжело вздыхает. — Я ведь не обязан после этого оставаться в больнице? — Нет. Но Вам назначено посещение психотерапевта, и если после внедрения система определит что-то еще, то, вероятно, Вы останетесь в стационаре. «Не хочу… Не хочу туда опять… Ну почему? Почему я не могу, блять, просто оставаться здесь? Люди ведь жили без всего этого как-то раньше. Если меня там закроют, я не смогу забрать туда куклу и блокнот… Да сколько вам надо, чтобы все просто оставили меня в покое?!» — Вы же будете контролировать это все? Я поеду, но обязательно ли указывать причину повреждения прошлого модуля? — Обязательно. И да, я. — Сбой системы, — Скарамучча передвигает экран к сотруднику, где отображается банковское приложение. — Такое ведь часто бывает после совершеннолетия. Тот одаривает Скарамуччу странным взглядом, но вводит необходимые данные. — Вы правы. После этого никто не приходил. Время неумолимо текло сквозь пальцы, теряясь в грани между сном и реальностью. Он практически не встает с постели, не пытается вернуть свою прежнюю жизнь, наоборот, только больше теряет ее с каждым днем. Первым приходит письмо об увольнении, которое Скарамучча замечает только спустя несколько месяцев. Затем — приказ об отчислении. Еще позже несколько сообщений от бывших одногруппников и коллег, но те так и остаются непрочитанными. Все вокруг бессмысленное. Мертвое. Только серые стены, где жизнь застыла в бесконечном кругу слез, пустых просьб и снов, в которых он видит его. — …не уходи… пожалуйста… Альбедо! Скарамучча вскакивает на кровати, тяжело дыша. Рука так и застыла в воздухе, пытаясь ухватиться за того, кого уже давно рядом нет. В темных глазах застыл страх, ужас, паника и боль потери, которая давно вытеснила когда-то сияющий свет. — …вернись, пожалуйста… — слезы текут по щекам. Бесконтрольно, безвольно, как и каждый раз после сна, где Альбедо рядом. Как и каждый день, без него. Тряпичная кукла ни на минуту не выпускается из рук. Только так он, кажется, может прикоснуться к Альбедо, ведь однажды Венти сказал, что в этих куклах частичка душ игроков. Поэтому Скарамучча обращается с ней бережно и осторожно. Прижимает к груди, целует, утыкается носом. Каждую страницу блокнота он знает от и до. Пальцы ласково скользят по бумаге, местами уже затерев некоторые мелкие штрихи. Где-то остались разводы от слез. На одном из листов Скарамучча иногда что-то пишет. «Je te manque». «Je m'ennuie beaucoup sans toi». «Je t'aime». Он часто сидит на подоконнике, наблюдая, как снег медленно опускается вниз. Но вместо этого в голове непрерывно крутятся воспоминания. Скарамучча смотрит перед собой, но видит картины тех дней, как наяву. — Не зря же мы дважды праздновали день рождения. — Точно. И снова снег. Пора праздновать третий? — А твой, получается, в самом начале мы пропустили, — Скарамучча хмурится. — Надо исправлять. — Меня устраивает оставаться тридцатилетним. — Если бы мы вернулись сюда вместе, сегодня тебе было бы тридцать один… Прошел уже почти год… Ты говорил, что люди могут приспособиться ко всему… но я так и не научился жить без тебя… Крепкий алкоголь обжигает горло. На коленях лежит блокнот, где на странице нарисован автопортрет. Взгляд темно-синих глаз, мутный, смотрит на рисунок. Пальцы в который раз обводят мягкие линии. На бумаге появляются новые капли, которые превращаются в мокрые пятна. Скарамучча утирает слезы, аккуратно протирает бумагу, убивая лишнюю влагу и делает еще один глоток. Голова кружится, мир перед глазами расплывается, темнеет. Он пытается встать с подоконника, но ноги не держат, и он юноша соскальзывает на пол, проронив болезненный стон. Скарамучча фыркает и кое-как поднимается. Он стоит перед зеркалом в ванной, опустив голову, упираясь ладонями в раковину. — Ты знаешь, время не лечит? Оно только убивает еще сильнее… — он криво усмехнулся. — Мне кажется, я все-таки умер в тот день, когда игра закончилась. Я живу, потому что обещал тебе, но это еще хуже! — кричит. — Лучше бы я умер. Умер вместе с тобой, потому что я так не могу! — голос дрожит и срывается на плачь. — Это слишком больно! Слезы градом льются по щекам, дыхание сбилось, стало тяжелым, удушливым. Он поднимает голову, глядя в зеркало. Вдруг в отражении что-то мелькнуло. Что-то знакомое, родное за его спиной. Взгляд голубых глаз, наполненных сожалением, виной, болью. Скарамучча резко оборачивается и отшатывается. Задевает рукой стеклянную полку перед зеркалом, и та разбивается о раковину, разлетевшись на мелкие осколки. Он падает на колени, глядя вверх, где, кажется, только что стоял Альбедо. — Прости… прости, пожалуйста, Бедо… — он ревет, подминая под себя осколки. — Я не могу… Я правда совсем… ничего без тебя не могу. Из груди вырывается крик. Пустой, отчаянный. Воздух вокруг плотный, весь пропитан болью, страданиями и одиночеством. — Я хочу к тебе… Очень сильно хочу… к тебе. Я-я… хочу умереть… Е-если я умру, я в-встречусь с тобой снова? Пальцы крепко сжали стекло, царапая ладонь. Он опускает голову, смотря как алые капли стекают на пол. Сердце в ушах бьется слишком громко и часто. Дыхание тяжелое, все тело дрожит, но руки застыли с осколком у горла. — Я люблю тебя. Очень-очень люблю. Что бы ни случилось, пожалуйста, продолжай жить и помни об этом. Попытайся быть счастливым… Прошу тебя… Осколок летит в стену, и Скарамучча срывается на крик. Он рыдает громко, раздирая горло, бьет кулаками об пол, царапая кожу. Безвольно опускается вниз, задыхаясь от боли, собственных слез и слабости. Скарамучча так и уснул. Среди разбитых осколков, пятен крови и на холодном кафеле. То странное, но теплое и родное чувство пропало после той ночи. Сначала он не придал этому значения. Потом пытался вернуть это ощущение, приходя в парк… но его встречала только пустота. Даже лис не показывался, сколько Скарамучча бы не приходил. Затем в голову пришла идея. В первый раз Скарамучча от нее отмахнулся, как глупости, которую нельзя совершать. Но время шло. То чувство не возвращалось. Во второй раз он из любопытства прочитал несколько обучающих статей. В парке по-прежнему было пусто. В третий раз Скарамучча взялся за это всерьез. Он проводил дни и ночи за работой, иногда отвлекаясь на сон, в котором больше не видел Альбедо. Но он помнил почти все их разговоры. Возможно, даже слишком детально. Поведение, шутки, мировоззрение, отношение — все это он загрузил в программу. Тембр голоса, манера речи, акценты — следом. Далее — внешность. Теплый взгляд, улыбка, запах. Все было готово. Одна кнопка. Что-то глубоко внутри не позволяло воспроизвести почти идеально оцифрованную модель в действие. Он медлил. Бросал и спустя несколько дней снова возвращался к проекту, замирая. Скарамучча смотрит на код, но сердце колотится слишком быстро. Руки дрожат, губы плотно сжаты, а где-то далеко до него пытается докричаться собственное сознание. — Сгенерировать личность на основе тех данных, которые остались… «ПРЕДАТЕЛЬ!» — мелькнуло в голове слишком громко. Юноша дернулся, вскочив с кресла. Дыхание сбилось. Воздух стал вязким. — Но если я ненастоящий, почему больно? В груди что-то с силой сжалось. Скарамучча тут же закрывает программу, уставившись на куклу и блокнот перед собой. Голограмма снова появилась в воздухе через секунду. Пальцы скользят в воздухе, применяя несколько команд, и… «Проект удален» — отображается на экране. В тишине комнаты только слабый гул техники, шумящей за окном, и тяжелое дыхание. Он забирает блокнот и куклу и на ватных ногах опускается на кровать. Глупо хлопает глазами, не осознавая, что только что сделал. Только прижимает куклу к себе, уперев взгляд на блокнот. Руки машинально начинают листать. Каждый штрих и каждую линии он уже знает наизусть. Доходит до портрета Альбедо, не решаясь открыть разворот, — как посмотреть ему в глаза. И в этот момент замечает, что страница после последнего рисунка выглядит странно. Плотнее, чем остальные. — Да быть не может… — бубнит под нос. Но все оказывается именно так. Некоторые страницы склеились, когда промокли, и эта не стала исключением. Скарамучча аккуратно разделят их друг от друга. Сердце больно стучит под ребрами, когда перед ним появляется тот самый почерк. Послание, которое столько времени пряталось, храня в себе последние слова. Mon chaton, Ты стал для меня не просто смыслом — ты стал дыханием. Моим сердцем. Моей душой. Я не сумел бы передать все чувства, даже если бы имел вечность в своем распоряжении. Я часто молчал, прятал всё между строк, между жестами, между прикосновениями. Но ты должен знать — я люблю тебя. Без остатка. До боли в груди. До дрожи в пальцах. До того самого конца, который мы так долго пытаемся отдалить. И мне страшно не от расставания. Мне страшно от мысли, что однажды тебе станет плохо, а рядом не будет никого, кто возьмёт тебя за руку. Никого, кто увидит тебя настоящего — не того, кем тебя считают, а того, кто смеётся, спорит, ворчит, прячет глаза, когда волнуется. Кто замирает от ласкового взгляда и теряется от слишком сильных чувств. Моего тебя. Я не знаю, пересечёмся ли мы снова. В других телах, под другими именами, в другом времени. Не знаю, но верю. А если даже нет — пообещай, что не позволишь этому миру превратить тебя в лёд. Пожалуйста, не становись чужим самому себе. Не забывай, каково это — любить. Ты можешь забыть мой голос. Забудь прикосновения. Забудь, как я называл тебя. Но если забудешь, как чувствовать, — тогда все было напрасно. Я не знаю, в каком мире ты проснёшься завтра. Будет ли он добр или снова причинит боль. Но даже тогда… живи. Ради себя. До встречи, mon cœur. Твой навсегда, Альбедо. . . .

Элли на маковом поле — Нечего ждать

«Лучше бы я умер» — слова, что ударили Альбедо в самое сердце. Он никогда раньше не слышал ничего страшнее. В один миг всё, ради чего он боролся, рухнуло. Все, что он пережил, все, что потерял, что разрушил в себе — оказалось тщетным. Он ведь думал, что спасает. Думал, что вырывает Скарамуччу из пасти смерти, из капкана игры, из цепких лап обречённости. Он держался, пошел на проклятие, ждал несколько тысяч лет, чтобы был хоть малейший шанс — и всё это зря. Слишком невыносимо стало находиться рядом. Слишком больно. Тяжело. Каждый день разбиваться на части, не иметь возможности поддержать, успокоить, обнять… лишь наблюдать, как любимый человек постепенно сходит с ума, угасает, и все это — вина Альбедо. Он ощутил, как дыхание, если таковое есть у призрака, перехватывает, как разгорается ярость — но не к тому, кто это сказал. К себе. К своему наивному, безумному «я его спасу». К рукам, что дрожали каждый раз, когда нужно было принимать решение. К сердцу, что билось только ради него, только ради этой финальной минуты, когда он будет спасён. Альбедо возненавидел себя — за то, что существует, за то, что сделал этот выбор, за то, что не смог разглядеть, что тому, кого он хотел спасти, это все не нужно. Жизнь, ради которой он отдал свою душу, ему не нужна. Хотелось вырвать эти слова из воздуха, стереть их, чтобы они никогда не были произнесены, но призрак оставался безмолвным. Хотел бы развернуть время вспять, умереть первым, стать жертвой, стать ведьмой, кем угодно — только не тем, кто остался, не тем, кто решал. Его лицо вмиг обратилось пустым, как обугленная маска. Он подвёл. Он не услышал, не понял, не спас. Это он виноват. И только он. И больше всего болит то, что он всё ещё любит. Даже сейчас. Даже зная, что стал причиной боли, что не смог сделать счастливым, что был, скорее, ошибкой, — он всё равно любит. И эта любовь только усиливает его вину. Сегодня в парке снова тихо. Семейство лисов, что составляют компанию Альбедо вот уже который год, расхаживают между деревьев, виляя пушистыми хвостами. — Хочешь мне сказать, что я должен снова пойти за ним…? — он обращается к фенеку, что скачет вокруг, держа в руке маленькое сердце, подаренное ему когда-то. — Я не могу. Видеть его таким. Или… это моё наказание?.. Лис поднимает голову, уши навострились, а мордочка вопросительно наклонилась в бок. — Это моя вина. Всё было напрасно. Я снова сделал неправильный выбор… Я всегда поступаю неправильно… — его голос слабо дрогнул. — Он же говорил, что эта жизнь ему не нужна… Я не слушал. Обрек его на страдания. Зачем… все было бессмысленно… Фыркнув, зверек ткнулся носом в снег и бросил в Альбедо несколько снежинок. — Думаешь, я убегаю? Выбрал «легкий» путь и сбежал? Я должен был оставаться с ним? Продолжать молчаливо смотреть, как он убивает себя…? Должен был, да. А я сбежал. Сбежал, потому что это невыносимо… Хруст снега под тяжелыми ботинками заставил Альбедо подняться на ноги, ведь сюда редко приходят «гости». С каждым днём этот парк, как будто, становится более и более забытым и брошенным. Как и сам Альбедо. Фенек тут же принялся прыгать вокруг, думая, что медик будет с ним играть. Но вместо этого в нескольких метрах останавливается юноша. Черная куртка, короткие темные волосы, пустой взгляд темно-синих глаз, в которых стоят слезы. Скарамучча не поднимает голову, лишь медленно опускается на колени. Долго молчит, не произнося ни слова. Пытается отдышаться, собраться с мыслями, но ком сжимает горло. — Я… — голос дрожит, как и он сам. Пальцы комкают снег, будто пытаются удержаться за что-то. — П-прости… Альбедо, прости меня, пожалуйста… Он снова плачет. Как и каждый раз, когда приходит сюда, не в силах сдерживать эту боль. — Это… я-я… — он опускает голову еще ниже. — Я н-ненавижу себя… Э-это настолько… отвратительно… П-прости… Я н-настолько сошел… с ума… Голос срывается в шепот. Виноватый, сломленный, хриплый. — …ч-что… пытался… я п-пытался… сделать твою… цифровую копию… пытался… прости… — Скарамучча всхлипывает. — М-мне так стыдно… это н-непростительно… прости… Мне тебя так не хватает… Прости, пожалуйста… Он пытается хоть немного сдерживаться, поднимает глаза к небу, но бесполезно. Слезы, как жидкая боль, бесконтрольно текут по щекам. — Ты писал, ч-что… а я заметил только сейчас… Прости… Н-но ты всегда говорил, что я должен жить… Без тебя должен, но как? Как я могу… забыть тебя, твой голос, твое тепло? Как…? Когда… ищу тебя везде… в каждом сне каждую ночь… Скарамучча укладывается спиной на снег, продолжая смотреть вверх, ловя каждую снежинку взглядом. — Прости… не так ты хотел бы, чтобы я жил. — Не так… Альбедо усаживается рядом. Он касается щеки Скарамуччи тыльной стороной своей ладони. Знает, что его не слышат. Знает, что не чувствуют. Но не может просто стоять в стороне. — Совсем не так… Я обрек тебя на страдания. Я сделал неправильный выбор. То, что происходит с тобой, это моё наказание. Наказание за то, что я все делал неправильно… — он продолжает мягко гладить юношу по щеке. — Всё было напрасно. Mon chaton… Как бы ни было больно это признавать — жизнь Скарамучче не нужна. Все, чего хотел Альбедо, все, ради чего пожертвовал душой, все, к чему стремился — разбилось. Смысла существования просто не осталось. Он хотел видеть, как Скарамучча сможет встать на ноги. Как проживет жизнь счастливо. Как будет улыбаться, несмотря ни на что, ведь в восемнадцать лет жизнь только начинается, ведь впереди могло бы быть столько всего! Но… нет. Ничего этого нет. Есть лишь боль, отчаяние, мысли о суициде. «И это все — моя вина», — Альбедо положил ладонь на грудь Скарамуччи. Сердце бьется, он чувствует. Вот только, есть ли в этом смысл для самого юноши? Подозвав лиса к себе, он похлопал ладонью по груди Скарамуччи — фенек забрался к нему на бёдра и упёрся лапками в плечо. Он заглянул в синие глаза, чуть дернув пушистым ухом. Тот смотрит на фенека и опускает ладонь, мягко проведя по спинке. — Ты… ведь тут, да…? Я до сих пор не понимаю… Может, я уже давно с ума сошел? — он криво усмехнулся, и поднял взгляд, будто он правда смотрит на Альбедо сейчас, а не сквозь. — Точно же сошел… Лис слабо фыркнул, ткнув носом в щеку юноши. — На днях я узнал, что мой дом снесло. В том городе, откуда я переехал к тебе, было землетрясение. Я… когда-то говорил тебе об этом… Получается… — голос дрогнул, но он попытался улыбнуться. — Получается, что ты снова меня спас, Бедо… А я… продолжаю вести себя, как эгоист, тратя время попусту… Была бы у нас хотя бы часть… этого времени, которого я провел… скучая по тебе… «Может, если я дам ему знать, что я правда тут, это поможет найти в себе силы жить дальше…? Или я снова делаю что-то не так…?» — Альбедо встаёт. Отойдя на два шага, он подзывает к себе лиса. «Один раз. Ещё один раз я вмешаюсь в его жизнь. Последний. Это ведь все, что я могу сделать, да? Если я снова ошибусь, если сделаю только хуже… Надеюсь, страдать я от этого буду в разы сильнее, чем вечность в одиночестве». Фенек послушно подходит и вопросительно смотрит на Альбедо. Тот продолжает отступать еще на шаг, и лис идёт за ним. Шаг вбок — лис следом. Вперёд или назад — тот буквально по шагам