Der Fehler

Ancient Ocean - Beargrass Creek

Комната Барбары молчалива и неподвижна, как будто запечатана изнутри тишиной. Холодный алый свет дождливого вечера сочится сквозь плотные занавеси, заливая бледным сиянием простыни, пол, стену у окна. Запах лекарств и засохших цветов витает в воздухе — горький, вяжущий, будто сама комната сдерживает дыхание. Барбара сидит за письменным столом у окна, спина прямая, руки сложены на поверхности. Она не пишет, не читает — просто смотрит в тусклое небо. Когда дверь отворяется, она оборачивается резко, почти испуганно, будто не ожидала никого. — О… Альбедо? — голос её мягкий, светлый, как обычно. — Что Вы здесь делаете? Вы выглядите… бледно. Тот молча входит. Держится за дверной косяк, на секунду замирает — боль отдаётся в висках. Следом входит Скарамучча. Его шаги более резкие, глаза сверкают напряжением. — Мы должны поговорить, — говорит Альбедо холодно. Он подходит к кровати и садится. Скарамучча опускается рядом, но ближе к краю — он будто сдерживает себя, сидит на взводе. — Конечно, — Барбара встаёт и делает шаг к ним, руки сжаты у груди. — Что случилось? Вы выглядите так, будто… будто кто-то умер. — Кто-то действительно умер, — хрипло бросает Скарамучча, сжав кулаки. — Благодаря тебе. — Мне…? — она отступает на шаг, глаза расширяются. — Я не понимаю, о чём Вы, юноша. Альбедо поднимает взгляд. Он не кричит, не давит — его голос ровный, отчуждённый, как лёд. — Я знаю, кто Вы, сестра Барбара. Вы, может, и не Барбара вовсе. И уж точно не невинная сестра милосердия. Вы — ведьма. Та самая. Девушка побледнела. Губы её дрогнули. — Это абсурд… — прошептала. — Лекарь, что Вы такое говорите? Я не знаю, кто Вам внушил… — Прекрати, — резко перебивает Скарамучча. — Прекрати играть. Всё кончено. Мы поняли. — Вопрос уже решен. Я пришел сюда, чтобы убить Вас. Убить, как «охотник». Игра окончена, — Альбедо говорит тихо, но слова режут. Барбара сжимает руками ткань на груди, дрожит. Она отступает к окну, пряча лицо в тени. — Вы ошибаетесь, — голос её сорвался. — Я… я ни в чём не виновата! Она отступает ещё на шаг назад, глаза мечутся между Альбедо и Скарамуччей, будто ищут хоть какую-то опору. В лице — паника, дыхание становится сбивчивым. Её руки дрожат, она прижимает их к груди, как будто этим жестом может защититься. — Я… ведь просто молилась… Я хотела, чтобы все были живы! — И для этого тебе понадобилось одеяние монахини? — перебивает Альбедо. Голос у него ровный, но напряжённый, стальной. — Одежда в этом доме появляется сама собой. И ты — единственная, кто с самого начала игры одет в «местное». Где твоя настоящая одежда, сестра? — он смотрит ей в глаза, почти безжалостно. — Больше нет смысла лгать. Я уже сделал свой выбор. Барбара застывает. Кажется, она хочет ещё что-то сказать, ещё как-то выкрутиться — но не может. Медленно, будто вся сила уходит из тела, она опускается на край стула, тяжело выдыхая. Несколько прядей волос выпадают из-под аккуратной причёски, сползают по щеке. — Значит, всё… — глухо говорит она. — Вы меня раскусили. Скарамучча сжимает кулаки, хрипло фыркает. — Наконец-то. Девушка не смотрит на них. Глаза её опущены, голос стал тише, уставшим. — Я просто… хотела, чтобы всё это закончилось. Эти игры… Я пыталась взять всё в свои руки. Изменить. Выбить у неё власть. Сделать так, чтобы больше никто не умирал, — она улыбается криво. — Но, похоже, я проиграла. Альбедо молчит. Лишь смотрит на неё — не с ненавистью, но