ступает за Альбедо. Сначала то, что фенек убежал резвиться в снегу, никак не зацепило внимание Скарамуччи. Ровно до тех пор, как лис не ухватил его зубами за штанину. Только это заставило его сдвинуться с места. На снегу, следами лисьих лап, криво, но вполне различимо, вырисовалась простая кошачья мордочка. Не больше, чем круг с ушками, по которому фенек уже потоптался, и глаза, которых, конечно, получилось целых восемь. Скарамачча долго рассматривает рисунок на снегу. Иногда поднимает взгляд на фенека и снова смотрит перед собой. «Да, ну лис бы не нарисовал такое сам… И на «случайность» тоже не похоже…» Он снова смотрит на зверька. Тот весело скачет в кругу «мордочки», подбегает к Скарамучче и снова убегает в центр рисунка, виляя хвостом. — Бедо…? Юноша сидит на снегу, смотря то на лиса, то будто пытаясь разглядеть где-то рядом Альбедо. Он улыбается мягко и тепло, как улыбался последний раз очень давно. — И ты правда все это время смотришь на этот ужас? — он утирает слезы, обреченно усмехнувшись. — На это… В груди все сжалось. К боли от потери присоединилось что-то еще. Боль за любимого человека, которому пришлось видеть все. Чувство вины, стыд, сожаление. — Прости… что я у тебя такой слабый… Совсем… без тебя не справлюсь… Он не может прикоснуться сам, но может попросить лиса сделать это. Как минимум, попытаться. Опустившись около Скарамуччи на корточки, он несколько раз хлопает того по колену, и лис уже тут — упирается лапками в его ногу и тыкает носом в лицо. — Ты все еще невероятно красиво рисуешь, — он трет глаза, улыбнувшись. — Иди ко мне, — Альбедо отходит и хлопает в ладоши. Лис тут же мчится к нему. — Давай что-то посложнее, м? Этот фенек часто бегает по парку вслед за Альбедо, поэтому, решив использовать это, чтобы оставить какое-то послание, не задумываясь, Альбедо принялся играть с ним, бегая по нетронутому снежному полотну. Конечно, ничего сложного выдавить из лиса не вышло, но кривое и понятное «Je» получилось даже отчетливой, чем кошачья мордочка. А несколько следов от лапок дальше даже навели Скарамуччу на мысль, что должна была бы быть буква «t». Но у фенека другие планы — юноша успел лишь взглянуть на попытки вывести буквы, как лис завалился прямо в них и принялся кататься на спинке. Он тихо смеется, глядя на лиса, и аккуратно выводит пальцами на снегу недостающее «aime». — И я тебя очень сильно люблю… — рядом с надписью появляется маленькое сердечко. — Эх ты, — Альбедо погладил лиса, хоть тот, наверное, даже не ощутил этого. — Я тоже люблю… очень сильно люблю… И мне правда больно видеть, что происходит, — он положил ладонь на макушку Скарамуччи. — Вы ведь гораздо сильнее, чем думаете… а нос повесили так, будто жизнь закончилась. Она у вас только начинаться должна… Вы ещё так молоды, юноша. Даже если Ваша жизнь вам неинтересна, Вы можете стать кем-то для кого-то. Разве смысл жизни не в том, чтобы быть счастливым и дарить счастье другим… Лис перевернулся набок, укладываясь на надпись, оставленную Скарамуччей. Пушистое ухо дернулось, а хвост метнул снег прямо в лицо юноши. — Ну, спасибо, — он трет щеку, смахивая снег, и гладит лиса по животику. Скарамучча вздыхает и прикрывает глаза, слегка наклонив голову набок, будто попытался уткнуться в плечо. — Я совсем не понимаю, что мне делать… Не хочу возвращаться на ту работу. Я не могу… дальше тестировать игры после… всего этого. Вообще не могу заходить во все эти «миры». А другого я не знаю. У меня есть подработка, но мне скоро не хватит даже за аренду платить, аха… Попытаться восстановиться, хоть меня и отчислили года два назад? Больше? Я не помню… Настолько беспомощный, что даже жалко. Все это… правда того стоило? Он снова трет глаза, притупив взгляд. Фенек уже вовсю развалился на его коленях, выпрашивая внимания и ласки. — Я не знаю… — Альбедо вздыхает. — Никто, кроме Вас самого, не ответит на вопрос, стоило ли… Мне не хотелось бы признавать, что все было напрасно. Что я сделал только хуже. Что по моей вине ты продолжаешь мучиться… Не хотелось, но ничего другого мне не остается. Я ошибся. Но будь у меня возможность отмотать время, я поступил бы так же. Я не смог бы убить… я хотел верить, что ты справишься. Несколько тысяч лет я жил надеждой, что ты справишься… И в итоге, оказалось, я сделал только хуже. Я обменял свою спокойную вечность или перерождение на то, что тебе не нужно. Я должен был спросить, должен был прислушаться, только… вряд ли поступил бы иначе. Просто не смог бы. Его слёзы тоже никому не видны, не осязаемы. Никто не прикоснется к нему, никто не обнимет, никто не заговорит. Никогда. Как будто чувствуя чужую боль, лис лёг напротив Альбедо. Для Скарамуччи он уставился в пустоту. На самом же деле он смотрит прямо на Альбедо. Смотрит на то, как по его щекам бегут слёзы. Он ничего не может сделать. Лишь протянул передние лапки, опустил на них мордочку и проскулил. Этот звук доносится, как безмолвный плач, проносясь по сердцу юноши. Скарамучча смотрит туда, же куда и лис, и протягивает руку, замерев. Он укладывается на снег, как если бы опустил голову на колени. — Больше всего мне бы хотелось тебя обнять… Хотя бы еще раз… Тебе ведь тоже… очень больно… Прости… Худшее, что я могу делать это просто плакать здесь… — Скарамучча поднимает взгляд, осторожно протянув руку вверх. — Я бы хотел, чтобы ты улыбался, — он улыбнулся, игнорируя слезы. — Если… я буду радоваться, то ты тоже будешь? Это значит, мне надо постараться, да? За нас… двоих. — Тебе нужно постараться для себя, — Альбедо гладит его по голове. — И лежание на снегу, конечно, не относится к заботе о себе. Обо мне переживать не нужно, я справлюсь. Лишь бы ты жил… лишь бы был счастлив. На щеку Скарамуччи падает холодная капля. Скорее всего — с дерева, а, может, это просто была снежинка, которая опустилась на щеку и растаяла. Но отчего-то в груди юноши пронеслась мысль, что это — слёзы того, о ком он так скучает. — Прости… Видимо, я так и не успел ничему научиться, и ничего так и не понял… Я бы хотел, чтобы ты на меня злился. Злость лучше разочарования. Он подбирает ту самую холодную каплю кончиком пальцев и подносит к губам. — Но я… постараюсь, очень постараюсь сделать так, чтобы ты… хотя бы немного улыбнулся. Хотя бы чем-то тебя порадовать… — Я разочарован не в тебе… я разочарован в себе. Каждый мой выбор был неправильным. Все было напрасно. И надежда, которой я жил несколько тысяч лет, была пустой… — вздыхает. — Мой маленький ronron… надеюсь, однажды ты сможешь простить меня за то, что я «спас» твою «жизнь», — он гладит юношу по щеке. Ветер, будто подыгрывает, лаская лицо Скарамуччи, играет с косичкой, касается прохладной кожи. Лис уже улегся у юноши под боком, пытаясь согреть. — И руки у тебя все еще холодные, — он слабо усмехается, подставляя лицо ветру. — Надо греться, да? Юноша запускает пальцы в мягкую шерстку лиса, методично поглаживая того по спине. — Я надеюсь… Ты ведь… Ты ведь не винишь себя, Альбедо? А ты это можешь, я знаю… Даже не смей, слышишь! Не смей! — шипит. — Ты сделал все… чтобы я жил… Ты много раз об этом говорил, а я всегда это видел и чувствовал… и не понимал, что могу сделать для тебя я… — Вот только эта жизнь тебе не нужна. Толку от того, что я сделал, чтобы ты жил? — вздыхает. — Как был глупым, так и остался… Хотя, конечно, повзрослел… Лис опускает хвост Скарамучче на живот и подбирается мордочкой к его лицу. — То, как я живу, это только моя ответственность, моя вина. Но я никогда не понимал, как и зачем жить, — он обнимает фенека обеими руками. — Рядом с тобой смысл был, а сейчас… сейчас я тоже ведь рядом с тобой… Значит, и смысл есть. Просто… я этого еще не понял… — Да… Ты прав, да, — Альбедо гладит его по голове. — Мне нужно просто набраться терпения. Ты ещё найдешь свой путь. У тебя вся жизнь впереди… Я уверен, что ты справишься. Наклонившись, он мягко целует Скарамуччу в лоб. Юноша тут же поднимает взгляд, ощутив, как что-то теплое коснулось его лба, но тут же исчезло. Он опускает ладонь поверх, будто пытаясь удержать это призрачное теплое не только на коже, но и в сердце. — Это можно считать за твой поцелуй, да? Аха… — пальцы трут глаза, не выпуская слезы литься по щекам. — Да… это он и был, — Альбедо улыбнулся. — У тебя все получится…. Уверен, что ты сможешь жить счастливо. А я буду жить надеждой об этом. Лис встрепенулся первым. Повернул мордочку, повел ухом, махнул хвостом и поднялся на передних лапах. Скарамучча приподнялся следом, внимательно наблюдая за тем, куда смотрит фенек. Тот вскочил и метнулся к краю поляны. — М, ты чего это? Он не дожидается, когда лис вернется к нему и потянет в нужную сторону, или вовсе не вернется. Юноша подходит сам. Откуда-то донесся жалобный писк. Скарамучча оглянулся. Никого. Затем еще один, чуть громче, больше похожее на мяуканье. В белоснежном ковре возле дерева сидит такой же белый лис и белый котенок рядом. Он пищит, жмется к фенеку и дрожит. — Эй, маленький ronron, — юноша берет котенка на руки. Тот совсем крохотный, помещается на ладони. — Ты еще как здесь оказался? Скарамучча расстегивает верх куртки и прячет котенка под одежду. Осторожно прижимает к груди, ощущая, как собственное сердце бьется чаще, а внутри под ребрами что-то щемит. — Бедо, смотри теперь у меня еще одна частичка тебя, — Скарамучча возвращается, сев рядом с местом, где только что лежал. — Это ведь… это не твое перерождение, да? Ты, конечно, говорил, что будешь котенком, но и так им всегда был, не надо… Не сейчас, пожалуйста… Это ведь не был наш последний разговор, а этот «поцелуй» не на прощание? Ты ведь не ушел, да? Он прижимает котенка к груди и смотрит на фенека умоляющим взглядом, где в уголках глаз уже собралась влага. — Не ушел… Конечно, я не ушел. Разве я могу тебя оставить? Я ведь говорил, что… что буду ждать тебя всегда, буду с тобой, а потом, после того, как ты проживешь свою жизнь, мы вместе уйдем на перерождение. Так я тогда сказал… Только я тебе солгал, — он гладит юношу по голове. — Надеюсь, ты простишь мне это. Но я останусь с тобой до самого конца. Он поднимает руку вверх и щёлкает пальцами, чем привлекает внимание фенека. Тот игриво прыгает, смотря мимо Скарамуччи, и виляет хвостом. Юноша облегченно выдыхает и смотрит туда, где скачет лис. Он подсаживается ближе и приоткрывает куртку, показывая Альбедо котенка. — Смотри, какой маленький. Беленький и глазки голубые. Вот ты вот также и выглядишь, когда засыпаешь, — Скарамучча грустно улыбнулся. — А тебе и засыпать не нужно, чтобы котенком быть, ronron. Кстати, я рад, что мне выпала возможность увидеть тебя маленьким. Такой милый крошка был. И сейчас тоже, конечно, — улыбается. — Но был даже милее котенка. И тогда ты меня слышал… Дети, конечно, удивительны. — Такой миленький и хорошенький. Интересно, как он вообще здесь оказался, — он мягко гладит котенка за ушком. — Совсем же крохотный малыш. Замерз, наверное, — Скарамучча поудобнее поправляет куртку. — Да… Может, пора возвращаться домой? — Альбедо положил ладонь на плечо Скарамуччи. — Я хотел бы пойти с тобой… — Холодно… Котенка надо согреть, в ветеринарную сходить тоже… И я не очень хотел бы заболеть, как тогда, когда я только пришел, аха… Ты же пойдешь со мной? — он растерянно смотрит перед собой, потом на фенека, и снова перед собой. — Правда, без лиса будет еще труднее тебя понимать… «Вряд ли лис поможет мне написать «да», но, я надеюсь, Скарамучча поймёт и так. Кажется, согласие выражает круг, да?» Поднявшись, он повел лиса за собой. Под мягкими лапками быстро вырисовался узор. Окружность получилась кривой, но вполне понятной. — Это значит «да», юноша. Я надеюсь, Вы это знаете. Кажется, за сегодня я уже надоел этому милому фенеку. Скарамучча потянулся вперед и, придерживая котенка рукой, вывел другой две маленькие буквы рядом. — Oui? — юноша тепло улыбается, а взгляд синих глаз уже не выглядит таким пустым. — Тогда пойдем домой, Альбедо! Он поднимается на ноги, и фенек уже скачет рядом с ним в сторону выхода. — Теперь я со стороны выгляжу, как Сяо по началу, — усмехнулся. — Но зато я рад… Очень рад. «Если бы я сразу попытался дать ему понять, что я тут… Он бы не прожил эти два года вот так? Выходит, я снова ошибся?» — Альбедо идёт рядом со Скарамуччей, положив ладонь ему на плечо. — Знаешь, у меня с самого начала было чувство, будто ты здесь, но я никак не мог понять… Сначала списывал на болезнь, потом на побочки от таблеток после того, как мне вставили новый моду-… новую батарейку. Кстати, теперь у меня светится только одно запястье, — он неловко усмехается. — Хотя ты, наверное, итак об этом знаешь… Остальное мне не надо. Если бы можно было просто оставить ту временную штуку, то я бы лучше с ней и ходил. — Я ведь видел, как весь этот мир строится. Теперь для меня понятны и модули, и виртуальные реальности, и прочее, что я видел, о чем люди говорили, да и в чем я живу. Этот эко-сад ведь тоже ненастоящий. Но мило, что ты подбираешь слова. Mon chaton. Теперь у тебя есть, о ком заботиться. Это не даст тебе утонуть. Я… надеюсь. — Надо будет посмотреть, где здесь ближайшая ветеринарная клиника. Только сейчас придем, и на меня опять посмотрят, как на шизика. Откуда, спрашивается, подобрал кота… — вздыхает. — Сложнее было только перевозить твой блокнот сюда, ахах. Пришлось там такие сказки им придумывать на пост-контроле, чтобы не отобрали, и меня не закрыли. — Ого… интересно, почему? Как задать тебе этот вопрос, чтобы ты понял? Наверное, никак… Общаться стало сложнее. — Ну, это как знаешь, если бы ты вернулся в свое время вместе с имплантом, например. Только мне пришлось объяснять, что это ненастоящая книга, ненастоящая бумага, ненастоящие рисунки… Но, к счастью, мне попался какой-то тупой охранник в месте допосмотра. Он даже не знал, что такое бумага, — закатывает глаза. — Я понимаю, она исчезла еще в прошлом летоисчислении, но он в каком вакууме вообще живет? Ну, и ладно, мне же лучше было. Кстати! — он повернул голову в сторону. — Ты обещал мне, что будешь вести еще один дневник. — Обещал. Жаль, я не вернулся в свой дом, и физического тела у меня не было, чтобы писать… Лис побежал вперёд, ведомый Альбедо, и уже через несколько секунд на снегу лисьими лапками вырисовался кривой крестик. — Нет? — Скарамучча останавливается возле нового рисунка на снегу. — Но ты же вернулся… вернулся домой, да? К своей семье… Они ведь очень ждали тебя… «И как ему сказать, что свою семью я не нашел? И нужно ли ему это? Лучше пусть будет спокоен обо мне? Снова лгать? Я не знаю, как ответить». Фенек принялся прыгать по рисунку. Он будто играет с кем-то, бросая в него снег и получая в ответ поток снежинок, сдутый ветром с ветки. «Они не ждали меня. Никого не было… Совсем. Они уехали. Надеюсь, они прожили свои жизни счастливо». Юноша смотрит на фенека, чуть склонив голову, пытаясь понять, тот хочет что-то донести или просто резвится. — Я не понимаю… Ты не хочешь отвечать? Или лисенок устал… По итогу, фенек просто завалился набок, вываливаясь в снегу, а Альбедо вновь подошел к Скарамучче. Он положил ладонь юноше на плечо и мягко поцеловал его в щеку. — Это неважно. Важно не то, что было, а то, что сейчас. И сейчас у Вас за пазухой дрожит котёнок. Он похлопал Скарамуччу по груди, и лис тут же подбежал и ткнулся носом в кофту, где прячется котёнок. — Пора домой. Мой дом рядом с тобой. — Хорошо… Идем домой, да, — Скарамучча получше укутывает котенка и ступает дальше. — Может, мне заняться разработкой какой-нибудь сверхчувствительной штуки, чтобы мы с тобой не мучали бедного лисенка? Чувствовать… я и так тебя чувствую, — он укладывает ладонь на свою щеку. — А тогда в детстве, кажется, еще и слышал… Надеюсь, ты не сильно тогда испугался, увидев этот рыдающий ужас, ахах. — Давай? Обычно в книгах пишут, что всякие излучения, радио или свет, чувствительны к потустороннему. Может, получится у тебя что-то сделать, чтобы мы могли общаться? Звучит интересно. — Надо будет об этом подумать. А вот животные хорошо тебя понимают, — вздыхает. — Тц, все-таки, получается, жаль что уши и хвост мне не достались. — Ты и без них самый милый котёнок. Лис остался позади, когда Скарамучча подошел к выходу из парка. Кроме того игривого фенека, из-за деревьев выглянули ещё трое таких же. Они все как будто пришли проводить кого-то. — Ого. Так вас здесь оказывается целая семья, — он присел на корточки и мягко погладил лиса. — Спасибо тебе. В следующий раз принесу чего-нибудь вкусненького на всех вас, — улыбнулся. Вильнув хвостом, лис побежал к остальным. Он уселся там, на границе, где начинаются деревья, и уставился в сторону Скарамуччи. В этот раз, то приятное, родное тепло, которое он однажды потерял в своей квартире, осталось. И вместе с ним в доме поселилось и маленькое белое чудо, которое снова тронуло что-то давно забытое в душе юноши.

Jordan Critz — Starry Night

— Quel nom vais-je te donner? Blanc? Ron-Ron? — Скарамучча лежит на кровати, а на его груди маленьким комочком свернулся котенок. — Hein, tu seras un petit Ron-Ron? О! Амур. Тот встрепенулся и поднял мордочку, зыркнув голубыми глазами. Он подполз выше и уткнулся пушистыми лапками в подбородок юноши, тихо мяукнув. — Бедо, смотри. Ему, кажется, нравится, — он улыбается, поглаживая котенка меж ушей. — Он сам выбрал себе имя. Значит, решено. Mon petit Amour. После этого вечера время зашагало в новом ритме. Дни не тянулись настолько болезненно медленно. Они сменялись чуть быстрее, менее заметно. Наполнялись простыми людскими заботами. Скарамучча снова взялся за поиски работы. Часто менял ее, никак не находя что-то свое. Брался за различные обучающие курсы, а когда спустя полгода началось время поступления, зачислился на обучение. Он пытается вести обычную жизнь: работает, учится, но каждая свободная минута всегда посвящена тихой памяти о любимом. Скарамучча подолгу сидел за прочтением разных статей, искал способы создать что-то такое, что позволило бы ему снова поговорить с Альбедо. Первое время в этом ему помогал Амур. По началу котенок часто игрался с чем-то, будто пытаясь поймать, или вглядывался в стену, громко мяукая. В такие моменты он понимал — Альбедо все еще здесь с ними. Когда белый комочек уже превратился в большого пушистого кота, Амур все реже следил за «пустотой» в комнате, отдавая предпочтение играм с тряпичной куклой. — Mon Amour, ну что это такое? — он смотрит на кота, который жует подол платья куклы. — Ты зачем опять ее грызешь? Парень подходит ближе и аккуратно пытается отобрать у кота куклу. Но тот шипит, вцепившись в нее мертвой хваткой, и не отпускает. Бьет Скарамуччу лапами по рукам, распушив хвост. — Я понимаю, что она очень тебе нравится, но не надо ее есть, — он снова тянет куклу на себя, но Амур не сдается. — Бедо, ты посмотри на него! Видимо две частички тебя просто слишком тянутся друг к другу. Он усмехается и ложится на кровать, приобняв кота вместе с куклой, как делает каждый раз, ночь за ночью проваливаясь в сон, прижимая к себе то хрупкое и дорогое сердцу. А во снах он все реже видит его. Вместо обрывков воспоминаний или тех вымышленных моментов их «будущего», где они проводят дни вместе, приходит только черная пустота. Никаких сновидений, никаких воспоминай. Лишь новое утро, снег, кружащий за окном и громкое мяуканье, требующее внимания, ласки и заботы, которую Скарамучча охотно отдает, оберегая маленькую жизнь. Теплый желтый свет мягко освещает небольшую кухню. В воздухе витает аромат чего-то сладкого и пряного. Большой пушистый кот вьется у ног парня, который задумчиво вглядывается в рецепт перед собой, и даже легкое царапание не может его отвлечь. Тогда кот внезапно прыгает на стол и опускает мордочку в миску, принюхиваясь. — А ну-ка куда лезешь? Excuse-moi, mon Amour, вам такое нельзя, — он подхватывает кота на руки и опускает его на пол. Но тот недовольно мяучит и вцепляется в ногу Скарамуччи, требуя объяснений. — Я понимаю, что тебе интересно, но у тебя есть свое вкусное. Он вздыхает и снова поднимает кота, отходя к шкафу, где лежит корм. Одной рукой брюнет тянется к упаковке с вкусностями и достает оттуда несколько ломтиков. Кот тут же подхватывает и спрыгивает на пол. — Сегодня можно, да. У нас особенный день, — Скарамучча достает несколько булочек из маленькой печи и перекладывает их на тарелку. — Ну, выглядят они уже намного лучше, чем во все прошлые разы. За прошедшие годы дорога до парка стала чем-то бòльшим, чем-то поистине родным и особенным. Он знает ее наизусть, как и весь парк. Скарамучча часто приходит сюда, рассказывая что-то вслух. Иногда на такие прогулки вместе с ним приходит и кот, и сегодняшний день не стал исключением. У входа его привычно встречает лисицы, каждый раз сопровождая. Скарамучча сидит на поляне, окруженный пятью хвостиками и пристальными взглядами. Из расстегнутой куртки выпрыгивает кот, присоединяясь к семейству фенеков. Он достает из портфеля лакомства для всех пушистиков, и те быстро проглотив все, принимаются резвиться в снегу. — А у меня есть кое-что еще. Булочки со смородиной. Представляешь, сам готовил, ахах, — он держит контейнер перед собой. То родное тепло никуда не исчезло, но и Альбедо уже давно ему никак не отвечает. Но он чувствует, а значит, что тот, кого он любит, все еще здесь рядом. Он знает это или просто каждый раз убеждает себя. — М, — жует кусочек булочки, — а получилось, все-таки, ничего так. Правда до этого я раза три полностью их спалил, потом недопек, а потом у меня вытекла вся начинка, — он тихо смеется, пытаясь спрятать дрожь голоса в смехе. — Тогда мне стоило больше тебя слушать, аха… но я… я просто наслаждался временем рядом с тобой. Надеюсь, такой подарок тебе бы понравился, — улыбнулся. — С днем рождения, Бедо. И так происходило каждый раз. В каждый его день рождения он старался сделать что-то особенное. Выпекал что-то новое: «Сегодня вафли! Ты говорил, что любишь их». Однажды Скарамучча пришел с букетом белых цветов, которые потом остались лежать у дерева. — Я очень долго искал эти цветы, но оказалось, что их в этом мире вообще не существует, — усмехнулся. — Но они были в том мире, и мне кажется, они тебе очень подходят. В твоем блокноте есть зарисовки этих цветов. По ним я распечатал и собрал их, так что, конечно, они не настоящие, но зато они смогут пролежать здесь очень долго. Время неслось без оглядки. Еще одно завтра сменяло вчера, мчались недели и месяцы, но снег продолжал лежать белоснежный ковром, как и всегда в этом городе. Но что-то каждый раз неуловимо выскальзывало из рук и терялось в блеклых огнях неона города. Скарамучча снова сменил работу, нашел еще одну подработку и занялся изучением новой отрасли. Он загружал себя делами, работой, учебой, дополнительными курсами. И все это, как попытка избежать глухой ноющей боли, которая на самом деле никогда не покидала. В один из таких дней стало по-настоящему невыносимо. Парень лежит на поляне. В темных глазах не отражался свет луны — слишком тусклые, слишком пустые, чтобы отражать хоть что-то. Сегодня семья фенеков его не встретила, будто намеренно. — Я устал. От людей устал. Они все меня достали! Сходил с коллегами в бар, называется. Пустые разговоры, каждый только думает о том, как бы себя развлечь чем-то. Беззаботные и бездушные. Смотрю на них и не понимаю. Не понимаю, как можно быть такими? А я просто не могу выкинуть из головы все, что произошло там! Не могу! Не могу делать вид, что я такой же, как они! Выпитый алкоголь туманит разум. Глубоко внутри он понимает, что не должен сейчас быть здесь, не должен снова безвольно рыдать, опустив руки, и кричать о том, как ему больно и плохо. Но сдерживаться не осталось сил. — Еще и какая-то дура весь вечер клеилась. Сказал же нормально, что не хочу, меня не интересует, но нет, надо настаивать, блять, на своем. Я не выдержал. Сказал, что я замужем и ушел к тебе, — Скарамучча грустно усмехнулся, набрав в ладони снега. Он лепет из него сердечко и поднимает над головой, рассматривая. — Но ведь правда? Мы уже шесть лет в браке, вообще-то. Жаль, я не знаю даты, чтобы тоже отмечать этот день. Надо придумать. Может, завтра подойдет? Приготовлю что-то для тебя… Маленькое снежное сердце треснуло в руках и, рассыпавшись, упало клочьями на щеки и шею. В уголках глаз собрались слезы. — Прости… Я правда очень-очень пытаюсь, но… мне так тебя не хватает. Я так сильно скучаю, — он поворачивает голову в сторону, прикрыв глаза, пока ветер ласково развивает его волосы на макушке. — Я не раскис, честно… Завтра буду снова заниматься своими делами, но сегодня можно… можно я еще немного побуду слабым? Ты простишь мне это? А я обещаю, что в следующий раз сыграю тебе что-нибудь. Я же рассказывал, что на старых серверах откопал приложение с музыкальными инструментами. Там есть пианино. Я учусь. Ресницы медленно поднимаются. Снег снова опускается мелкими хлопьями, застилая город новой белоснежной пеленой. Снежинки плавно кружатся в тихом вальсе и таят на холодной коже. — Жаль только в этот раз не станцуем. Я уже совсем забыл, как это делать… Но я постараюсь вспомнить, — улыбнулся. — Амур, наверное, скучает. Я пойду, ладно? — он лепит из снега новое сердце. Касается губами и оставляет рядом с букетом цветов. — Je t'aime, mon cœur… Он уже окончил учебу, устроился на постоянную работу и даже переехал на новую квартиру, оставаясь в том же районе. Приходя в парк, Скарамучча рассказывает про все, что происходит, а фенеки продолжают играть возле него и вместе с котом. Он играет для Альбедо вальс, какие-то другие мелодии, иногда даже что-то свое. Учится рисовать, пользуясь каким-то старыми программами, ведь в его времени уже давно никто подобным и не подумает заниматься. — Ты тоже думаешь, что криво, да? Склонив голову вбок, он смотрит на экран перед собой, где широкими неровными штрихами нарисовано что-то отдалено похожее на кота. Скарамучча сидит, облокотившись на ствол дерева. На его коленях удобно разместились два лиса, два других играют в снегу неподалеку. — А вы что скажете? — из расстегнутой куртки выглядывают мордочки кота и фенека. Амур протяжно мяукнул, а лис слабо фыркнул. — Эй, я вообще-то старался! Ну и ладно, — парень фыркает в ответ. — Вот увидите, я еще научусь. Скарамучча не перестает приходить в парк. Не потому что не чувствует то тепло, а потому что здесь ему спокойно. Здесь, кажется, что Альбедо точно его слышит, поэтому он снова и снова рассказывает все, что происходит с ним за пределами. Однажды он уехал на неделю, предупредив, что его какое-то время не будет. Несмотря на все прошлые провальные попытки, в этот раз ему все же удалось наладить общение с мамой. Они все еще редко разговаривают, но теперь между ними не та плотная стена из молчания и игнорирования друг друга. — Это так странно на самом деле. Она даже пытается меня поддерживать, ахах. Хотя сейчас мне это не особо то и нужно. Я говорил ей, что она нужна была мне тогда в детстве, и она даже извинилась. Приятно, но все равно ощущение, что мы друг другу чужие. Постоянно спрашивает меня, что такого со мной случилось, и что я от нее скрываю, — усмехнулся. — А мне ей нечего на это ответить… Через два года парк решили расширить. Движение активистов, выступающих за сохранение памяти природы и облагораживанию земель под эко-зоны, добилось своего. Он стал немногим больше, ведь правительству невыгодно уделять территорию под подобное место, но отпираться они уже не могли. После этого Скарамучча даже задумался о том, чтобы туда вступить, но движение вскоре распалось. Он снова сменил работу. Теперь он работает над проектами виртуальных образовательных систем для детей, и наконец может уверенно сказать, что это ему по душе. Потому что так он не чувствует себя бесполезным. Так он может помогать детям развиваться, сохранять знания и не тонуть в бесконечном потоке информации или теряться в одних только развлечениях и играх. — Знаешь, над чем все думаю последнее время, — Скарамучча медленно прогуливается по парку. Рядом вьются лисицы, а на груди под курткой мирно спит белый кот. — Помнишь мой последний проект, когда я часто ездил в приют, чтобы поговорить со всеми детьми и лучше понять, как составить для них программу? Я рассказывал про двойняшек. Эли и Лео. Сегодня я снова у них был. Он проходит к полянке и присаживается у дерева, где по прежнему лежат цветы. Кот сразу встрепенулся и выпрыгнул на снег, убежав играть с лисицами. — Никак не могу просто взять и забыть. Как будто я их предаю. Странно, да? Аха… Не знаю, может, их история напомнила мне мои отношения с мамой в детстве, поэтому так откликнулось? — он упирается головой в ствол дерева, прикрыв глаза. — Как думаешь, смогу я… смогу ли я заменить им родителей…? Чтобы они просто были счастливы, чтобы у них было хорошее детство, чтобы они не чувствовали себя одинокими и брошенными… Смогу ли я дать им достаточно хорошую жизнь? Легкое дуновение ветра сначала коснулось его плеча, затем ласково скользнуло по щекам и растрепало волосы. Он открывает глаза и ему на грудь тут же прыгает кот, пролезая и прячась под куртку. Скарамучча стряхивает с его шерсти снег и поправляет шарф, получше укутываясь вместе с котом. — Как будто с моей историей в психологическом разделе меня вообще нельзя подпускать ни на шаг к детям, да? — парень усмехается и сразу же получает лапой по щеке. — Mon Amour, и с чего это Вы капризничаете? Я говорю вполне логичные вещи, — но в ответ кот только еще раз бьет его по лицу. — Вы не согласны, Вашу позицию я услышал, мсье Каприз, но мне надо еще об этом подумать… Он приходит в приют почти каждый день, разговаривает с двойняшками, с воспитателями и попутно разбирается с документами. Скарамучча боится спешить с решением, но и оттягивать не хочется. «Вы зря переживаете, дети и сами с первого дня к Вам тянутся», — говорили воспитатели. За время пока он получал необходимые справки, он уже успел слишком сильно привязаться, и теперь каждый день проходит в ожидании. Он размышлял долго. Достаточно много, взвешивая все, учитывая каждую деталь. — И мы сможем пойти с тобой? — большие зеленые глаза мальчика горят с надеждой. — Навсегда? И ты никогда-никогда нас не бросишь? — девочка стоит рядом, цепляясь за брата, и смотрит с такими же нетерпеливым взглядом. — Да, навсегда. И я всегда буду рядом с вами, обещаю, — он улыбается детям мягко и тепло, ощущая, как в этот момент в душе зарождается что-то новое, светлое. Его квартира приобрела красок: детская уютная комната, множество игрушек и одежда. Теперь здесь всегда много смеха и улыбок. По выходным на кухне витает сладкий аромат выпечки, а тихие вечера наполняются сказками, мягким пледом, горячим чаем и кошачьим мурлыканьем. Скарамучча играет им на пианино, а двойняшки с восторгом внимательно слушают мелодии. Он учит их писать, когда дети изумленно смотрят на рисунок, где изображены все они вместе, и кричат: — Я тоже хочу так уметь! — Лео подпрыгивает на месте. — И я! Научи сначала меня! — Эли топчется, дергая брата за руку. — Я старше! — Всего на тринадцать минут! — мальчик высовывает язык, передразнивая сестру. — Ну-ну, — Скарамучча сдерживает смех, — учиться можно и вместе. Но сейчас уже пора спать. — И без сказки? — Эли обиженно бубнит. — Как это без сказки? Обязательно со сказкой! Скарамучча реже гуляет в парке, но каждый раз теперь приходит вместе с детьми. Двойняшки весело бегают по полянке, разбрасывая снег. Когда они пришли в первый раз, семейство фенеков насторожилось. Они сразу узнали Скарамуччу, но с осторожностью подходили к детям, слабо улавливая знакомый запах. — Не бойтесь, они все очень дружелюбные. Им просто нужно немного времени привыкнуть к вам. Он приобнимает детей, не отпуская, пока лисицы вьются кругами, обнюхивая новых людей. Но уже через минуту фенеки начинают радостно скакать и вилять пушистыми хвостами. — Какие они хорошенькие! Совсем как наш Амур! — Эли гладит лисенка. — Да. Они всегда здесь, потому это особенное место, — Скарамучча поднимает взгляд, тепло улыбаясь. — А почему оно особенное? — Лео оглядывается по сторонам. — Потому что здесь живет дух этого парка! А эти лисички — его друзья-хранители. Ты вчера не слушал сказку! — девочка ворчит на брата. — Я уснул, — тот фыркает в ответ. — А давайте слепим снеговика? — Я слеплю! — Лео тут же принимается катать шар. — Нет, я! — Может, слепите одного большого вместе? — Скарамучча садится на снег рядом с ними. — Слепим! — в один голос крикнули двойняшки и разбежались по поляне катать снежки. — Вот такие они у меня, — Скарамучча мягко улыбается, наблюдая за детьми. — А я наконец-то начал писать нашу историю. Помнишь, я тебе рассказывал про Син Цю? Он даже обещал помочь потом ее опубликовать, — усмехнулся. — Не знаю, произойдет ли это вообще, но я точно допишу ее до конца. Так она будет жить. Как и мы, как и Сяо с Венти, в этих строках… — Пап, пап, смотри! — Мы сделали! — Ого, какой большой, — он бегло оставляет на снегу сердечко и подходит к детям. — Умнички мои, — Скарамучча стряхивает с их курток снег. — Пора домой? — Нет! — крикнули унисон. — Mes chers, как это нет? Носы уже красные. Домой греться. — Кушать булочки и слушать сказки? — А мы еще сюда вернемся? — Конечно, вернемся. И да, но сначала хорошо покушать. Потом булочки. Дальше время помчалось, как пес, сорвавшийся с цепи. Слишком быстро. Сначала Скарамучча не заметил, как минуло два года, и они отпраздновали десятый день рождения двойняшек. К этому времени они уже умели писать. Лео нравилось учиться играть на пианино, а Эли много рисовала. Они знали некоторые слова на французском, ведь этому Скарамучча тоже их учил. — Так, «Амур» — это любовь! Им уже по тринадцать, но каждое утро воскресенья всегда проходит за выпечкой чего-нибудь сладкого. Девочка сидит на стуле, кот вальяжно развалился на ее коленях и громко мурчит. — Ты бы помогла, — мальчик достает миску с полки и ставит ее на стол. — Я не могу, меня котом придавило. Аму-ур, — она гладит его по пузику. — Любвеобильный котик Амур. — Мур-мур, — хмыкает ее брат, высыпая муку. — А почему именно «Амур»? — Он сам выбрал себе это имя, — Скарамучча пожал плечами. — Когда-то я нашел его в том парке. Тогда он был еще совсем котенком. — Chaton? — Oui, — кивает. — Теперь добавь сахар. — Petit Ron-Ron! — девочка чешет кота за ушком. — Ну, или так, — он усмехнулся. — Пап, а ты кого-то когда-то любил кроме нас? — Почему «любил» и «кроме»? — Скарамучча улыбнулся, обернувшись на дочь. — Я и сейчас люблю. — Но кого-то еще тоже? — Лео щурится. — Да. Это разная любовь, но это не значит, что она сильнее или слабее, — он замешивает тесто. — Вас я очень сильно люблю, как моих детей. И еще очень люблю человека, который показал мне много удивительного, спас и научил любить. — Это его блокнот с рисунками? — зеленые глаза девочки загорелись интересом. — Да, — улыбнулся. — И это он научил меня играть на пианино. — Ого, — мальчик присаживается рядом с сестрой. — А он крутой. — И это его ты рисовал вчера! — Ахах, верно, — Скарамучча выкладывает тесто и убирает его выпекаться. — А где он сейчас? — Он… — Скарамучча вытирает руки и смотрит на детей. В синих глазах блеклой пеленой лежит тоска и глухая грусть, но все же в них блестит любовь. Его голос мягкий и нежный, а ну губах теплая улыбка. Ладонь легла на грудь. — Тут. И вы, конечно, тоже тут, в сердечке. Он подходит к детям и мягко заключает их в объятия. На лоб каждого опускается поцелуй, и Скарамучча с теплотой смотрит им в глаза. — Вы — самое ценное и дорогое в моей жизни. Я вас очень-очень люблю и хочу, чтобы вы помнили, что всегда есть друг у друга, а я рядом и