и не с жалостью. Холодно, выжидающе. Как на существо, которое открыло суть и потеряло человеческий облик в чужой игре. Барбара поднимает на него взгляд, и в нём — пустота. — Тогда делай, что должен. Я устала. И тишина снова заполняет комнату. Глухая, вязкая. Как будто мир сдерживает дыхание перед тем, как кто-то сделает последний шаг. — Что значит «спасти»? Кто ты вообще такая? — медик пытается держаться ровно, но Скарамучча отчетливо видит, как тяжело даются ему слова. — Это уже не имеет смысла. Вы пришли, чтобы убить меня, да? Выходит, все было напрасно. — Если твоя история заставит меня передумать, я готов рассмотреть и другой вариант. — Хах… — она слабо усмехнулась. — Впрочем, вы имеете право знать. Верно, роль ведьмы у меня. И она у меня не случайно. — Вот сука… — Тише, юноша, — Альбедо положил ладонь ему на колено. — Продолжайте. Барбара медленно поднимается со стула — движения её спокойные, даже грациозные, но в этой плавности чувствуется странная пустота. Она отходит в центр комнаты, поворачиваясь к ним лицом. На мгновение всё замирает — даже дождь за окном кажется тише. И вдруг — вспышка. Яркий голубой свет озаряет всё вокруг, режет глаза, как молния, врезаясь в сознание. Скарамучча инстинктивно отшатывается, прищуривается, Альбедо прикрывает глаза рукой. На миг всё тонет в бело-голубом сиянии — ни стен, ни пола, только свет. А потом он рассеялся. И перед ними больше не стоит Барбара. Её фигура вытянулась, изменилась. Волосы стали волнистыми, гуще, заструились по плечам и спине водопадом темно-синих, голубых и белых оттенков, а в глазах зажглись ледяные отблески. Одежда — роскошное платье с корсетом и струящимися воланами, будто сотканное из воды и света, обрамлено жемчужными вставками, сияющими на приглушённом фоне комнаты. Кожа её светится мягким светом, будто сама она — не человек, а живое воплощение другого мира. — Моё имя Фокалорс. Можно Фурина. Она стоит спокойно, не пряча своего нового — или истинного — облика. Ни страха, ни смущения. Лишь усталость и что-то похожее на обречённость. Голубые глаза останавливаются на Альбедо. — Моя природа схожа с природой Барбатоса, — произносит она ровно. Голос звучит глубже, звонче, чем прежде, будто льётся эхом сразу в нескольких плоскостях. — Больше нечего скрывать… Скарамучча застыл, глядя на неё в полном молчании. Он моргнул, будто не сразу поверил. Альбедо — неподвижен, но его рука медленно сжимается на чужом колене. — Значит, всё это время… — тихо произносит он. Фурина опускает взгляд. — Всё это время я пыталась быть кем-то другим, да. Выбрала себе роль монахини и спряталась за ней. — Но когда?! — Я пришла в себя раньше всех вас. Игра уже была начата, и роли уже были распределены. Я знала, что метки скоро проявятся, поэтому спрятала доску с куклами, а потом вернула её на место. Так, чтобы все думали, что игра началась только тогда, когда появилась доска. На самом же деле игра началась, как только вы попали в дом. — Мерзость, — Скарамучча морщит нос. — В чем смысл этого всего? Какого черта ты не рассказала все сразу?! — Таковы были ее условия. — «Ее»? — Астарот, — Фурина присаживается на подоконник. — Богиня времени. Она устраивает эти игры, чтобы заставить людей убивать друг друга. И не просто убивать, а доставать сердца. Они нужны ей, чтобы поддерживать жизнь смертного, которого она удерживает в Селестии. — Зачем? Почему она просто сама не убивает? — Боги не могут убивать. Такие, как она и ее