сделаю все-все, чтобы вы были самыми счастливыми. Сегодня вечером в парк Скарамучча пришел один. В его руках маленький тортик. Он садится возле дерева, стряхивает снег с цветов и сильнее кутается в шарф. Скарамучча знает, что дома его ждут. Накрывают на стол и готовят подарки. Но сейчас он здесь. — Ну, вот мы с тобой и ровесники, — улыбнулся. — Даже не верится, что прошло уже столько времени… И столько всего успело произойти, но… не было ни дня, чтобы я не думал о тебе. Я знаю, что ты всегда рядом и это правда мне помогает. Иногда я задумываюсь, что было бы, не встретив я тебя? — вздыхает. — Mon lumière et mon amour le plus cher… Я так сильно тебя люблю. Спасибо тебе. Мне никогда не хватит слов описать мою любовь и благодарность тебе. Ты спасаешь меня даже сейчас, потому что так я правда живу. Благодаря тебе живу. С любовью в сердце, с улыбкой на лице. Ты показал мне, что такое любить и какого быть любимым, быть счастливым и дарить эти чувства другим. Я все еще очень хочу к тебе, но, пожалуйста, прости. Ты сможешь подождать меня еще? Им я тоже обещал быть рядом, поэтому буду оставаться с ними до конца. Эли и Лео я тоже очень люблю, и они, наверное, уже заждались, — он поднимается и смотрит прямо перед собой. — Завтра мы придем вместе, хорошо? Je t'aime, mon âme. Минуло еще пять лет. Эли и Лео уже совсем выросли. Три месяца назад им исполнилось восемнадцать, и вместе двойняшки уехали в другой регион. Они долго уговаривали своего отца поехать вместе с ними, и Скарамучча все же согласился, но только на месяц. Они постоянно созваниваются, отправляют фото и видео, рассказывают, как проводят время. Показывают все подряд и отправляют маленькие подарки посылками. Скарамучча поддерживает, напоминает об осторожности и волнуется, а те каждый раз заверяют, что все в порядке, и они друг за другом приглядывают. В это время продолжает медленно возрождаться история. Довольно четкая и красочная. Жутковатая и мрачная миром, но теплая и нежная отношениями, которые светится любовью и искренним трепетом. В ней другая концовка — все главные герои переместились в другой мир и заново учатся жить в нем все вместе. — И я верю, что где-то в параллельном мире или вселенной или еще где-то это действительно так. Скарамучча стал снова чаще приходить в парк. Он тихо читает каждую написанную главу вслух, а иногда пишет часть здесь. Семья фенеков уже сменила поколение, и теперь у каждого из тех трех малышей есть своя семья. Изредка они прибегают все вместе, и тогда на Скарамуччу смотрят уже тринадцать пар глаз и вьются хвостики. — Ну, облепили меня со всех сторон, — он смеется, выуживая из своего капюшона маленького лисенка. — Мне сегодня очень надо идти домой. Амуру совсем без меня грустно, и гулять он не хочет. Но в следующий раз мы обязательно приедем вместе. И они действительно пришли. Не смотря на долгое подавленное состояние, сегодня котик был очень активным. Он гонял по полю лисиц, раскидывая снег пушистыми лапами, зарывался в нем, прячась, а Скарамучча с улыбкой наблюдал. — Последние полгода он был какой-то совсем поникший, а сегодня, будто вновь котенком стал. Носится так, — усмехнулся. — Он мне в первый свой год всю мебель обгрыз, снес все безделушки хозяйки, зубы об мою руку только так чесал. Приятно снова видеть его таким энергичным, хотя я и понимаю, что… что, наверное, Амур так прощается… Когда я об этом задумываюсь, то невольно вспоминаю о том, сколько мне, аха… М, я когда-то говорил тебе, что в случае чего, можно сделать еще одну операцию на сердце. Так вот… я солгал тебе… прости, — вздыхает. — На самом деле мой предел это лет сорок — сорок пять. Мне рано пересадили сердце, а все детство я провел в больницах, потому оно должно было «подрастать» вместе со мной. Дети об этом не знают, потому что я решил, что лучше быстро и внезапно, да? Чем они будут постоянно думать и переживать… Большой пушистый кот мчится к Скарамучче со всех лап и запрыгивает на живот, сворачиваясь клубочком. — Ты уже совсем у нас большой котик. Семнадцать годиков нам, да? — он прижимает кота к груди и целует в макушку. — Пойдем домой, mon Amour? Пойдем-пойдем… Эли и Лео возвращались каждые два месяца, проводили время вместе всей семьей, и через месяц снова отправлялись в путешествие, так и не уговорив своего отца еще раз поехать с ними. Они уже оканчивали второй курс своего обучения и находили время подрабатывать, на что Скарамучча изредка ворчал — «хватает ведь денег, а поработать еще успеете», получая категорическое «мы не хотим лишний раз тебя напрягать». И он не вмешивался, не скрывая за них гордости в улыбке. Двойняшки приехали сразу же на следующий день, когда узнали, что Амур уснул навсегда. Но сегодня Скарамучча провожает его один. Он сидит в окружении фенеков и те, будто чувствуя боль и скорбь, тихо скулят, утыкаясь в его колени. — Mon Amour… Мой маленький Ron-Ron, — он смотрит в небо. — Для меня ты навсегда останешься крошечным пушистым чудом, которое занимает большое место в моем сердце. Мы столько с тобой прошли вместе… Ты стал первым, о ком я начал заботиться здесь. Мой первый лучик, надежда и любовь… Спасибо, что был рядом… Теперь… теперь твоя очередь заботиться о нем, Альбедо, — губы дрожат, а по щекам уже во всю стекают слезы. — Частичка тебя вернулась к тебе, да? Позаботься о нем, пожалуйста, ладно? Месяцы сменяли друг друга. История уже была год, как опубликована под названием, которое вызывало недоумение у каждого ее читателя. Но для Скарамуччи все было простым и понятным. Долгое время она оставалась в тени, и лишь редкие фанаты в комментариях делились своими мыслями. Многие просто были уверены в том, что автор придумал свой язык, ведь и в самом тексте часто встречались подобные выражения. Первые главы не давали перевода, но потом появлялись сноски. Некоторые даже сами пытались переводить их по тем словам, что были даны позже. — Они уже больше года гадают, представляешь? И никому ни разу не пришло в голову поискать что-нибудь на старых серверах, ахах, — мужчина неспешно прогуливается по парку. За ним, как свита, вьются три пушистых хвоста. — Traces du temps… Красиво ведь звучит? Он опускает голову вниз, и лисицы раскидывают снег и прыгают вокруг него. — Мне кажется, им нравится, — улыбнулся. — Кстати дети опять уехали. В следующий раз хочу поехать с ними, я пока им об этом, конечно, не сказал, а то ты же знаешь их, да. Мигом же вернутся и заберут меня, — Скарамучча усмехается. — А мне очень хочется побыть это время здесь. К началу третьего года после публикации неожиданно появился интерес к истории. Люди в комментариях собирались в чаты, обсуждая. Кто-то жаловался на затянутый сюжет, а кто-то наоборот восхищался динамикой. Была и отдельная группа читателей, которая была уверена, что автор сошел с ума, придумав такую концепцию. — А я никогда это и не отрицал. Давно говорю об этом, — смеется. Однажды в отзывах мелькнуло нечто, что вызвало новую волну обсуждения. «Название работы — «Следы времени»! И вот почему… Вы не поверите! Я нашел язык, который использовал здесь автор — //ссылка// Он либо реально гений, либо псих. Использовать один из этих древних вымерших языков, черт возьми!..» После этого история приобрела бòльшую популярность, а старые сервера со словарями различных языков вновь стали посещаться. Но личность и настоящее имя автора так и оставалось в тайне, вызывая только больше интереса и завлекая новую аудиторию. — Интересно, конечно, за этим наблюдать. Ровно настолько же, как и неловко, аха. Не ожидал я, что столько людей это прочтет, а про интерес к другим языкам я вообще молчу… Скарамучча же уже вернулся после поездки и сейчас вновь прогуливался по парку. Его дети уже окончили обучение, нашли постоянную работу, давно живут отдельно. Они приезжали чаще в город вечной зимы и оставались здесь дольше, проводя снова больше времени вместе. — … так что через два дня мои малыши будут тут. Да, им будет уже двадцать четыре в этом году, но они ведь все равно такие маленькие. Они приедут утром, поэтому завтра вечером начну готовить их любимые вафли и булочки к приезду. Скарамучча стряхивает с бутонов снег, расправляет белоснежные лепестки и укладывает букет рядом. За эти годы он все еще выглядит аккуратным и свежим, потому что время от времени он забирал его домой подправлять лепестки, которые иногда грызли лисицы или Амур. — Думаю, они захотят придти. Им тоже очень полюбилось это место. Ну, или я привил им эту любовь, — усмехнулся. — Ладно-ладно, я знаю, что на самом деле это все ты, ахах… Букет падает у него из рук, и Скарамучча опирается на ствол дерева, тяжело и прерывисто дыша, сжимая куртку на груди. Перед глазами расплываются темные пятна. Он качает головой, пытаясь прийти в себя, но ноги не держат, и тело безвольно опускается на землю. — Мм, я в порядке. Ладонь опускается на макушку белого фенека, который уже суетливо вьется возле него. Скарамучча садится на снег и только, когда писк в голове стихает, медленно открывает глаза. Взгляд цепляется за что-то темное возле него, и он тут же отшатывается, уставившись на человека перед собой. Светлые волосы небрежно спадают мягкими волнами к лицу, аккуратно обрамляя скулы, пряди которых он когда-то с осторожностью перебирал. Плавные черты лица, по которым когда-то нежно скользили его пальцы, а губы ласково касались каждого миллиметра. Хрустально-голубые глаза, которые смотрят на него все с той же теплотой и любовью. В груди что-то с неумолимой силой сжалось, будто до хруста, и рухнуло куда-то вниз с высоты. Он не замечает, как из глаз уже во всю текут слезы, а его ладони легли на щеки, притянув родное лицо ближе. Покалывание в кончиках пальцев, дрожь, которая пронизывает все тело. Ком, который застрял в горле, и от которого перехватило дыхание. — Бедо…? Имя, которое раньше всегда так легко слетело с уст, обвеянное мягкостью, сейчас почему-то дается с трудом. Он смотрит и не верит. — …сон, да? — Скарамучча улыбается и тут же бросается в объятия, разревевшись на его плече. — Я скучал… Очень-очень сильно скучал. Давно ты ко мне не приходил… — К сожалению… не сон, — Альбедо крепко обнимает его в ответ. — А душой Вы все еще «юноша в худи», получается? — он касается щеки Скарамуччи. — А…? Ч-чего…? — он бегло оглядывает себя: тот же черный худи, те же шорты и кроссовки, что были на нем, когда они только познакомились. — Ну, это же мой сон? Видимо, мне все еще хочется быть «юношей», аха. Даже несмотря на то, что я уже очень давно старше тебя. — Теперь… теперь Вы не старше меня, юноша… Здесь мне несколько тысяч лет, а Вы… «только родились». Даже так осознание пришло к Альбедо не сразу. Ладони ложатся на спину. Он обнимает юношу — крепко, как будто боится, что стоит ослабить хватку, и всё исчезнет. Скарамучча холодный. Этот мертвый, настоящий холод — дрожащий, неровный — пронзает Альбедо до самой сути. Он обнимает его впервые за тысячи лет. После вечности, в которой не было ни света, ни воздуха, ни тела — только сожаления, боль и память. Медик дрожит. От облегчения, от ужаса, от любви. Прижимается лбом к его шее, как потерянный ребёнок. Слёзы текут сами — тихо, без рыданий, как вода сквозь трещину. Он вдыхает знакомый запах, прикрывает глаза, шепчет: — Merci d’avoir vécu ta vie avec amour, mon chaton. — Прожил…? — он утыкается носом в светлую макушку, прижимаясь к Альбедо так сильно, как только может. — Я что… я…? Все? Осознания происходящего нет. Внутри растекается двоякое чувство: радость от долгожданной встречи и сожаление о встрече, которая уже не состоится всего через пару дней. — Это… правда ты? Правда… был здесь все… все это время? Скарамучча рыдает, как не плакал уже очень давно. До боли в горле, до пятен перед глазами. Руки крепко цепляются за Альбедо, боясь хоть на секунду снова его потерять. — Прости… прости меня, пожалуйста… прости, прости… — он повторяет без остановки, слова застревают в горле, превращаясь в неразборчивое бормотание. — Chaton, — Альбедо поднимает голову, — тебе не за что извиняться. Ты подарил прекрасную жизнь двоим милым детишкам и котику… Я очень рад, что ты справился. Я тобой горжусь. — … — Скарамучча мотает головой. — Это ты… Это все только благодаря тебе… И все равно я… — он утыкается в шею. — Без тебя бы ничего не было… Н-но я… я заставил тебя столько ждать… — Не зря ждал, — улыбнулся. — Ты умница. Большой умница, Скар. Хотя, с тех пор, конечно, ни на сантиметр не подрос. — … — юноша шмыгает носом, смотря в голубые глаза. — А ты… Ты дурак, Альбедо! — он бьет кулаками в грудь, но пальцы сами цепляются в одежду, не в силах еще раз сжаться. — Зачем?! Зачем было столько меня ждать?! Ты же мог давно уже прожить столько счастливых жизней! Почему… почему… — И все такой же «истерик», — смеется, смотря на юношу с любовью. — Я ведь сказал, что дождусь Вас… А потом вместе уйдем на перерождение. — Дурак, — Скарамучча буркнул, уткнувшись носом в его грудь. — Я скучал… очень сильно… по тебе скучал. — Я тоже… И я счастлив от того, что свою жизнь ты прожил именно так. — За исключением первых нескольких лет… Прости… Мне очень за это стыдно… Не представляешь, насколько сильно я хочу, чтобы ты никогда этого не видел. — Но ты справился, Скар. И я очень этому рад. Очень-очень, — положив ладони ему на щеки, он притягивает лицо юноши к себе и целует в губы. Он замирает на секунду, все еще не до конца понимая происходящее. Но его сердце откликается на это мягкое и трепетное касание. Ёкает, как в первый раз, разрываясь от нежности и любви. — А… это… — юноша растерянно хлопает мокрыми ресницами, а на щеках выступил румянец от слез и смущения. — Это… Сейчас он похож на ребенка, растерявшегося от стольких сильных чувств, который просто не понимает, что происходит вокруг — …пожалуйста, — шепчет. — Поцелуй меня еще раз… пожалуйста… — Ты даже не представляешь, как долго я ждал того момента, когда снова смогу прикоснуться к тебе… Обнять. Поцеловать. Мой маленький chaton. Разница между нами больше не десять лет. Теперь между нами пару тысяч лет. Если не с десяток, — он нежно гладит Скарамуччу по щеке, смотря в глаза. — А я все равно рядом с тобой чувствую себя маленьким. Ещё один трепетный поцелуй коснулся губ юноши. Альбедо робкий, как и когда-то, как и всегда. Аккуратный и осторожный. Скарамучча отвечает ему той же нежностью. Целует медленно и чувственно, так же пылко, как и в юношестве, пронося любовь сквозь время, сквозь пространство. Он утыкается в лоб, соприкасается кончиками носа и улыбается ярко и искренне, без боли и тени грусти. — Je t'aime tellement fort, — юноша шепчет в губы. — Je t’aime… — тихо отвечает тот. Ветер больше не раздувает пряди, не кусает щеки, не щекочет и не играет в волосах. Снежинки проходят сквозь. Пусть и на время, но в мире Альбедо появился Скарамучча. Как когда-то давно, когда они только попали в тот дом, этот юноша легко забрался к нему в душу, так и сейчас, спустя несколько тысяч лет, он снова делает это — вот так просто, без стука, заходит в мир Альбедо. Улыбается или ворчит, смеётся или плачет. Он просто есть, и этого достаточно, чтобы Альбедо наконец понял и принял — всё было не напрасно. — Я даже хочу оставаться так… Не хочу уходить в другую жизнь снова ждать, снова искать… Хочу просто быть с тобой и не терять всего того, что у нас есть. — Я тоже… К сожалению, это уже не нам решать. Но, я уверен, что в новой жизни мы обязательно встретимся. Воспоминаний об этой жизни не будет. Не будет и сожалений. У нас все будет хорошо, юноша. «Надеюсь, ты простил бы мне эту мою… последнюю ложь». — Но если ты оставался здесь все это время, значит, мы теперь можем оставаться вместе, правильно? — он с надеждой поднимает глаза. — Я не думаю, что это так… У меня ведь было незаконченное дело. Вот, собственно, и оно, — он гладит юношу по щеке. — Обычно в книгах писали, что после исполнения дела, душа уходит. — А мое дело тоже здесь! И я не уйду! — голос дрогнул. — Я не могу снова… снова тебя потерять, Бедо. Я не переживу еще одного расставания! Я не смогу без тебя больше ни на секунду! — Скарамучча крепко обнимает Альбедо, прижимаясь так близко, что будто становится труднее дышать. «Умирающему ведь лучше сказать, что он будет жить, да? Так он уйдет спокойно. Мы ничего изменить не сможем. И сам он… Он ведь даже не поймёт, когда исчезнет, а при перерождении уже ничего не вспомнит. Так ему тоже будет спокойно». — Верно, да, — Альбедо целует его в висок. — Наше дело здесь. Нас обоих. Значит, будем здесь. Вдвоем. — Да?! Значит, теперь мы всегда будем вместе? И нас больше ничего не сможет разлучить, — он трется щекой о грудь Альбедо. — Если ты захочешь на перерождение, я пойду с тобой. И всегда-всегда буду тянуться к тебе, и находить тебя. Только не прямо сейчас, пожалуйста… да? Мне тебя всегда было мало… Поэтому я еще придержу тебя здесь… — Договорились, — улыбнулся. — Будем вместе так долго, как получится. Будем «незаконченным делом» друг для друга. «Я лжец. Но разве правда ему сейчас нужна? Хочу, чтобы он продолжал улыбаться». — Угу, — юноша улыбнулся, прикрыв глаза. Он наслаждается тем, что сейчас может слышать Альбедо, видеть его, чувствовать, прикасаться, целовать, обнимать. — Нам еще столько всего надо обсудить! Но сейчас я просто греюсь в твоих объятиях, и очень… — синие глаза с блеском смотрят на любимого. — Очень хочу… поцеловать тебя еще раз… Скарамучча поддается вперед, разделяя между ними еще один чувственный поцелуй. «Разве я могу сказать ему правду…? Я не хочу, чтобы он думал об этом. Я и без того слишком много ошибок совершил. Ни к чему ему это. Пусть лучше верит в перерождение и, в случае чего, эта надежда, возможно, поможет ему справиться с чем-то». Альбедо крепко прижал его к себе. Глаза сами закрылись. Хочется сфокусироваться на ощущениях. Запомнить их. Навсегда запечатлеть в памяти это чувство. Чужое касание. Нежность. Ласка. Все то, чего он будет лишен на целую вечность. — …люблю. Ладони юноши ложатся на щеки Альбедо. Он устилает лицо мягкими поцелуями: подбородок, уголки губ, глаз, щеки, кончик носа и, наконец, лоб. Скарамучча тепло улыбается, смотря в глаза. — И все-таки самый красивый, — шепчет. — Любимый мой. Самый-самый лучший… Я когда-то говорил, из-за моей любови к тебе в том мире не осталось места. Получается, этот у нас на очереди. — Верно. В этом мире у нас полно места и времени, я полагаю. — То, чего нам так не хватало когда-то, а потом… Зато теперь у нас снова есть главное — мы. — Верно. Кстати, кажется, лисички заинтересованы в Вас. И, отчасти, в Вашем бездыханном теле на снегу. — А… я, — он уткнулся в плечо, — не хочу на это смотреть… И думать… — Скарамучча дергает Альбедо за рукав, не поднимая головы. — Пойдем отсюда…? Хвостики же пойдут за нами сами? — Пойдут, если