сын. Поэтому она «вынуждена» искать другой способ… — девушка вздыхает. — Я и сама не в восторге. Я просила её прекратить, и она согласилась в случае, если я смогу одержать победу в игре. — Вот только кукол больше, чем участников игры, — со слегка истеричной насмешкой сказал юноша. — Больше? Что вы имеете в виду? — Их действительно больше, — Альбедо кивает. — На одну. — Неужели, Венти? — Нет. Он сказал, что он не игрок. — Выходит… — Выходит, она тебя обманула, — хмыкнул Скарамучча. — Значит, Сайо игрок? Её человек, которого она удерживает в клетке… Аха… — Фурина роняет истеричный смешок. — Аха… ахаха… — Да, тебя обманули, — юноша лишь подливает масло в огонь. — Венти говорил, что мирные одержат победу, даже если ведьма убьет охотника. Полагаю, он имел в виду, что один игрок, как Вы предполагаете, Сайо, выживет, а значит, ведьма проиграет. — И заметила бы я это только когда кукол осталось бы совсем немного, — Фурина закрыла лицо ладонью. — Почему я не посчитала их сразу… И почему вдруг решила, что Астарот не обманет? Выходит… все было напрасно, и я своими руками просто так лишила жизни стольких людей… А ведь убитые ведьмой… они никогда не переродятся. Их просто нет… Дождь бьётся о стекло — не равномерно, а нервно, сбивчиво, как если бы сама природа больше не знала, как себя вести. Воздух пропитан сыростью, и холод скапливается в каждом углу, проникает в кожу, в кости, в мысли. — Как же глупо… И вдруг она начинает смеяться. Сначала тихо. Почти беззвучно, будто сама себе. Но смех быстро нарастает — становится звонким, хриплым, надрывным. Он рвётся из горла, не как радость, а как судорога. Как крик, которому не хватило силы стать рыданием. — Всё было напрасно, — бормочет она, продолжая смеяться. — Всё. Каждое слово. Каждое жертвоприношение. Каждое… проклятое убийство. Голос срывается. Она запрокидывает голову, прижимая ладони к лицу, но сквозь пальцы всё ещё прорывается тот же смех — уже тише, но безумнее. Он дрожит в воздухе, неестественно выбивается из глухой атмосферы комнаты. — Богиня, — шепчет она, усмехаясь сквозь слёзы, — о, моя великая… Как же ты прекрасно играешь. Обещала порядок. Обещала справедливость. А дала только иллюзию. Она медленно опускает руки, смотрит в окно пустыми глазами. В голосе — ни веры, ни надежды, только бездна. — А я ведь верила. До конца. На стекле остаётся след от её ладони. Смех затихает. Осталась только тишина, пронзённая шепотом дождя. И осознание, что ничего уже не исправить. Альбедо тяжело выдыхает, словно с каждым вдохом теряет ещё немного себя. Бледность ложится на его лицо тонкой пеленой, руки дрожат, словно тело больше не подчиняется воле. Он пытается встать — не выдерживает. Тихий звук, почти вздох. Он покачивается вперёд, теряя равновесие, и в следующее мгновение заваливается на Скарамуччу. Скарамучча ловит его без раздумий — плечом, руками, всем телом. Едва не падает сам от неожиданности, но удерживает. Пальцы рефлекторно сжимаются на локте и спине Альбедо. — Эй… — выдыхает он, хрипло, почти испуганно. Альбедо не отвечает. Его голова упирается в плечо Скарамуччи, дыхание сбивается, становится неглубоким. Он словно тонет — в усталости, боли. Скарамучча крепче обнимает его, прислоняя подбородок к его виску. Молча. Только прижимает — как будто этим касанием способен не дать тому исчезнуть. — У вас осталось мало времени, — Фурина встаёт с подоконника. — Охотник должен сделать ход. — Альбедо, — юноша едва стоит на ногах, удерживая