позовем. Обняв юношу за талию, он уводит его глубже в парк. Один из лисов, сразу следует за ними. Он не игривый, спокойный, довольно худощавый и, по всей видимости, самый старый обитатель этого места. — Я зову его Étoile. Это означает «Звезда». Потому что у него яркие глазки и блестящая шерсть. Из всех нынешних, он со мной дольше всего. — Я его знаю, — кивает. — Ètoile… Красиво звучит, ему подходит. — Да. Это же он резвился с твоими детками в парке. Фенеки живут всего до четырнадцати лет. Этому малышу уже семнадцать. — Какой большой лисенок, — улыбнулся. — Амуру тоже было семнадцать… Мой маленький ron-ron… Бедо, признавайся, это ты его тогда ко мне привел? — Хах, — улыбнулся. — Хотел бы я сказать, что да, но, на самом деле, его привел кто-то из лисичек. Я тогда был рядом с тобой и не уходил. Но твой Ron-Ron оказался в нужное время в нужном месте. Выходит… сама судьба велела. Думаю, он давал тебе силы держаться. — Угу… Все как-то слишком удачно сложилось в тот день, аха? Амур появился, ты мне ответил, мой мозг чуть-чуть зашевелился, — перечисляет. — Я смог ответить только благодаря Zéphyr. Жаль, что он не дожил до этого момента. Зефир был самым активным лисенком того поколения. Сейчас в парке уже его правнуки резвятся. — Ты всем лисятам даешь имена? Это очень мило. Бедо, а что… что ты делал все это время? Ты вернулся тогда к семье? — Даю, да. Все это время я сидел здесь. Мы договорились встретиться у меня дома, — он садится на снег и тянет юношу к себе на колени. — Я боялся, что если уйду, потом не смогу найти обратную дорогу, ведь мир так быстро менялся. Так что я просто сидел здесь… — Снова ты уходишь от ответа, — Скарамучча обнимает Альбедо за пояс, уложив голову тому на плечо. — А призракам нужен сон? Скажи, что ты хотя бы спал бòльшую часть времени… — Иногда я проваливался в некое подобие забвения. Я не думаю, что призракам нужен сон. Это было просто что-то… пустое? Мое воображение подкидывало мне разные образы… Так что я хранил в памяти каждый наш совместный день. Видел это снова и снова. Думаю, это можно назвать своеобразным сном. А со своей семьей я не встретился. Когда я пришел домой… Там никого не было. — Это звучит очень больно, — он прижался ближе. — Прости… Я не… Я даже двадцать лет с трудом продержался, а ты… — юноша тихо всхлипнул. — Ты хорошо продержался. Дал счастливую жизнь двум милым детям и коту. Жизнь прожита не зря. — Угу, только мои малыши теперь остались одни. Они приедут, а я… — вздыхает. — Хоть я и понимаю, много об этом думал… Я ведь ничего не могу сделать, но мне все равно за них больно. — Ты вырастил их сильными людьми. И дал им всё, что мог. Я уверен, что они справятся, — он обнимает парня за талию. — Справятся, да. Они есть друг у друга. Обязательно справятся. А меня сильнее сделала любовь к тебе, — Скарамучча мягко поцеловал Альбедо в губы. — В какой-то момент мне начало казаться, будто она сломала Вас. — Вы… поэтому ушли? — он притупил взгляд. — Да, прости… Понял, что ничего не могу сделать, и… видеть это тоже не могу. Боялся узнать, что будет дальше. Лучше вечно сидеть в этом парке и ждать, чем увидеть, что Вы не придете. — Не извиняйся! Это только моя вина. Я сам виноват в том, что превратился… в это. И я понимаю, почему ты ушел, я бы… тоже не смог смотреть на такое. — Но ты справился… И я правда горжусь тобой. — А у меня никак не укладывается в голове, что ты… столько времени ждал меня… — Я ведь обещал, что дождусь, — он уткнулся носом в шею Скарамуччи. — Кажется, я правда могу ощутить твой запах… «Как же давно я ни к кому не прикасался… Ничего не чувствовал…» — в глазах довольно быстро собрались слёзы. — И я не перестаю восхищаться тобой, Бедо, — шепчет. — И ты тоже все еще пахнешь легким морозом и свежестью, — он гладит Альбедо по волосам. «Говорил бы он так, если бы знал, что я ему лгу? Наверное, впал бы в истерику. Эта черта не особо изменилась у него, хех…» — В тот день, когда мы расстались… все вернулись по своим мирам. Сяо и Венти так и не появились, а сам мир был разрушен… Я думаю, весь он был создан только для одной цели, и, раз он разрушился, цель пропала. У меня было достаточно времени подумать об этом. Пусть и не получилось спасти всех, но… хоть кого-то. — Ты спас многих, Бедо. И даже на три жизни больше, чем думаешь, — целует Альбедо в висок. — А Сяо и Венти… надеюсь, что у них тоже все хорошо. — Я думаю, что они причастны к тому, что мир разрушился. К этому я пришел, из раза в раз вспоминая то время. Фурина сказала, что игра не первая. «Неужели богиня будет создавать новый мир для каждой игры?» — подумал я тогда. А ведь и правда… Это глупо. Вот почему одежды много, и она меняется. Эти миры просто наслаивались друг на друга из игры, в игру. Но все закончилось. Мир разрушен. Выходит… Сяо и Венти в Селестии, если они правда направились туда, смогли решить вопрос в корне. — Ого… Ты правда очень много времени провел в рассуждениях. Венти говорил, что Селестия его дом… Значит, они действительно все решили, и теперь никто больше не попадет под эту игру. Получается, мы были последними. И учитывая, что встретились мы с тобой именно там, можно назвать нас везунчиками? — усмехнулся. — В некоторой степени. Я стал пропавшим без вести военным врачом, а позже, под дверь моего дома кто-то положил цветы. Для меня эта игра была чем-то большим, чем для тех, кто вернулся в свой мир и продолжил жить. Для меня — это и была жизнь. — Для меня она тоже была бòльшим. Моя маленькая первая жизнь, где я впервые почувствовал себя настоящим, живым. Где встретил любовь, которая помогла мне прожить и мою вторую маленькую жизнь. Где научился улыбаться, смеяться и любить. Где встретил тебя… — И когда-нибудь мы встретимся в следующей жизни. Я всегда буду искать тебя, оберегать, заботиться. В какой бы ипостаси ты не был. — Ахах, и я. Души ведь тянутся друг к другу даже после перерождения, — улыбнулся. — А значит, мы с тобой точно быстро найдемся! — Верно, — улыбнулся. — А пока мы можем наслаждаться друг другом, — он крепче прижал юношу к себе. — Кроме этого парка и твоей квартиры и работы, я ничего особо не видел в этом мире… Может, отправимся в путешествие? — Ты разве не был с нами, когда мы уезжали с детьми в другие города? — Нет, не был… Это время было только твое и твоих деток. — Они чуть-чуть и твои детки. Постарался передать им все, чему ты меня учил, — усмехнулся. — Хочешь отправиться куда-нибудь прямо сейчас? А, кстати, ахах, и как тебе мое время? — Так как я видел, как все это строилось, как будто… привык? Но если взять «старого меня» и просто забросить в этот мир… Думаю, я поверил бы магию, и считал бы это всё какими-то чарами, не иначе. А отправиться можем, когда захочешь ты. — Я все еще хорошо помню твой тот пораженный взгляд, когда я тебе впервые показал проекцию, да. А отправимся давай позже… Хочу увидеть детей… — Прямо тут? Мы можем вернуться домой и ждать их там. — Здесь не ловит сеть, но они все равно скоро узнают… Давай вернемся домой, да. Не хочу смотреть, как вот это вот забирают, — он утыкается Альбедо в шею. Они возвращаются домой — туда, где когда-то звучал смех, пахло кофе и домашней выпечкой. Но теперь Скарамучча — не хозяин. Теперь он — только призрак. Альбедо же крепко держит его за руку, мысленно молясь всем богам о том, чтобы тот не исчез прямо сейчас. Они проходят сквозь стены: сквозь бетон, дерево, воздух. Беззвучно, как ветер. Квартира встречает их молчанием. Слишком живым. Слишком гулким. Всё осталось так, как было: в раковине — недопитая кружка с тонким следом тёмного налёта, на подоконнике — книга, раскрытая на середине, будто кто-то вот-вот вернётся к чтению. На спинке дивана — мягкий приятно пахнущий плед. Скарамучча задерживается у входа в гостиную. Альбедо идёт рядом — всё ещё, спустя тысячи лет, немного на полшага позади. Они не разговаривают. Нет слов для того, чтобы назвать это чувство: возвращение после смерти в дом, где тебя ещё ждут, но уже не смогут услышать. Юноша касается пальцами поверхности комода. Они проходят сквозь дерево, и всё же он как будто чувствует его: память подушечек пальцев помнит тепло полировки, рисунок трещин, запах пыли и солнечного лака. Он подходит к стене с фотографиями. Смотрит на них долго. На себя, юного, уставшего. На детей — Лео и Эли, ещё малышей. Тогда он верил, что успеет показать им, как любить. Что сумеет быть тем, кто будет рядом. В дверь никто не звонит. Просто в замке поворачивается ключ. Первой заходит Эли. Молчаливо. Как будто боится спугнуть тишину. Следом — Лео. Его шаги тяжелее. Он закрывает за собой дверь и замирает, осматривая квартиру. Всё здесь — как прежде. Но в этом и кроется главная боль: ничто не изменилось, кроме одного. — Все, как обычно… почти. Папа… — говорит Эли. Её голос едва слышен. Она идёт вглубь комнаты, и тишина будто шевелится, вытягивается к ней, к их дыханию. Скарамучча стоит рядом. Почти касается её плеча, но не может. Он чувствует себя варваром, вторгшимся в чужую скорбь, хотя эта скорбь — о нём. — А как же моя свадьба… — Эли садится на пол у дивана, сжимая в руках тот самый плед. — Я ведь… на выходных… я хотела вручить тебе приглашение на свою свадьбу… Она прижимает плюшевый плед к лицу, как будто в ткани ещё остался запах. Пахнет ли он ещё отцом? Его теплом и заботой? Или только пылью и временем? — Почему… почему… пап… вернись… Я ведь твоя маленькая девочка, помнишь? Как я без тебя буду… Лео садится рядом, не дотрагиваясь. Смотрит в одну точку. В его глазах — столько злости, сколько Скарамучча не видел никогда. На мир. На отца. На себя. — Почему ты нас бросил? — почти шепчет он. — Почему…? Скарамучча опускается рядом с ними. Колени на полу, руки в воздухе. Хотелось бы просто дотронуться. Сказать: я не хотел. Я не бросал. Я здесь. Я с вами. Но ничего не выходит. Ни прикосновений. Ни слов. Только холод, который они не чувствуют. Альбедо наблюдает из тени. Он знает, как это — терять слишком много, и не мочь ничего изменить. Он протягивает руку, осторожно касаясь плеча Скарамуччи. Тот вздрагивает, едва ощутимо. Не потому, что испугался, а потому что кто-то всё ещё рядом. И всё же это не облегчает. — Я должен был остаться с ними, — шепчет Скарамучча, не думая, что кто-то его услышит. — Я должен был… ещё хоть немного. Ради них. Ради нас. Альбедо молчит. Нет слов, которые вылечат это. Есть только тишина. — Пап… — Эли тянет руку в пустоту, прижимая к себе плед. — Но ведь ты придешь, да? Придешь посмотреть на свою маленькую девочку… в белом платье… придешь? Ты… пойдешь со мной к алтарю? Ты будешь рядом? — Эли… — Лео аккуратно обнял сестру. — Он всегда будет рядом с нами. Вот тут, — он приложил ладонь к своей груди. — Наш папа всегда будет тут. С нами. — У-угу… я знаю… Сколько проходит времени Скарамучча не знает. Его дети так и уснули тут, на этом диване, под его пледом. Вдвоем. Прямо как когда-то в детстве, когда он рассказывал им истории, читал сказки, дарил всю любовь, что только мог. Больно видеть чужую скорбь, но исправить ничего нельзя. Злость на себя за то, что «быстро ушел», уже отступила. Он продержался и так дольше, чем говорили врачи. Скарамучча просто остаётся рядом со своими уже взрослыми «малышами». Он будет сидеть здесь, сколько понадобится. Сколько смогут выдержать стены. Сколько сможет держать его эта не-жизнь. И Альбедо останется с ним. «Пожалуйста… — медик в который раз мысленно обращается к высшим силам, в которые, к его собственному удивлению, до сих пор не верит. — Только не сейчас… Не забирайте его у меня сейчас…» Через какое время душа уходит на перерождение? Возможно ли как-то понять это заранее? И будет ли вообще это самое «перерождение»? Ответов на эти вопросы у Альбедо нет. Но каждый день он молится кому-то, сам не знает кому, с просьбой дать ещё немного времени. С просьбой не забирать. Впереди его ждёт вечность в одиночестве. Вечность, которую нельзя будет оборвать. Вечность, которая будет медленно разъедать его тоской. Иметь возможность сейчас обнимать Скарамуччу — не иначе, как чье-то благословение. И все же, как только юноша смог отпустить свою семью, смог смириться с утратой и осознать, что у них с Альбедо ведь тоже не так много времени осталось, они решили отправиться в свое последнее путешествие. ~

Sparky Deathcap — September

Они идут медленно, не спеша — ведь время, как когда-то, снова стало для них неважным. Два призрака в опустевшем мире, где некому оглянуться им вслед. Брошенные земли раскинулись до горизонта: почерневшие деревья, высохшие русла рек, треснувшая, пыльная земля. Место, где когда-то бурлила жизнь, теперь кажется только чьей-то больной фантазией — но даже в этом мраке есть что-то завораживающее. Над их головами — свинцово-серое небо, без солнца, без облаков. Вдалеке мерцают силуэты городов — гигантских, холодных, построенных из металла и стекла. Туда они не идут. Они оставляют города позади, ведь даже мёртвая природа кажется Альбедо живее. — Ты бы рисовал это место? — тихо спрашивает Скарамучча, разглядывая изломанные ветви и окутанный пеплом склон. — Я никогда не был в этих местах… Знал лишь, что они непригодны для жизни и опасны для человека. — Для нас — не опасны, — Альбедо улыбнулся. — Да, рисовал бы. Даже сейчас. Оно… настоящее. Пусть и давно почившее. — Это очень «по-твоему». Видеть красоту в «мёртвом». — Конечно, поэтому и сейчас считаю Вас безумно красивым, юноша. — И чувство юмора у Вас всё то же, доктор. Иногда они пересекают остатки зданий — ржавые каркасы, изломанные дороги, остановки без транспорта. Всё напоминает о мире, которого больше нет. Люди давно покинули эти зоны, называя их «непригодными». Но для тех, кто уже умер — пригодно всё. На одном из перекрёстков, где природа пыталась пробиться сквозь бетон, они останавливаются. Ветки прорастают через старые трещины. Тишина. Только ветер шумит, напоминая о пустоте этого места. — Я думал, что боль уйдёт, — Скарамучча присаживается на край разрушенной лестницы. — Но она осталась. Я всё ещё скучаю по ним. По Эли, по Лео… по тебе. — Мне больно за то, что я не смог подарить тебе больше. Больше времени, больше жизни, больше любви. Всё, что я мог дать, было украдено глупой игрой. А без неё, мы бы даже не познакомились. Этот факт меня убивает… Но… мы ведь всё ещё здесь. Пусть и такими. Мы вместе. Мы можем держаться за руки. Можем продолжать просто быть рядом. Скарамучча кивает. — И пусть этот мир хоть разваливается. Пока ты со мной — плевать… Только бы у деток все было хорошо, и остаться с тобой вот так навечно. Альбедо протягивает руку, и Скарамучча делает то же самое. Они касаются друг друга — аккуратно, нежно, между их ладонями — та же близость, что связывала при жизни. — Пойдем в какой-то город? У вас же в мире есть что-то интересное? Может, выставки какие-то, музеи, что-нибудь… — Пойдем-пойдём, — Скарамучча встаёт и тянет его на себя. — Мир большой. Я и сам не знаю всего, что в нём есть. Перед ними — дорога, изломанная, неровная, но всё ещё ведущая куда-то. И они идут. Не ради чего-то. Не ради будущего. А просто потому, что идут вместе. Следующим их прибежищем становится город без неба. Башни поднимались так высоко, что терялись в серой мгле, словно хотели достать руками остатки стёртого солнца. Воздух здесь — чистый, но синтетический, температура регулируется автоматикой, а движение на улицах беззвучно: ни моторов, ни шагов. Люди здесь почти не разговаривают — каждый в своём мире, в своих проекциях, в очках, линзах, капсулах. Всё сверкает, но от этого не становится теплее. — Как будто попал в музей чужих жизней, — говорит Альбедо, разглядывая гладкую поверхность дороги, по которой проходят прозрачные капсулы-такси. — Ни одного цветка. Ни одного настоящего взгляда. — Привыкаешь, — отзывается Скарамучча. — Или не привыкаешь. Но живёшь. Или… делаешь вид, что живёшь. Они проходят сквозь толпу. Люди проходят сквозь них. Невидимые, забытые, затерянные между былым и будущим. Иногда Скарамучча что-то поясняет — жестом, словами, взглядом. — Эта штука раньше была театром. Теперь здесь выставка. Хочешь посмотреть? Альбедо улыбается: — Конечно. Они проходят внутрь. Там — пространство из света. Голограммы воссоздают всё: имитации звёздного неба, плавающие фигуры из звука и цвета, движущиеся проекции эмоций. Искусство будущего — без формы, но с программированным смыслом. — Всё это… — Альбедо не отводит взгляда. — Как будто люди, давно забывшие, что такое чувства, пытаются их воссоздать. Вот так это ощущается. — Эта экспозиция называется «Тоска», — говорит Скарамучча. — Её создала ИИ-художница. Она сказала, что чувствует утрату, которую никогда не испытывала. Забавно, да? — Я уважаю любое искусство… Но это ощущается совсем бездушным. Среди экспонатов — одна композиция: медленно умирающий лес, полностью созданный из света, с каждым кадром теряющий листья. Альбедо замирает. — Это… как-то, что мы видели. На том перекрёстке. — И правда. Красиво, хоть зимний парк мне и ближе. Они долго молчат. Иногда смотрят друг на друга, иногда — на равнодушный город. Ночью улицы становятся фиолетовыми от неона. Рекламные дроны скользят по небу, а внизу — ни одного живого человека. Лишь проекции. — Мне все здесь настолько чуждо… Я даже слов подобрать не могу. Как будто здешние люди совсем разучились чувствовать. Любить. — А ты не забыл? — Скарамучча улыбается. — Нет. Я помню каждую твою улыбку. Каждый раз, когда ты отворачивался, чтобы спрятать, как переживаешь. Каждый раз, когда злился, потому что заботился. Я всё помню. Каждое «тц», каждое фырканье, каждый «ronron». — Да Вы…! — смутился. — Правда, что ли? — Альбедо улыбнулся. — Я думал, Вы уже «бывалый», ничего не смутит и все такое, а Вы все тот же юноша. Они идут дальше. В других городах — другие лица. Дроны-проводники, небесные фермы, механические питомцы, торговые центры с невесомостью, мосты между крышами. В одном городе они ночуют на смотровой платформе — конечно, лишь условно, ведь они не нуждаются во сне. Но это место кажется им красивым. Высоко над городом. Только они и тишина. И немного света от реклам. — Странный мир, — говорит Альбедо, глядя вниз. — Мы не менее странные, — отвечает Скарамучча. «Пожалуйста… Еще немного. Не забирайте его у меня сейчас… Умоляю… Еще хотя бы чуть-чуть…» И так каждый день. Каждый закат вынуждает Альбедо взмолиться к богам. Каждый рассвет приносит с собой радость от того, что они пережили очередную ночь. Почему-то в его голове сложилась картинка, что днем Скарамуччу точно никто не заберет. Время обнуляется в полночь, поэтому именно это время стало для медика самым страшным. Он сам так придумал. Сам решил. Скорее, чтобы остаток дня наслаждаться присутствием любимого рядом. А мир продолжает жить. И они продолжают идти. Уже оба — призраки прошлого — среди будущего, которое обоим теперь кажется чужим. Они приходят в город под куполом ближе к рассвету — если можно так назвать слабое, дрожащие сияние в небе. Город носит имя Невисима. Он тихий, стерильный, будто выдох после долгой боли. Город, в котором живут не люди, а тени воспоминаний о них. Под куполом царит тишина — как будто сам город задержал дыхание. Стекло, свет, мягкие огни — всё отражается в глазах Альбедо, когда он оглядывается, идя рядом со Скарамуччей. Их шаги бесшумны. — Знаешь… — говорит Альбедо, глядя вверх на нависающий неон, — мне странно видеть такой мир. Будто я читаю книгу. Сколько бы мы ни были тут… Он мне чужой. — А мне привычно, — отзывается Скарамучча. — Хотя видеть тебя, военного медика в старой форме, слегка странновато, да. — Мне раздеться? — Имплантов нет, так что даже голый ты будешь, хоть и прекрасен, но странный. — Смелость прорезалась? — Альбедо улыбается. — Ещё бы! — Ты никогда не говорил такие вещи раньше. А где красные щеки и стыд? — Пф. Они подходят к широкой стеклянной стене, за которой — интерактивная выставка. Голограммы прошлого, архитектура из света, воспоминания мира, который когда-то был. Никого нет — кроме них. И всё будто создано только для двоих. Скарамучча обнимает его за плечи, и Альбедо опирается на него. Они не чувствуют ни веса, ни холода. Но чувствуют друг друга — всё, что осталось. — Знаешь, — говорит Скарамучча почти шепотом, — я иногда думаю, что мы умерли, чтобы наконец жить. Альбедо поворачивается к нему лицом. Он проводит пальцами по щеке Скарамуччи — сквозь призрачную материю, в которой всё равно остаётся нежность. — Я не знаю, сколько у нас есть. — Мне достаточно одной вечности, — шепчет Скарамучча. — Тогда договорились. — Навсегда. Нежный поцелуй. Без дыхания, без пульса. Только с любовью, которая никуда не делась за все эти тысячи лет. Она — в каждом взгляде, в каждом касании, в каждом шаге рядом. И этого достаточно. — О! А идём наверх? Уже по традиции — куда бы мы не пошли, обязательно найти смотровую площадку и забраться туда! — Идём, конечно, — Альбедо улыбнулся. ~ Они сидели на краю смотровой площадки, где стеклянная платформа нависала над бездной мёртвого города. Ни одного человека, только ветер, проходящий сквозь пустые улицы внизу, да редкие сигналы летательных дронов — как будто этот мир сам ушёл в тень, уступив место тишине. Альбедо смотрел вдаль, на горизонты чужой эпохи, и слушал, как Скарамучча рассказывал: — …а потом они построили этот город прямо на руинах прошлого. Никто не захотел сохранять старое — слишком много боли. Они сделали его стерильным, понимаешь? Ни запахов, ни пыли, ни следов от прежней жизни. Только стекло и свет. — Почти как мы, — ответил Альбедо. Скарамучча усмехнулся, мягко. Потянулся ближе, прижался лбом к его плечу: — Но в нас всё равно осталось что-то. То, что не исчезает. — Что именно? — Ты. Альбедо тихо хмыкнул, положил ладонь ему на затылок, запустил пальцы в волосы: — И ты во мне. Сколько лет я ждал только этого… — Спасибо, что дождался… Знаешь, я даже рад, что все вот так. Я бы с удовольствием провел с тобой вечность. Призраками или нет… Кем угодно. И наше долгое путешествие ведь только начинается. — Верно… Я очень лю-… Скарамучча не дал договорить. Он поцеловал его. Снова. И долго. Как будто каждый поцелуй был обещанием, запоздалым признанием и клятвой сразу. — Эй, — прошептал он, касаясь виска Альбедо, — я хотел сказать тебе ещё кое-что… Он не успел. Альбедо вдруг почувствовал, что его рука — пустая. Там, где только что было тело Скарамуччи, осталась лишь лёгкая пыль. Она дрожала в воздухе, мерцала, словно разбитое стекло. Кристаллы света рассыпались ему на ладони, исчезая в потоке ветра. — …Скар? Медик не шевелился. Смотрел в то место, где только что было лицо, которое он знал наизусть. — Нет. Нет-нет-нет… — голос сорвался, треснул, стал шёпотом. — Скар, пожалуйста… Пыль рассыпалась, а ветер унёс остатки высоко в небо. Альбедо остался один. Он всё ещё сидит, не двигаясь, как будто время остановилось вместе с исчезновением Скарамуччи. Кристаллы света, рассыпавшиеся в его ладонях, оставили за собой лишь пустоту. Его пальцы сжимаются — судорожно, отчаянно, будто он всё ещё пытается удержать хотя бы отблеск присутствия. Он склоняет голову, и на щеки начинают падать слёзы. Тихие. Беззвучные. Медленные, как роса на мёртвом лепестке. Он не всхлипывает. Не кричит. Не зовёт. Просто плачет — впервые за тысячи лет. Не от страха, не от злости, не от одиночества. А от невозможности. От того, что любимый снова ушёл… и больше не никогда вернётся. — Ты свободен, — наконец шепчет он. — Ты ушёл туда, где тебя не держит ни боль, ни я, ни прошлое. Он улыбается дрожащей, несмелой улыбкой. Но грудь сжимается, и снова наворачиваются слёзы. Потому что как бы он ни пытался быть сильным, сердце рвётся. — Я бы всё отдал, чтобы обнять тебя ещё хоть раз… хоть на миг… Тишина. Мир не отвечает. И Альбедо остаётся на этой прозрачной площадке — один, но всё ещё с каплей тепла внутри. Скарамучча ушёл. Его душа была чиста — достаточно, чтобы обрести путь дальше. Не застрять, не раствориться в забвении, как это случается с иными. Он ушёл на перерождение, в новую жизнь. И Альбедо рад за него. Он и правда рад. Но как же больно… терять любовь дважды. Немало времени прошло, прежде чем Альбедо сдвинулся с места. Он всё ещё сидел там, где в его руках исчез Скарамучча, будто боялся, что малейшее движение сотрёт остатки тепла, которое сохранила его память. Время теряло смысл — дни, годы, столетия сливались в вязкую тишину, в которой он оставался недвижимым, как статуя, что охраняет чужую память. Но в конце концов он поднялся. Не ради надежды. Не ради цели. А потому что впереди — вечность. И в этой вечности он больше не привязан ни к дому, ни к земле, ни к телу, ни к боли. Он — просто эхо, тень, которую держит только любовь. Он учился жить заново. Он научился летать высоко — скользить по обломкам мёртвых спутников, рассекая небо между заброшенными орбитальными платформами. Он опускался в глубины мирового океана, где больше нет жизни — только холод, вечная темнота и тишина, с которой он стал на «ты». Он побывал в мёртвых городах, где всё ещё догорали огни цивилизаций, поглощённых пеплом. Пролетал сквозь обрушенные небоскрёбы, вглядывался в мониторы, что ещё мигали чужими записями. Он шептал своё имя в пустых залах музеев, чтобы услышать, как оно тонет в забвении. Он видел, как меняется мир. Как растут новые города из стекла и света. Как тускнеют старые. Как гаснут звёзды в небе — по одной, будто кто-то обрывает нити. И всё это время он искал. Не потому что верил, что найдёт, а потому что это — последнее, что у него, возможно, осталось. На то, чтобы найти Селестию, у него ушло немало сотен лет. Он прошёл сквозь зоны, охраняемые автоматическими системами. Сквозь климатические купола. Сквозь обрушенные архивы и пустые храмы. Он читал следы — не буквальные, а те, что оставались в структуре мира, в искажениях пространства, в лёгком трепете воздуха там, где кто-то когда-то прикоснулся к божественному. Прислушивался к ветру. Пытался уловить каждый звук природы. И, в конце концов, он нашёл. Селестия стояла одиноко — исполинская структура в небесах, больше похожая на мираж, чем на реальность. Врата туда закрыты для живых. Но он — не живой. Он прошёл сквозь них, как дым, как шёпот, как песня, заблудившаяся между мирами. Он оказался внутри. И впервые за века без Скарамуччи — не чувствовал одиночества. Истинная Селестия оказалась садом. Здесь воздух прозрачен, как утреннее стекло. Он чист и лёгок — тут не существует ни пыли, ни дыма, ни боли. Лепестки цветов касаются щёк, как шёлк, и аромат их — как воспоминание о детстве, тёплом и безмятежном. Всё вокруг поёт: тонкие птицы с длинными хвостами перелетают с ветки на ветку, щебечут на неизвестных языках, но голос их успокаивает, будто бы мир приветствует нового жителя — Альбедо. Сад безмерен. Деревья тянутся в небо, но не заслоняют свет. Он здесь всюду — в траве, в лепестках, в крыльях, в ветре. Всё сияет мягко, ласково, как будто в этом месте свет — это сама любовь. Альбедо идёт неспеша. Его тело не касается земли, но каждый шаг ощущается — лёгким дуновением среди листвы. Он не оставляет следов, не пугает птиц, но цветы разворачиваются к нему, как будто узнают. Он не знает, сколько лет шёл. И есть ли здесь время вообще. Но он — здесь. И он чувствует: близко. В сердце сада, в тени огромного белого дерева, стоит она — клетка. Нежная, почти хрупкая. Прутья — из света и золота, сплетены, как корни, но в них нет жестокости. Это не темница. Это, скорее, капсула… святилище… обетование, возведенное чьей-то больной любовью. Внутри сидит Сяо. Он не двигается, будто спит с открытыми глазами. Его волосы — длинные, струятся по мраморному полу, темно-зеленые с бирюзовым отливом, как вечерняя тень. На нём чёрная парадная форма: строгая, без излишеств, но с тонкой золотой вышивкой. Он не смотрит на Альбедо. Но как будто чувствует его. Медик замирает. Всё в нём будто сжимается и распускается вновь. Столько времени прошло. Он одновременно рад видеть старого друга, но при этом — слишком больно. Неживой взгляд, молчание, клетка… Алатус словно кукла. — Сяо… — он шепчет, почти беззвучно, с надеждой и страхом.

***

Flëur – Почти реально

Сад Селестии раскрывается мягким, почти нереальным сиянием. Воздух тёплый, ровный, как дыхание мира, который никогда не знает ни ветра, ни холода, ни ночи. Всё застыло в вечности: листва не шелестит, вода в озерах и фонтанах не колышется, даже лучи света будто цепляются за пространство, не меняя угла. Это роскошь, доведённая до абсолютной гармонии. Белоснежные дорожки, инкрустированные золотом, ведут между высокими кустами, выстриженными так идеально, словно их трогали не руки, а воля самой небесной машины. Цветы — редчайшие, из тех, что внизу, в мире людей, давно исчезли: крупные, сияющие, будто сотканные из жемчужного света. Их тонкий аромат почти неразличим, но он пронизывает всё вокруг — лёгкий, как сон. В центре сада стоит клетка. Огромная, роскошная, будто созданная не для зверя, а для трофея. Вертикальные прутья — тонкие, чистейшие, золотые. Узоры на них выгравированы с такой точностью, что напоминают небесные письмена. Дверь распахнуть невозможно — она будто сливается с конструкцией, как часть единого монолита. И в этой клетке сидит Сяо. Он неподвижен, тихий, как идеальная статуя. Его длинные волосы, местами переливающиеся бирюзой, рассыпаются по полу. На нём чёрно-золотые одежды, в которых нет ни единой складки, ни единого намёка на беспорядок. Всё выглядит так, будто его наряжали и усаживали чужие, слишком аккуратные руки. Он сидит на коленях, спина прямая, взгляд опущен. Ни вздоха, ни движения. Только абсолютная тишина, в которой он кажется меньше человеком и больше — куклой, созданной чтобы украшать эту идеальную, вечную композицию. И чем дольше на него смотришь, тем сильнее становится ощущение, что он находится здесь не потому, что хочет… а потому, что так должно быть. В Селестии всё так: красиво, роскошно, гармонично. И бесконечно, мучительно неподвижно. Сяо — часть этой красоты. И часть этой тюрьмы. Воздух здесь похож на мелодию легкую, беззаботную, свободную, но безжизненную, и это давно уже не кажется чем-то неправильным. Это привычно. Ведь в Селестии не бывает по-другому. Солнце светит здесь всегда ослепительным белым, пронизывает чистой, блаженством и вечным покоем. В глубине этого божественного сада тихо шумит хрустальный ручей, сливаясь в один мягкий шепот с ласковым голосом. — Проснулся, мой хороший? Венти тепло улыбается, как и каждый день, как и всегда. Его руки нежно гладят Сяо по голове. Каждое движение подобно осторожному касанию здешних цветов. Их лепестки мягкие, словно в них вплетены лучи утреннего солнца — розовые, голубые, золотистые. Алатус не отвечает — просто медленно кивает, и Венти этого достаточно. Барбатос усаживается напротив. Опускает ладонь в кувшин с водой, смачивает полотенце и мягко промакивает, умывая Сяо. На его лице нет страха, нет желания, нет ничего, кроме молчаливой покорности. Янтарь, что когда-то полыхал в глазах, потерял цвет, потух. Стал вязким, замешав в себе тягучую усталость, как и время здесь, которое больше не касается их двоих. Венти ведет руками по его груди, расправляет складки на темной одежде. Поправляет широкие рукава, которые слегка задрались после сна. Пробегается по золотым нашивкам пальцами и поправляет ленты, затягивая получше. Следом он перебирается за спину. Берет гребень и принимается расчесывать волосы. — Самый красивый, — шепчет. От макушки он мягко ведет расческой по длине. Движения легкие, аккуратные, монотонные, подобные ритуалу, который он совершает каждый раз. Венти тщательно заботится о каждой прядке, иногда пропускает волосы сквозь пальцы, напевая что-то, пока Сяо продолжает смирно сидеть, не шевелясь, точно кукла. Он не пытается что-то изменить. Не пытается бежать, спорить, отстаивать свое. Зачем? Венти заботится о нем. С трепетом, доскональностью и любовью, которая выражается в каждом его действии, слове, жесте, взгляде. Так проходит каждое «утро» с того момента, как Сяо оказался здесь — в клетке, на прочной невидимой цепи из собственных чувств. «Об этом, Сайо, ты говорил мне, да…?» Веки медленно опускаются, закрывая глаза от яркого света. Он дышит глубоко и расслабленно, со смирением. Не замечает, как Венти что-то шепчет, пропускает мягкий поцелуй в висок и тихо остается один. Дыхание тяжелое. Оно ускользает из легких, будто кто-то намеренно его вытягивает, наполняя все режущим пламенем, обжигая горло, не позволяя звукам сложиться в слова. Пальцы крепко сжимают прутья, обвитые перетекающими символами. Холодная ладонь осторожно лежит поверх руки разведчика, а зеленые глаза смотрят на него с беспокойством. — …узнал, — Сяо пытается отдышаться от долгого бега. — Венти узнал… о чем мы говорили. Сайо вздрогнул, но подполз к решетке ближе. — Тебе надо бежать отсюда, Сяо… Алатус качает головой, поднимая на него взгляд. — Не смогу. — Скоро и ты, как и я, окажешься в клетке… — Поэтому я здесь. Я не смог найти для тебя другого выхода… — Что…? Ты правда? — он прижался к прутьям еще ближе. — Ты сделаешь это? Ты освободишь меня? — в уголках глаз собрались слезы. — С-сейчас…? Это… правда? — Прости… — Мне ничего другого не нужно… — качает головой. — Только… только это… Дрожащие руки осторожно передают нож. Тот самый, который Алатус когда-то принес сюда. Его серебряная рукоять обжигает своим холодом. Неправильно лежит в руке, блестит в лунном свете, намереваясь оборвать чью-то жизнь. Но Сайо смотрит на Сяо с надеждой и толикой едва заметного облегчения. — Это будет… очень больно. Он отнял уже множество жизней: оружием, ножом, собственными руками, но сейчас — дрожь. Сердце бьется слишком громко и больно. — Не больнее, чем ждать вечность, — тонкая улыбка легла тенью на уставшее лицо. — Пожалуйста… — …прости. Сяо шепчет почти безмолвно. Нужно только одно движение. Точное, четкое. Рука не должна дрогнуть. Он не имеет права на ошибку. Как и не имеет времени в запасе. Сайо прислоняется к клетке лбом, прижимаясь как можно ближе. Его глаза закрыты, дыхание ровное и спокойное. Он замер в ожидании, и только слезы медленно стекают по щекам. Сяо же смотрит на него как в искривленное зеркало, и сердце сжимается. Безысходность, усталость, отчаяние — отражение, в которое страшно смотреть, даже жутко заглядывать, и все же… Нож в руках военного тяжелый. Он дал обещание — спасти. Единственное спасение — смерть. Отнять, чтобы дать нечто большее. Другого выхода нет. Острие вонзается в плоть с глухим звуком. Ровно, правильно, глубоко. Рассекает кожу и мышцы, наконец, высвобождая изнеможенную душу. — Все закончилось… Теперь ты свободен, Сайо… Голос дрожит, как дрожат теперь и руки. Он прижимает бездыханное тело через клетку, пока жизнь медленно утекает, заливая все вокруг алым. Пачкает белые одежды, теряется в багровых прядях, пропитывает божественную землю сада. Внутри что-то с треском сломалось. Звонко и безвозвратно, без понимания. С чувством потери чего-то важного, значимого, но ускользающего из мыслей, наполненных густым туманом. Или он сам отгонял от себя все. Лишь бы прочь, лишь бы скорее… И вновь тишина. Не сразу, но постепенно. Ею окутали заботливые руки, мягкий голос и взгляд, наполненный одержимой любовью. И в этот момент в голове исчезло все, кроме одной мысли: «Люблю». Взгляд лениво, с осадком тяжести, скользит по клетке. Задерживается на символах, которые плавным танцем обвивают прутья. Они переливаются нежной бирюзой и глубоким фиолетом. Он протягивает руку с осторожным прикосновением. В нем нет страха или любопытства — пустое действие, которое зачем-то понадобилось. Вокруг клетки раскинулись высокие кусты цветов, но их бутоны тянутся в сторону, будто боятся, избегают того, кто в клетке. Насекомые, птицы животные — все живое сторонится его. Лишь смотрят издалека, никогда не подходя ближе. Как и сейчас, когда Сяо тянется через клетку, хрустальные крылья бабочки встрепенулись, и та быстро взмыла вверх, роняя пыльцу, что искрит теперь на ладони. Он давно уже не человек. Он поглотил сотни, даже тысячи чьих-то сердец — душ, что заключены в них. Их голоса, чувства, эмоции — то, что покоится в бездне его собственной «души». Иногда они эхом звучат в голове: крики, просьбы, мольбы, проклятия, что навязчиво терзают сознание. А потом все замолкает. И эта спокойная тишина означает только одно — Венти вернулся. — Сяочка, пора кушать! — до боли в груди приятный мелодичный и в то же время, отчасти ненавистный, голос. Венти такой, как и всегда. С улыбкой. В белом. Легкий и нежный. Как будто и вправду не понимает, во что превратился и сам, и во что превратил Сяо. К горлу тут же подступает тошнота, сжимая спазмами. Сколько времени бы не прошло, даже сейчас Сяо ненавидит это. То, что дается с трудом и через слезы. Когда-то он пытался. Умолял Венти прекратить. — Сяочка, надо покушать, — юноша протягивает кусок плоти. Разведчик вжимается спиной в клетку и качает головой. В глазах застыл страх и дикий ужас. Он прикрывает рот рукой, будто это может чем-то помочь. — Я н-не буду. Я не буду больше это есть! — Мой хороший, сколько раз тебе объяснять? — Венти гладит Сяо по голове. — Если ты не будешь кушать, ты умрешь. — Я не хочу… Голос дрожит. Он крепко держит Венти за руку, пытаясь увеличить расстояние, оттянуть неизбежное. Сердце громко бьется в груди, а в глазах скопились слезы. — Венти, пожалуйста… — Сяо поднимает голову и смотрит Венти в глаза. В этом взгляде все: боль, страх, отчаяние, вина, раскаяние, мольба. — Я очень тебя прошу… Я не… я не могу так… больше… Пожалуйста… я… я хочу