медика за талию. — Ну же, откройте глаза. Альбедо… — голос Скарамуччи дрожит. Он зовёт снова. И снова. Называет его имя то твёрже, то тише, прижимается щекой к его виску, шепчет что-то — бессвязное, тревожное, будто эти слова могут удержать его здесь, в этом мире, в этой комнате. Но Альбедо с каждым мгновением уходит всё глубже. Глаза прищурены, зрачки стеклянны, дыхание обрывается на вдохе. Скарамучча ощущает, как он становится тяжелее. Словно теряет плотность, словно проваливается сквозь собственное тело. Его голова сползает с плеча, руки слабеют. Скарамучча тихо чертыхается и резко выпрямляется, придерживая Альбедо. Он не орёт, не паникует — всё это слишком хрупко, слишком близко, чтобы позволить истерике сорваться с языка. Он просто делает то, что чувствует. Он тянется к поясу Альбедо — и достаёт револьвер. Холодный металл тяжело ложится в ладонь. Несколько секунд Скарамучча просто смотрит на него. Затем бережно, почти с нежностью, разворачивает обмякшую ладонь Альбедо и вкладывает оружие обратно — прямо в пальцы, обвивая их вокруг рукоятки, как будто помогает вспомнить. — Мы ведь решили идти до конца… — шепчет он, голос хрипит. Пальцы Альбедо остаются сжатыми. Но чуть крепче. Едва заметно. Скарамучча прижимает его к себе — крепко, почти жёстко. Перед глазами Альбедо сгущается мрак. Всё вокруг меркнет — стены, дождь, окно, даже голос Скарамуччи звучит будто издалека, искажённый, как сквозь толщу воды. Мир растворяется в сером тумане. Он чувствует, как мышцы подводят, тело словно налито свинцом. Пальцы с трудом удерживают револьвер, и тот будто тонет в его руке. Он поднимает оружие — неосознанно, без точной цели. Кончик ствола дрожит в воздухе, описывая едва заметную дугу. Всё размыто, и лицо Фурины — её новый, настоящий облик — кажется будто бы нереальным. Слишком ярким, слишком далёким. Палец не может нажать на спуск. Он просто не слушается. Скарамучча рядом. Он не говорит. Он просто тянется, осторожно, но уверенно, обхватывает руку Альбедо поверх. Его ладонь горячая, решительная. Внутри него — пульсирует ярость, как пламя под тонкой кожей, но он сдержан. Медленно, будто через вязкую воду, он направляет руку Альбедо вперёд. Наводит её прямо на Фурину. Девушка подходит ближе. Она теперь совсем близко, стоит неподвижно, в свете окна, словно статуя. Её платье тихо колышется от сквозняка. Глаза не отрываются от парней. Без страха. Без удивления. Лишь пустота. Лишь ожидание. Как будто она уже приняла то, что будет. Палец Альбедо едва шевелится. — Сейчас, — шепчет Скарамучча, его губы у уха. — Это… за всё. За всех. Так правильно. Тишина давит. Воздух — тяжёлый, напряжённый, кажется, взорвётся от одного резкого вдоха. Время застывает между трёх точек: Фурина, Альбедо и Скарамучча. Мир сжался в это крохотное пространство между оружием и тем, что должно быть выстрелом. — Нажми, — говорит юноша. — Или я сделаю это за тебя. Фурина делает шаг вперёд. Платье скользит по полу, словно вода, лицо по-прежнему спокойно, но глаза — странно тёмные, как бездонные омуты. Она приближается медленно, будто бы не боится, будто каждый шаг уже вписан в сценарий, известный только ей. Воздух в комнате становится плотнее, как перед грозой, а время будто вытягивается — крик тишины, нависающий над каждым движением. Альбедо дрожит. Не от страха — от чего-то более глубокого. От знания. От предчувствия. От того, что это правда. Его рука всё ещё сжата вокруг револьвера, но будто он