умере-… — Нет! — юноша вскрикнул, не дав ему договорить. Бирюза в глазах вспыхнула фиолетовым, окрасив и кончики волос. — Не смей так говорить! — П-пожалуйста… — Сяо шепчет боязливо, едва слышно. — …убей меня. Пожалуйста… Я очень тебя прошу… — Какой ты у меня глупенький. Он с силой держит Сяо за скулы. Давит, чтобы тот открыл рот, проталкивает кусок и накрывает ладонью. Венти не даст ему умереть. Никогда и ни за что. Он будет жить. Всегда, долго. Бесконечно долго, как и сам Венти. — Глотай, — звучит, как приказ. Сяо пытается вырваться, но все попытки такие же бессмысленные, как этот разговор. Он смотрит на Венти, и внутри все сжимается. Осознание того, что это бесполезно, что все всегда будет только так, ломает то последнее, что еще пыталось сопротивляться. И он сдается. Глотает. Голова падает на плечо юноши, пока тот мягко гладит его по волосам. — Умница, — Венти кладет ладони на щеки и поднимает лицо Сяо на себя. — И запомни, Сяочка. Никогда не смей произносить такие слова еще раз. Уже совсем не понимаешь, что говоришь. Может, тогда язык тебе и вовсе не нужен? Молчание идет тебе больше. Глаза широко распахнулись, а с губ слетело что-то сдавленное и неразборчивое. Разведчик мотает головой, ощущая, как в груди все сжалось и рухнуло куда-то вниз, застыло. Его плечи дрожат, руки безвольно свисают, будто ниточки без опоры. Слезы градом текут по щекам, смешиваясь с кровью на губах, которую Венти заботливо утирает пальцем. — Н-не… надо… — Кушай, мой хороший. Спорить смысла нет. В глазах не осталось ничего. Лишь пустота. Венти не спешит. Он опускается рядом, тихо, спокойно. Достает свёрток, разворачивает его прямо на коленях. Запах еды неприятно живой и металлический. Барбатос берет нож и вилку — блеск металла на фоне белизны пола кажется резким. Отрезает маленький кусочек от сердца и подносит его к губам Сяо. Движения неторопливы, просты, будто это само собой разумеющееся. — Открывай рот, мой хороший, — говорит он мягко, почти ласково. Сяо никак не реагирует. Только ресницы чуть дрогнули, словно ветер прошёлся по ним. Венти не убирает вилку. Он ждёт. Его спокойствие одновременно успокаивающее и пугающее. — Сяочка, рот открывай, — повторяет Венти, чуть тише, но в его голосе уже можно услышать настойчивость. «Алатус. Так меня зовут…» — он повторяет это себе не потому, что ему не нравится, когда Венти обращается к нему «Сяо», а потому, что боится забыть собственное имя. Он подаётся ближе. Вилка всё так же вытянута в его руке. Сяо сидит неподвижно, как прежде. Но безысходность, к которой он привык, уже как будто явно дала ему понять, что лучше соглашаться. Медленно, почти с усилием, он разжимает губы. Венти осторожно вкладывает кусочек ему в рот, как если бы кормил ребёнка, и выдыхает — не громко, но заметно. Его взгляд не отрывается от лица Сяо, ищет хоть малейшего отклика. Атмосфера напряжена, будто весь сад замер в ожидании, как будто сама Селестия склоняется ближе, чтобы услышать, что будет дальше. Сяо сидит, не сопротивляясь, словно марионетка. Венти мягко улыбается, приторно-сладко. Он снова отрезает вилкой кусочек — аккуратный, небольшой — и так же спокойно подносит к приоткрытым губам. — Ещё… пожалуйста, — шепчет без приказа, только просьба и нежность. Сяо, не моргая, принимает. Двигается медленно, но он жуёт, глотает. Венти почти незаметно кивает, будто сам себе, и продолжает. Один кусочек. Потом второй. Каждый раз он дышит чуть глубже, словно с облегчением. Тяжелый воздух всё плотнее обволакивает их, звук ножа и вилки кажется громче, чем должно быть. Оглушающе. Но он покорно принимает всё, что Венти ему даёт, пока наконец вилка не касается пустой тарелки. Лишь тогда Барбатос откидывается чуть назад, смотрит на него — с гордостью, с улыбкой, с любовью. В Селестии нет суток, нет рассветов, нет закатов — только ровный, вечный золотистый свет, из-за которого время стирается, как мел на мокром камне. Здесь всё стоит на месте: тени не двигаются, цвета не тускнеют, и даже воздух остаётся одинаковым, будто его каждый миг создают заново. Сяо давно перестал пытаться понять, сколько прошло часов или лет. Его чувства не находят за что зацепиться: ни солнца, ни луны, ни хоть какого-то намёка на течение времени. Всё растворилось в одном длинном, тягучем мгновении. И тогда он придумал себе правило. Связал своё существование с единственной переменной, которая всё ещё менялась. Каждый раз, когда Венти приходит его кормить — он отсчитывает «день». Еда становится маркером. Тонкой нитью, связывающей его с реальностью. Лёгкие шаги за пределами клетки — глухие в этой стерильной тишине. Тень, падающая на пол. Хрупкий звон посуды в руках Венти. И тихий, почти ласковый голос, с которым тот каждый раз произносит что-то короткое — будто приветствует, будто пытается согреть этим светом, который здесь не греет. И Сяо отмеряет: вот ещё один «день». Ещё одно доказательство, что он существует. И ещё одна смерть другого, лишь бы он жил. Сразу после того вальса — ещё с дрожью музыки в пальцах, с теплом чужой ладони, которое никак не хотело исчезать — они вернулись в Селестию. И словно вся нежность рухнула в одно мгновение. Слова ударили сильнее любых клинков. Венти дрожал — не от холода, не от страха, а от злости. От того, что почувствовал себя обманутым. Он не кричал. Но от каждого его короткого, хрупкого, ледяного слова Сяо сжимало горло. «Ты солгал». «Снова солгал». «Ты не доверяешь мне». Сяо пытался объяснить. Пытался подобрать слова, но всё звучало так, будто он захлёбывается. Он не знал, как именно смог выпросить прощение — это растворилось в тумане, как будто память сама отказалась хранить такие странные, болезненные детали. Как будто он просто упал на колени, а Венти… уступил. Из жалости. Из любви. Из страха потерять. Он не помнит. Честно — не помнит. Но помнит, что именно это прощение стало для него последней дверью, которую он открыл. Потому что в этот раз он использовал свою «свободу». Не для того, чтобы сбежать. Не чтобы что-то доказать. Нет. И вновь солгал. Он воспользовался ею, чтобы лишить Сайо жизни. Тем самым ножом, что приготовил заранее. Тихо. Быстро. Чисто. Без тени сомнения. Кажется, Сайо улыбался. Тепло его ладоней — последнее, что осталось в памяти Сяо с того дня. И в миг всё завершилось. Только позже, когда воздух Селестии стал слишком неподвижным, когда золотой свет перестал казаться тёплым, а собственные руки — своими, он понял: это был конец. Не из-за содеянного, — его руки давно привыкли к крови. А потому что Сайо оказался прав с самого начала. Выхода не было. Его нет. И не будет. Он действовал самоуверенно, словно мог изменить судьбу. Словно мог победить нечто большее, чем человека. Словно свобода была настоящей, а не подачкой, брошенной ему как прощальный подарок. И когда всё кончилось — когда Сайо перестал дышать, когда мир не изменился, когда небо не дрогнуло — Сяо понял, насколько был слеп. Сайо был прав. Всегда был. Поэтому он и оказался в клетке. Там, где ему и «предназначено» быть. Золотые прутья сомкнулись вокруг него ровно в тот миг, когда он вновь подумал, что может выбирать. Что может идти против Венти. Что судьбу можно переиграть. Но в Селестии нет альтернатив. Нет выхода. И никогда не было. «Меня зовут Алатус… — он повторяет себе, чтобы не забыть. — Моя родина… Мой дом… моя семья?» — с непониманием он смотрит в бирюзовые глаза. Венти как будто всегда рядом. Окружает теплом, заботой, любовью. Как самую дорогую и ценную игрушку, что у него есть. Из-за смерти Сайо богиня Астарот пропала — исчезла так, будто её вообще никогда не существовало. Никаких следов, никакого запаха силы, ни едва уловимого дрожания воздуха, которое всегда сопровождало её присутствие. Селестия в тот миг стала до пугающего тихой. Пустой. Слепой. Единственное, что показалось Алатусу странным, он отчетливо слышал ее голос. Тихий. Краткий. Но что она сказала? Поблагодарила? Прокляла? Он не понял. Мир погрузился в забвение. И в этой тишине Венти пришёл к Сяо. Он не был злым. Не был яростным. Не обрушился на него словами, полными ненависти, не сорвался в крик. Он просто стоял — вымотанный, тусклый, словно разбитый изнутри — и говорил. Простые фразы, которыми можно убивать куда медленнее, чем клинком. — Ты забрал у меня обоих родителей, — произносит он почти мирно. Голос спокойный, ровный, будто речь не о трагедии его жизни, а о погоде. Сяо не понимает сразу. Мигает, будто его ударили. — Сайо… и Астарот, — продолжает Венти так же тихо. — Маму и папу. Он не шепчет. Но его голос мягкий, как ткань, которой протирают свежую рану — деликатный, но обжигающий. Он не говорит «ты убил». Не обвиняет. Не поднимает интонаций. Он только констатирует факт — а факт, произнесённый таким тоном, становится цепью. Сяо смотрит на него широко раскрытыми глазами, будто мир под ним шатнулся. Слова застревают в горле — не может вымолвить ни «прости», ни «я не хотел». Всё слишком неуместно. Слишком поздно. Слишком тяжело. Венти, будто чувствуя это, делает маленький шаг ближе. — Я знаю, что ты не хотел. Знаю, что не думал. Знаю, что не знал, — он слабо улыбается, но от этой улыбки становится только хуже. — Но это ведь ничего не меняет, правда? Сяо будто падает. Внутри — пустота, которая жжёт. — Я остался совсем один, — шепчет Венти, и в этот шёпот вплетена вся его потерянность, вся оглушающая боль, и — самое страшное — мягкая, принимающая слабость. — И единственный, кто у меня теперь есть… это ты. Он не обвиняет — он связывает. Он не ломает — он делает так, чтобы Сяо сам себя ломал. И слова падают между ними, как верёвки, наматываясь на запястья, на горло, на сердце Сяо: «Ты забрал у меня обоих родителей». «У меня никого больше нет». «Только ты». И Сяо уже не просто чувствует вину. Он тонет в ней. Она становится воздухом, которым он дышит. Цепями, от которых не сбежать. Обетами, которые он сам же на себя надевает. Венти не кричал. Не ругал. Он просто забрал его окончательно. — Мой хороший, хочешь погулять? Прогулки здесь бывают нечасто. Барбатос не считает, что они нужны, ведь Сяо и так на открытом воздухе, а ходить разведчик уже давно перестал. Иногда, крайне редко, он поднимается на ноги, но чаще — просто сидит. Безмолвно. Пока Венти ухаживает за ним, купает, кормит, лелеет, целует. Это — цена за любовь. — Ну же, Сяочка, — Венти тянет его за руки к себе, — поднимайся, я держу. «Имя… мое имя — Алатус», — напоминает себе. И в этот раз Сяо встаёт. Все так же молчаливо. Когда-то он пытался разговаривать с Венти, образумить, дать понять, что все неправильно, но тщетно. Его волосы уже далеко ниже пояса, тело не выносливое, слабое физически, тощее. А Барбатос по-прежнему прекрасен. И по-прежнему смотрит на Сяо с любовью, что не описать словами. Одержимой. Больной. Безумной. «Эта клетка — чтобы обезопасить тебя, Сяочка», — так сказал он, когда впервые бросил Алатуса за решетку. «Я не хочу, чтобы кто-то сделал с тобой то, что случилось с Сайо. Я защищу тебя от всех», — после этих слов прутья обвила лоза и какие-то непонятные для Сяо символы. «Не говори глупостей. Я о тебе забочусь. Я знаю, как будет лучше», — а так он отрезал все попытки Сяо объясниться. Венти держит Сяо под руку, ведет по своему саду. Разведчик идет, но как будто и нет — его несет ветер. — Я очень-очень тебя люблю, — Барбатос улыбнулся. — А ты, Сяочка? Ты же любишь меня? Скажи мне. То же самое он спрашивал, когда Сяо в очередной раз попытался отказаться есть. Но та дрожь в голосе, большие бирюзовые глаза, готовые вот-вот расплакаться от предательства и боли, взгляд, которому невозможно сопротивляться. Он снова сдался. — Люблю… — срывается с уст так тихо, как шелест травы. И это правда. Сколько бы Сяо не пытался найти другой ответ на вопрос, почему тогда он не убил себя вместе с Сайо, всегда сводится к одному. Сначала это были попытки объяснить, потом уговорить, просить, умолять. Но Венти из раза в раз задавал только один вопрос, на который Сяо не может дать другого ответа. Он любит. Все той же искренней, чистой любовью, несмотря на все. Продолжает любить, потакать и соглашаться на любую просьбу Венти, молчаливо выполняя все, что он скажет. — А я… помнишь, ты как-то просил меня узнать, что случилось с «остальными»? Я узнал. Немало сил и времени пришлось потратить, чтобы найти их в их временных линиях и мирах, — Венти легко ведет Сяо по мягкой траве. — Хочешь узнать, что я нашел? Хоть я и не понимаю, зачем тебе думать о ком-то, кроме меня, но ведь ты не в тюрьме, ты… в безопасности. А я хочу тебя радовать. Хочешь узнать? Алатус запнулся, как если бы попытался остановиться, но ветра держат его с бережливой заботой и осторожностью, ведут дальше, не давая упасть или отстать. Он не помнит этой своей просьбы, но аккуратно кивает, чуть сжав пальцы на запястье юноши. — Сяочка, ты совсем перестал разговаривать, — Венти тяжело вздыхает. — Скажи мне, пожалуйста, словами? Я очень хочу услышать твой голос. — Хочу… Голос совсем тихий, едва не тонет в ярких, живых звуках сада: трель птиц, журчание ручья, колыхания ветра. Кажется, он действительно уже очень давно не разговаривал. Слишком давно, что связки напрягаются с трудом, а говорить громче у него просто не получается. — Расскажи, пожалуйста… — Ты ж мой хороший, — с лёгкой улыбкой Венти целует его в щеку. — Конечно, расскажу. Хочешь посидеть? Твои ножки устали уже? Сяо кивает, переводя на него взгляд. Он смотрит на Венти некоторое время, юноша и не торопит. Рот приоткрывается, чтобы что-то сказать, срывая лишь невнятный звук. Разведчик тяжело вздыхает, опустив голову. — Устал… — проговаривает тихо, почти виновато. — Не грусти, Сяочка, — Венти опускается на траву прямо тут, посреди тропинки, по которой они иногда гуляют. — Я о тебе позабочусь. Он тянет Алатуса за собой. В этом мире, в Селестии, Сяо и правда ничего делать не нужно. Его жизни ничего не угрожает, на душе всегда спокойно, когда рядом Венти, Барбатос позаботится обо всем. Уход за волосами и телом, еда, комфорт, прогулки, тепло, массаж — все, что угодно. Только бы Сяо продолжал оставаться рядом. Барбатос укладывает Сяо рядом с собой, бережно опускает его голову к себе на колени и мягко перебирает волосы. — Попробую никого не забыть, — он наклонился и поцеловал Сяо в висок. — Лис вернулся в свою лабораторию. Кажется, разработал какое-то интересное решение для зооморфов. Что-то про любовь и гормоны, — он машет головой. — Фремине и его сестра прожили свою жизнь счастливо. У него, кажется, даже дети были. Или это уже в другом перерождении… — хмурится. — А, неважно. Кто там ещё? Самурай? Он родился в семье простых людей. Ничем не примечательная душа. Сяо прикрывает глаза, вслушиваясь в мягкий голос Венти. Их образы почти размылись в голове, оставив лишь туманную завесу некогда «прошлой» его жизни. Он не помнит их голосов, почти не видит лиц и с трудом сопоставляет те обрывки памяти с именами. И все же, ему стало чуть спокойнее. Но больше всего он ждет других. Те, чьи имена еще живы в крупицах его воспоминаний. Сердце, кажется, бьется чуть чаще, ожидая услышать истории тех, кого мог назвать друзьями. Он не просит, просто ждет, слабо сжав руку. Надеется услышать что-то такое спокойное и приятное. — Скарамучча вернулся в свой мир, впал в депрессию, но потом взял себя в руки. Я бегло просмотрел его жизнь, — Венти улыбнулся уголком губ, — и она была хорошей. Счастливой. У него двое детей. Близнецы, кажется. В своей следующей жизни его душа переродилась птицей, — он гладит Сяо с нежностью и любовью. — А, точно, Сайно ещё был… Заурядная жизнь. Неинтересная душа у него. Но прожил он тоже долго. На губах разведчика блеклой тенью легла осторожная улыбка. «Они смогли выжить и оправиться от того, что произошло… Это радует». И все же одно имя Венти до сих пор не назвал. Тот, кто поддерживал, был рядом, разделял весь тот ужас вместе с ним. Тот, на чьи плечи легла самая тяжелая ноша и большая ответственность. Сяо медленно открывает глаза, продолжая молчаливо дожидаться, но юноша лишь гладит его по волосам, ничего больше не произнося. Тишина затягивается, сгущая и наполняя все внутри беспокойством. В какой-то момент Алатус аккуратно поворачивает голову и смотрит на Венти. — Что такое, мой хороший? — А… — срывается с губ. Сяо вздыхает, но пробует еще раз: — Альбедо… — Альбедо… — Венти протягивает его имя. — С ним тоже всё хорошо, — улыбнулся. — Ты можешь больше ни о ком не переживать, Сяочка. Я ведь позаботился о том, чтобы тебе было спокойно? Тебе же хорошо? Тебе нравится здесь? У меня дома? Рядом со мной? — Н-нравится, да, — он опускает взгляд. — А… Ничего… про его жизнь? — осторожно спрашивает. — Я его не нашел, — Венти выдыхает. — Ни следа. Ни в каком времени. Ни в каком мире. Я его не вижу, Сяо. Но я уверен, что он прожил свою жизнь с честью военного доктора. «Так странно… Мы ведь, кажется, были рядом по времени? Разве может человек пропасть так, что даже Венти не смог его найти? — вздыхает. — Из всех, кто оставался тогда, кажется… кажется, он не назвал кого-то еще… Кого? Не помню… Девушка? Их было несколько? Монахиня…?» — пазл с трудом складывается в картину давно прошедших событий. — Сестра…? Она… получается, она? «Это все-таки она была ведьмой?» — Сяо снова поднимает глаза на Венти. — Она-она, — Венти усмехнулся. — «Подруга» моей мамы. Но это все уже неважно. Она мертва. Как и моя мама. Ты… — Барбатос проводит пальцами по виску Сяо. — Это ты отнял у меня маму, Сяо. Ты ведь помнишь? Ты убил Сайо. Из-за тебя она умерла от тоски. Мучительно… медленно… просто погасла без него. И со мной будет то же самое, если вдруг ты исчезнешь. Ты ведь не хочешь этого, да? — Н-не хочу… — он мотает головой, вжавшись в колени юноши. «Кажется, она умерла уже очень давно… Она не убила меня, даже не тронула тогда, но посмотрела так… Надеюсь, у Венти не будет такого же взгляда никогда…» —…прости. Пустое раскаяние, которым никогда нельзя искупить то, что он собственными руками убил обоих родителей Венти. Но Барбатос продолжает улыбаться ему, ухаживать, заботиться и любить. — Ну, чего ты? Мой хороший, не надо расстраиваться. Я с тобой, а ты со мной. И все, что я делаю, это нужно нам обоим. Нужно, чтобы продолжать оставаться друг с другом. Ты ведь обещал мне. Ты навечно мой. Навсегда. Ты обещал. И я обещал, — улыбнулся. — Душа Сайо однажды переродится. Я верю. Если б только мама дождалась, — вздыхает. — Но я с тобой. А ты со мной. И я счастлив. А ты, Сяочка? Ты счастлив? «Переродится? Может, и я бы мог перерождаться и каждый раз находить тебя заново? Заново влюбляться и проживать… — Сяо кивает, притупив взгляд. — Но я обещал быть всегда рядом…» — С тобой… — шепчет. — Нет, хороший мой… Так не пойдёт. Ты виновен в смерти божества. На тебя может пасть проклятие. Но… но