больше не контролирует её. Он и Скарамучча — одно целое сейчас, сросшиеся в этом действии, полном ярости, бессилия и последней воли. Фурина останавливается в шаге от дула. И наклоняется ближе. Её голос — негромкий. Он тонет в дыхании, в треске дождя, в хриплом выдохе Альбедо. Время остановилось, Скарамучча не слышит. Он тоже замер, будто просто опора для медика. — За это убийство, — шепчет она, — твоя душа будет проклята вечностью. Губы её почти касаются уха. Голос не пугающий — он как шелест листьев в мертвом саду. Как констатация. — Ты никогда не переродишься. Никогда. Оставишь это тело здесь, а твоя душа навечно будет скитаться в одиночестве. Такова плата за убийство Архонтов и Богов. «Никогда…? Что…?» — мысли пытаются пробиться сквозь поток шума и боли. Губы едва заметно приоткрываются, выдавая желание задать вопрос, но голоса нет. — Никогда, — шепотом повторяет она. И в тот самый миг, как будто тень падает на солнце, палец Альбедо дёргается. Грохот. Выстрел рассекает воздух. Вспышка — ослепительная, короткая. Время продолжило ход. Скарамучча отшатывается, его уши звенят, сердце сжимается в груди от напряжения. Но он всё ещё держит Альбедо, сжимает его руку, не позволяя упасть. Фурина отступает на полшага, взгляд её всё ещё прикован к Альбедо. Тот в оцепенении. Рука дрожит, револьвер всё ещё в пальцах, тяжёлый. На лице — ни торжества, ни облегчения. Только пустота. И, возможно, уже тень того проклятия, что едва прикоснулась к краю его души. Мгновение после выстрела — бесконечное, вывернутое наизнанку. Затем — тишина. Абсолютная, звенящая, как будто весь мир задержал дыхание. Фурина застыла. Лёгкий ветер с распахнутого окна подхватил край её платья, оно затрепетало, как живое. Она не издала ни звука. Просто смотрела прямо на Альбедо, в глаза. Почти с сожалением. Почти с благодарностью. Почти… с облегчением. И рассыпалась. Не упала — рассыпалась. Как хрупкая стеклянная статуэтка, разбитая невидимым ударом. Сначала плечи, потом грудь, локти, волосы, ноги — тело её распалось на сверкающие голубовато-белые осколки. Они осыпались на пол, затихая хрустальным дождём, исчезая, тая в воздухе, будто её никогда и не было. Лишь тонкий след света, исчезающий, как шрам от молнии. И в эту секунду всё оборвалось. Альбедо осел. Колени не держат. Сила уходит последним отголоском, как дыхание после рывка. Он падает вперёд — и Скарамучча едва успевает подхватить его, упасть вместе с ним на пол. Они опускаются тяжело, беззвучно. Альбедо — безвольно, как кукла с порванными нитями. Его лицо белеет, глаза полуприкрыты, тело дрожит. Скарамучча стиснул зубы. В груди что-то рвётся — то ли злость, то ли страх, то ли всё сразу. Он обнимает Альбедо, прижимая к себе, чувствуя, как тот оседает в его руках, как горячее тело будто гаснет. — Альбедо, — сипло выдыхает он. Револьвер лежит в стороне, мёртвый и холодный, забытый на фоне их дыхания. В комнате больше никого нет. Только они двое — и осколки мёртвой тишины. Слова вырываются из Скарамуччи почти шёпотом, как будто он боится нарушить хрупкое равновесие в воздухе: — Всё… кончено? Ни в тоне, ни в взгляде — никакой уверенности. Только растерянность, обнажённая и болезненная. Его голос звучит тихо, будто он не Альбедо спрашивает, а самого себя. Будто не может поверить. Будто не хочет. Медик не отвечает. Он всё так же лежит в его руках, уставший до предела, тяжёлый, как сам груз содеянного. Его дыхание медленное, неровное, пальцы вялые, а взгляд где-то в стороне — за плечом, туда, где только что стояла Фурина. Скарамучча замирает. Несколько секунд — ни движения. Он просто смотрит на Альбедо, на его лицо, на приоткрытые губы, на влажные от пота виски. Пальцами едва касается его щеки, будто проверяя — живой. Потом медленно, осторожно притягивает ближе, обнимает, укрывает, защищает. И только тогда, в этой гнетущей тишине, Альбедо отвечает ему: — Кажется, да. «Моя душа будет проклята навечно? Я никогда не увижусь с ним в другой жизни? Как глупо… Я ведь не верю в перерождение, отчего тогда так пусто стало?» Опомнившись, он резко поднялся. — Ты в порядке? — он потянул Скарамуччу на себя и заключил в объятия. — Я в порядке… Ты как? — Кажется, жив… голова болит. — Скоро… скоро пройдет, — Скарамучча целует его в висок, крепко прижимая к себе. — Игра окончена… Чувствую странное тревожное облегчение. — Вы смогли сделать то, чего требовала Ваша роль… Получается, выиграли? — Если бы я послушал Лини… он был бы жив. Правда, без доказательств, мне кажется, она бы не разговорилась. — В любом случае все уже… закончилось. И мы все еще здесь. — Здесь… — он отходит к стене, утягивая юношу за собой, а потом съезжает на пол. — Боюсь выходить из этой комнаты. — Но и оставаться, — он бросает беглый взгляд осколки и быстро прячет лицо, уткнувшись в грудь медика. — Интересно, сколько времени у нас теперь… — Она сказала, что это все ради того, чтобы продлить жизнь человека в Селестии. Мне чуть-чуть тревожно за нашего друга теперь. — Но у Сяо же есть мозг, чтобы не влезать в это? Наверное… Может, они вообще туда отправились, чтобы вытащить того человека? — И не предупредили? В моих глазах пока что ситуация выглядит, как похищение. — М, не знаю. Зачем Венти его красть? Сяо же и так с ним. — Сяо смертный. Не понимаете, что происходит? — Его теперь держат так же, как и его двойника? — Не хочется об этом думать, но… Неважно, помочь мы ему все равно не можем. — Мне просто хочется верить, что они оба в порядке. И мы с тобой… пока что тоже. — Поэтому и боюсь выйти из комнаты. Как будто за ней больше ничего нет. — И мы снова в коробке? — Скарамучча устало усмехнулся. — Почему-то сейчас я был бы этому рад. — Только мы с т-… В коридоре послышались голоса, чьи-то шаги. Негромкие, но явно перепуганные. Юноша дернулся в момент, когда в дверь настойчиво постучали. — Сестра? — послышался голос Сайно. — Все в порядке? Скарамучча фыркает, прижавшись к Альбедо ближе. — Я бы тоже был рад, — шепчет. — Не надо было бы ничего никому объяснять… Давай не будем открывать? — Они ведь все равно зайдут, — качает головой. Стук становится громче, настойчивее. Раздражительнее. — Мы слышали шум. С Вами все хорошо? — Если с ней что-то случилось, она нам и не ответит, — зооморф дергает за ручку. Они не заходят дальше порога. Пустая минута переглядываний. Лисьи уши навострились, а хвост распушил шерсть. Тигнари задерживает внимание на поблескивающих осколках, что подобны каплям воды, разлитых на полу. Он смотрит на Альбедо и Скарамуччу с немым вопросом, выжидая ответа. — Что здесь? Что вы?! — Сайно крепко сжимает фенека за руку, пряча его за собой. — Да, мы, — голос Скарамуччи звучит устало, но достаточно громко. — И какого черта здесь прошло? Где-… — Ведьма умерла. Игра закончилась. Все! — Ч-что…? Фремине стоит позади парней. Он вцепился в руку самурая, отшагнув назад. — Что ты несешь? — Тигнари прижимается к Сайно, хмуро глядя на юношу. — Вот значит