ты ведь и не собираешься умирать, да? — глаза Венти наполнились влагой. — Обещай. «Но я ведь не убивал ее…? А Сайо… Сайо не был человеком, — разведчик с трудом поднимает руку, слабо касаясь щеки юноши. — Но все это уже давно так неважно…» — Обещаю. — Спасибо, — прикрыв глаза, Венти ластится к его ладони. — А хочешь… пойдем куда-то вместе? Или ты устал? Мы можем… отправиться в какой-то мир? Ненадолго. Ты так давно не хочешь никуда выходить из нашего сада… «Отправиться куда-то? Я не знаю куда… Даже не понимаю, хочу ли… Не хочу? Я ведь даже не смогу пройти сам, значит Венти придется тратить еще больше сил… Искать кого-то… кого? Венти сказал, что у выживших все хорошо… — вздыхает. — Просто выйти в мир?» — А ты… хочешь? — Я хочу, чтобы ты снова улыбался. Разве я делаю что-то не так? Я же так стараюсь для нас… Я готов стараться больше. Только бы что-то дало тебе душевный покой и радость. — Ты и есть… мой душевный покой, — Сяо попытался улыбнуться. — Правда? — глаза Венти сразу засияли. Разведчик кивает и утыкается лицом в живот юноши. — Правда… Ты разве… не чувствуешь? Мне спокойно… «И снова клонит в сон». — Чувствую. Но каждый раз, когда спрашиваю, боюсь услышать обратное… Боюсь, что ты скажешь, что несчастен со мной. Что не любишь меня. Что я тебя мучаю… Но ведь это не так, да? Я забочусь о тебе. Всё-всё для тебя делаю, несмотря ни на что! Я люблю тебя. — Я… тоже тебя люблю, Венти. Ес-… «Если я опять попытаюсь объяснить, что убивать стольких ради меня неправильно, ты снова расстроишься. Спросишь, не сделал ли бы я все то же самое ради тебя… Сделал бы, — он прижимается к Венти ближе. — Как будто… Может, можно было бы найти какой-то другой способ? Когда все свернуло туда, к чему привело сейчас… Когда же…» — Очень люблю… — шепчет. — Ты засыпаешь, да? Мое присутствие снова навевает на тебя сон, — вздыхает. — До сих пор не знаю, как это исправить. Провести тебя обратно? Алатус кивает, нехотя открывая глаза. Венти мягко улыбается ему с теплом и нежностью, ласково проводя по волосам. Разведчик тянет к нему руку, и юноша аккуратно перехватывает ее, прижав к груди. — Пойдем? — Хочешь, я принесу тебе ещё какую-то книгу? Или ещё что-то… Я не могу постоянно быть рядом, поэтому переживаю, что ты грустишь один, — он поднимается, а тёплые ветра легко поднимают Алатуса. Разведчику даже делать ничего не нужно, Венти все сделает сам. «Что-нибудь? — Сяо вздыхает, поднимая взгляд вверх. — Что?» Небо над Селестией бескрайнее. Оно уходит далеко вверх, без границ, времени, бесконечное пространство просторов и свободы. В нем кружатся птицы. Легкие и беззаботные. Шелест их крыльев не доносится — слишком высоко. Но они парят так естественно с присущей им непринужденностью и беззаботностью, и в них есть что-то особенное. Что-то, что Сяо давно потерял. Все живое здесь сторонится его, будто не просто чувствует — знает. Он — тот, кто «живет» за счет чужих жизней, и это не закончится. Никогда. Возможно, он смотрел на небо слишком долго, если бы время здесь имело хоть какое-то значение. Но Венти терпеливо ждал от Сяо ответа, в голове которого сейчас было слишком пусто. — Сяочка, ты можешь подумать об этом, и сказать мне в любой момент. Хорошо? «Сяо… Меня правда зовут Сяо?» — он медленно кивает юноше в ответ. — Мой хороший. Так жаль, что рядом со мной ты постоянно хочешь спать… — вздыхает. — Мы только и успеваем, что помыться, покушать или погулять, и, вот, тебя уже одолевает сон… Но я обязательно найду способ это исправить. И тогда мы каждую секунду будем вместе. — Спасибо, — он укладывает голову на плечо Венти. — Жаль, что тебе не нужен сон… Так мы могли бы… отдыхать вместе. — Я бы очень хотел отдыхать, — Венти обнял его за талию. — Иногда мне кажется, что голова вот-вот лопнет. Но я не умею отдыхать. Телу это не нужно, поэтому оно не понимает, что это… Тёплые и мягкие ветра легко уносят парней обратно в клетку. Барбатос прижимает Сяо к себе, держит, чтобы тому совсем не нужно было напрягаться. — Кажется… раньше тебе нужен был отдых. Венти… куда ты уходишь… каждый раз? — Чем сильнее я становлюсь, тем меньше у меня потребностей. Только ты мне нужен. Я ухожу, чтобы ты не отключался. Для людей такое вредно же. А ты ещё человек. «Разве все еще человек?» — Хочу, чтобы тоже отдыхал… — Если бы это было возможно, — вздыхает. — Но тебе не нужно переживать. Я не одержимый, не схожу с ума, как моя мама, так что отсутствие отдыха для меня ничего не значит. — Ты совсем не отдыхаешь? Даже… «…когда он рядом со мной, ему наоборот приходится тратить на меня много сил, — вздыхает. — Как глупо». — Мне хорошо с тобой. Но иногда я теряю связь с реальностью. Думаю, впадаю в сон. Такое было у мамы. Только это не совсем сон. Скорее, забвение. «Забвение?» — Я не хочу… чтобы ты впадал в забвение, — пальцы слабо сжались в руке юноши. — Отдыхай, когда я сплю…? — Хочешь, чтобы я остался с тобой сегодня? — Пожалуйста, — кивает. — Хорошо. Значит, я останусь с тобой… Только тогда ты снова будешь долго спать из-за меня. Ветра мягко опускают Сяо на пол в клетке, а Венти садится рядом. Дверь за ними закрывается, а замок щелкает. — Это очень долго? Поспи со мной… — Хорошо, мой милый. С тобой я готов оставаться, сколько захочешь, пока это не вредит твоему здоровью. — Никогда ведь… не вредит, — разведчик тянет к нему руки, цепляется за одежду, пытаясь утянуть Венти лечь. — Осторожней, не надо напрягаться, Сяочка, — Венти медленно укладывается к нему под бок. — Люди такие хрупкие, что лучше не делать лишних движений. — Хочу рядом с тобой, — Сяо подбирается ближе, утыкаясь ему в грудь. — Удобно? Не твердо? Хочешь пуховую подушку? — Крылышки… — бубнит. — Ой, ты хочешь на крылышках? Как раньше? В пуховой кокон? — М-можно? — Конечно! Венти приподнимается, и за спиной уже расправились белые крылья. Под перьями сверкнуло что-то, но разобрать, что это, разведчик не смог. Барбатос мягко обнимает Сяо, прижимает к себе и укутывает в крылья, будто пеленает малыша. — Удобно… — он прикрывает глаза, упираясь щекой в мягкий пух. «Кажется, когда-то я помогал ему чистить крылья…? Или мне хочется так думать? Как давно это было…?» — Мой маленький хороший Сяо, — Венти улыбнулся. — Тебе это и не нужно. Я обо всем позабочусь сам. «Раньше его крылья были меньше? Или мне так кажется… И это «что-то» под перьями? Не помню…» Барбатос не нуждается в сне, но тратит много сил на поддержание Сяо здесь. На то, чтобы тут было красиво и тепло. Чтобы Сяо чувствовал себя хорошо. Иногда усталость берет свое, и Венти впадает в забвение. Это не сон, он не сопит, не видит картинок перед глазами. Он просто лежит, точно не живой. Это случилось и сейчас. Он выдохся, поэтому относительно быстро повалился в пустоту. ~ Однажды, когда бесконечная тишина Селестии становилась особенно густой, Сяо поднял взгляд на Венти и негромко попросил бумагу и чернила. В его голосе дрожала не слабость, а отчаянная, почти болезненная необходимость удержать в руках хоть что-то, что ещё оставалось внутри него. Он говорил тихо, будто боялся спугнуть то немногое, что сохранила его память: о людях, о мирах, о себе. «Я хочу записать… всё, что помню. Пока не исчезло. Пока не растворилось, как всё остальное. Записать, что я… моё имя? Как же меня зовут?» Венти долго молчал — бесконечно долго, так, как умеют только бессмертные. Он смотрел на Сяо, словно видел в нём рану — свежую, открытую, пульсирующую от боли, и, возможно, потому что эта рана была его собственным отражением. Тяжесть этого взгляда легла на плечи Сяо, но вместо отказа, вместо холодной мягкости, Венти кивнул. Он дал ему всё, что тот просил: чистые листы бумаги, чернила, кисть — мягкую, дорогую, словно предназначенную для каллиграфии. Венти не отказывал Сяо ни в чём. Он принёс бы ему любую вещь, любое слово, любое утешение, — лишь бы тот оставался здесь, в этой золотой клетке, лишь бы принадлежал только ему, лишь бы не уходил. Лишь бы продолжал любить. — Мой дорогой любимый Сяочка, — ласковые нежные слова касаются слуха Алатуса. — Я безумно тебя люблю. И Сяо уже давно осознал, что «безумно» здесь не фигура речи. Венти и правда безумен. Возможно, если бы тогда, давно… очень давно, когда Альбедо советовал Сяо быть осторожней, он послушался, сейчас все было бы иначе, но… упрямство, которое всегда мешает ему принимать правильные решения, и здесь сыграло злую шутку. «Нужно записать… Каждого. Альбедо, Скарамучча, Кадзуха, Лини, Тигнари… — он мысленно повторял знакомые имена, боясь забыть. — А я… Сяо?» Он сидел на холодном полу, в своих чёрно-золотых одеждах, похожий на потерянную тень забытых эпох, и медленно выводил на бумаге неровные строки. Иногда его рука дрожала. Иногда чернила расплывались от капли, что падала на лист — слеза или искра пепла из глубин его души, уже невозможно различить. «Что это за язык…? Впрочем, неважно. Лишь бы продолжать писать. Лишь бы не забыть». Он писал всё: обрывки детства, воспоминания о первом бое, о странных мирах, через которые проходил, о том, как впервые увидел Венти. Каждая фраза была попыткой собрать себя обратно. Каждая линия кисти — шагом к тому, кем он когда-то был. А Венти сидел рядом, поджав ноги, и наблюдал, как чернила ложатся на бумагу. Его взгляд был мягким, тягучим, почти туманным. Он иногда проводил пальцами по холодным прутьям клетки — словно проверял, крепко ли держат, словно убеждался, что Сяо не уйдёт от него. Он позволял Сяо писать всё, что тот хотел, позволял цепляться за эти обрывки памяти — не потому, что боялся, а потому что верил: это не разрушит их связь. Пусть он записывает. Пусть хранит то, что хочет. Пусть остаётся живым настолько, насколько ему позволено. Главное — он здесь. В клетке. Рядом. И пока Сяо выводил слова, пока чернила собирались в знаки его боли и прошлого, Венти незаметно, почти нежно любил его за это — за то, что не потерял его даже тогда, когда потерял самого себя. Когда последний лист оказался заполнен до краёв — аккуратными строками, в которых не было ни поэзии, ни души, только сухие факты, имена, даты, детали, словно выдранные из чьих-то досье, — Сяо выпрямляется и медленно отводит взгляд. Перед ним лежит его прожитая жизнь… но она не похожа на жизнь. Это — каталог памяти, отражение человека, которому приходилось не вспоминать, а извлекать фрагменты, как архивные записи. Он записал всё, что смог вытащить из глубин своей размывающейся сущности: имена тех, кого любил, и тех, кого потерял; годы, что прожил; война, которую видел; любовь, которая его убила; Селестия, Сайо, Астарот… И среди этих безжизненных строк — одно короткое слово, будто найденное в темноте: его собственное имя. Алатус. Это был последний штрих. Последняя вспышка памяти. И когда он выводит её, чёрная лента чернил внутри чаши иссякает. Кисть проводит по бумаге сухую, серую царапину — пустую, как его внутренний мир после того, как всё, что можно было вспомнить, уже всплыло на поверхность. Некоторое время он сидит неподвижно. Смотрит на исписанные листы, будто пытается понять, кем теперь является: человеком, который всё помнит? Или тем, кто теперь снова пуст? Венти тихо наблюдает за ним из-за прутьев клетки, не вмешивается — лишь сопровождает улыбкой. И вдруг — лёгкое движение. Сяо проводит пальцами по одному из листов, затем по другому. Его рука замирает. Он вспоминает… что-то совсем иное. «Если сделать тысячу журавликов и загадать желание, оно исполнится?» — думает. Не произносит вслух. На самом деле, он уже давно забыл, как звучит его голос. Слышит его иногда, когда Венти к нему обращается, когда вытаскивает из Сяо обрывки звуков или слов. Фраза всплывает из глубины детства, или сна, или мифа — он уже не знает. Но она тёплая. Живая. И в этом холодном месте она звучит как чужая память, которая, возможно, никогда не принадлежала ему… но которую он всё равно хранит. Он разворачивает один из листов, сглаживает складки ладонью. Затем начинает сгибать бумагу, медленно, осторожно, почти благоговейно. Угол к углу, линия к линии — движения точные, знакомые телу, даже если разум уже не помнит, откуда они. Первый журавлик рождается из сухого отчёта о чьей-то судьбе. Потом второй. Третий. Венти молча наблюдает. — А хочешь, я заставлю их летать? Тебя это обрадует, Сяочка? — он подбирается ближе к Алатусу. Тот молчит. И один за другим, под осторожными пальцами Сяо, оживают сотни журавликов. Бумажные крылья шуршат, словно тихий шёпот забытых историй, и каждый сложенный журавлик — маленькое желание, тихая молитва, попытка вернуть то, что давно утратил. «Если время меня услышит…» — Алатус опускает взгляд на журавлика — на крыльях он видит имя Альбедо, выведенное своей же рукой. Кажется, этот лист — об этом человеке. Но кто он? Едва ли Сяо вспомнит что-то, кроме холодных голубых глаз и спокойствия в мягком мужском голосе. Он складывает журавликов, пока руки не начинают дрожать. Сначала пальцы слушаются легко, лист сгибается под ними, превращаясь в аккуратные крылья, шею и хвост. Каждое движение — почти молитва. Час за часом, день за днем, если так можно назвать время в этой тишине, он повторяет одно и то же. Листы за листами становятся птицами, и с каждой новой фигуркой его движения теряют прежнюю легкость. Пальцы ноют, подушечки чешутся от напряжения, суставы словно горят, но он не останавливается. Пока Венти за ним ухаживает, кормит, моет, причесывает, он слышит лишь собственное дыхание, шелест бумаги, легкий скрип складок. Иногда он засыпает, не отпуская лист, и просыпается с ощущением, что прошла целая вечность, но сразу продолжает, как будто это и правда может помочь все исправить. Руки дрожат сильнее, глаза слезятся, но он продолжает складывать. Он уже не замечает света, не слышит звуков, не думает ни о чем — только бумага, только журавлики, только дыхание, которое слилось с шуршанием складок. Часы превращаются в дни, дни — в недели, а он всё складывает. Каждая птица — часть его надежды, частица памяти, крошечная молитва о том, что желание когда-нибудь сбудется. Руки всё больше не слушаются, но он продолжает, из последних сил, повторяя движения, будто сам ждет, что через тысячу повторов что-то изменится. Его тело устало, но душа держит этот ритм, потому что каждая птица — шанс вернуть утраченное, шанс зажечь свет там, где темно. Наконец он замечает, что их уже почти тысяча. Девятьсот девяносто девять стоят перед ним, аккуратно, как маленькая армия. Он смотрит на них, а руки дрожат так, будто могут развалиться на куски. Последнего журавлика нет. Бумаги не осталось. И только усталость, глубокая до костей, и пустота, которая теперь растянулась вокруг него, напоминают, сколько времени прошло, сколько сил ушло, и как много он отдал, чтобы дойти до этого момента. — Нет… — он шепчет одними только губами. — Что такое, хороший мой? — Венти мягко приглаживает длинные волосы. — Мне… мне нужен ещё один лист… — Я принес тебе все, что были в замке, — он качает головой. — Хочешь, я поищу еще что-то, на чем можно писать? Например, свитки! М? Сяочка? — Алатус… — М? Не хочешь? — Венти заглянул ему в глаза. — Хороший мой, ты расстроился? Давай я тебя обниму и всё-всё будет хорошо! Как раньше. Это всегда тебе помогало, да? Обнимает. Но у Сяо в груди зияет дыра. Пустота. Он не чувствует ничего, что хотел бы. Ничего, что мог бы. Только пустота. — Он и вправду посадил тебя в клетку? Судя по всему, немало времени прошло… — Альбедо присаживается рядом с Сяо. Невидимый для него. Неслышимый. Он просто есть. Вне пространства и времени. Вне миров. Вне жизни и смерти. Сидит возле Сяо, с болью смотря на то, во что его превратил Венти. — Сяочка, почему ты замолчал? — Барбатос гладит его по щекам. — Найти тебе бумагу? Я поищу. Ты только не расстраивайся… Я сейчас! Я мигом! Я принесу! — вскочил. «Выходит, тот мир разрушился, потому что ты убил Сайо… — Альбедо опускает взгляд на журавликов. — И об этом ты написал, вот только никто этого не прочтет…» Будто чувствуя невидимое присутствие Альбедо рядом, Сяо медленно поворачивает голову. Он не видит его, не слышит ни звука, но внутренним чутьем ощущает, что друг где-то рядом, что-то теплое и привычное. Сердце сжимаются от странной надежды, от ощущения, что он не совсем один. На долю секунды в глазах Сяо появляется что-то похожее на жизнь — ту самую искру, что давно погасла, — и в этот миг кажется, что мир на мгновение снова стал чуть мягче, чуть светлее, и что даже в его клетке есть место для утраченного тепла. — Точно… письмо… — его будто бы осенило. Вспомнив о письме, которое когда-то написал ему Альбедо, Сяо осторожно опускает руку под черную рубашку и выуживает смятый алый лист. Бумага старая, слегка потрепанная, но на ней всё ещё различим почерк Альбедо — знакомые изгибы букв, почти как дыхание самого друга, оставившее след на этом куске бумаги. Сердце Сяо дрожит, и на миг тьма клетки отступает, оставляя только тепло воспоминаний и тихое присутствие Альбедо рядом. «Подумать только… это же то самое письмо, что я написал, когда мы вас потеряли? Мы написали… со Скаром, — в груди призрака уже ничего не болит, но эти воспоминания все ещё отзываются трепетом и легкой улыбкой на губах. — Никогда бы не подумал, что буду скучать о времени, проведенном в игре на выживание». Сяо бережно берет смятый алый лист и аккуратно складывает из него журавлика. Его пальцы дрожат, но движения точны. Он ставит тысячного журавлика рядом с остальными, держа его в руках так, будто это не просто бумага, а весь его мир, вся его жизнь, вся любовь, которую он когда-то потерял. Он шепчет желание, чтобы вернуться в тот момент, когда еще можно было все изменить, и в этот миг кажется, что воздух вокруг дрожит от напряжения. Сердце сжимается, грудь горит от ожидания, от боли, от надежды, которая почти что оживает. Времена и миры, кажется, замерли вокруг него, слушая эту тихую молитву. — Сяочка, я нашел! — Венти кричит, размахивая листом бумаги, и радостный бежит к клетке. Ветер, будто отвечая на зов, поднимается внутри сада. Один за другим, все журавлики взмывают в воздух, кружась над головой Сяо. Их белые и алая фигурки вьются, образуя вихрь. Листья бумаги дрожат, отражая его прошлое, настоящее и желание изменить будущее. Сяо чувствует, как слезы стекают по щекам, как смешиваются с тихим ветром, но внутри возникает странное тепло — ощущение, что его просьба услышана, что надежда не умерла, что где-то там, за пределами боли и утраты, есть шанс снова увидеть, почувствовать и любить. Он поднимает взгляд к журавлям, кружащим в воздухе, и впервые за долгое время внутри него рождается ощущение свободы. Венти рядом, рука его почти касается Сяо. Тот закрывает глаза, вдохнув эту бурю эмоций, и на мгновение мир вокруг него растворяется, оставляя только ветер, бумажных птиц и тихое, трепетное чувство надежды.