как… — Кадзуха обнимает Фремине за плечи, притянув к себе. — Значит, Лини был прав… — юноша с ненавистью смотрит на Альбедо. — Да, он был прав, — медик поднимается. — И Ваша злость вполне заслужена. — Надеюсь, вы никогда его не забудете, доктор, — цедит юноша. — Надеюсь, до конца своей жизни будете помнить, что Вы убили его. Это ведь Вы, доктор. Именно по Вашей вине он умер. Будь охотник умнее, мой брат бы остался жив! Он ведь предупреждал! — И ведь правда предупреждал, да, — Сайно нахмурился. — Выходит, он обращался к тебе, доктор? И почему ты его не послушал? Он же все правильно и логично говорил. — … — медик опускает взгляд. — Конечно, сейчас все умные рассуждать, — шипит Скарамучча. — А то, под каким он давлением был, как пытался помочь, как мучился за каждый промах — этого никто не замечал. — Надо было не делать эти промахи, чтобы не мучиться, — язвит Тигнари. — Какие все умные, — Скарамучча поднимает с пола револьвер и берет Альбедо за руку. — Пока вы просто жили, наслаждаясь друг другом, мы искали ведьму. Сейчас её больше нет, и мне плевать на все ваши слова. Остаток времени я хочу провести не с вами! Он выходит из комнаты, утягивая Альбедо за собой. Ворчит и бубнит себе под нос, называя каждого здесь невеждой, глупым или ещё с десятком эпитетов, которых, как ему кажется, он раньше даже не знал. Спустившись по ступенькам вниз, юноша вдруг замирает у доски с куклами. Ведьма найдена, поэтому на всех куклах появились метки. Взгляд зацепился за куклу охотника. Он подходит ближе и аккуратно подбирает куклу с полумесяцем. Отряхивает платьице, проводит по метке пальцами. Скарамучча прижимает ее к груди и, улыбаясь, смотрит на Альбедо. — Я ее здесь не оставлю. Нечего ей лежать со всеми этими остальными. — Разве она не исчезнет? Не хотелось бы, конечно, — Альбедо касается пальцами кончика косички в волосах юноши. — Не знаю? Надеюсь, нет. Если так, я заберу ее с собой. — Венти говорил, что эти куклы как-то связаны с нашими душами. — Помню. Поэтому я и забираю ее! Будете со мной, — улыбнулся. «Хотя бы так…» — Хех. Конечно, буду… Жаль, я не знаю, какая из оставшихся кукол Ваша. «Она сказала, что моя душа не переродится. Может, раз так, то и тот кусочек из куклы не исчезнет? Хотелось бы, почему-то, чтобы кукла осталась у него навсегда». — У Вас есть мое «сердечко», — он утыкается лбом в грудь медика. — Есть. Я буду его беречь… — Альбедо касается кукол. — Всего пятеро мирных остались в живых… — он проводит ладонью по одной из кукол. — И кукла Сяо. Интересно, как он…? Она никуда не пропала. Значит, тоже считается выжившим? Как и тот «лишний». Хочется верить, что он в порядке. — Уверен, что они живы. И… надеюсь, в порядке. Не хочу верить в то, что у Венти совсем крыша поехала, и он собирается удерживать Сяо, так же, как та богиня. — Интересно, игра закончилась или нет? Я не понимаю… Как будто эта женщина, богиня, не очень честная, да? В таком случае, что мешает ей просто назначить новую ведьму? — А Ваша метка еще не исчезла? Протянув руку, Альбедо одёрнул рукав: — На месте. Скарамучча мягко перехватывает его руку и подносит запястье к губам. «Если назначат новую ведьму, то его убьют сразу…» — Но все же куклы здесь. Новых не появилось. И новых скрытых меток на них тоже. Отчего-то мне кажется, что они и не появятся… — Да, логично, да, — кивает. — Моя метка вот тут, — он указывает пальцем. — Жаль, мне в голову не пришло нарисовать ее, как вам. — Я знаю, — целует метку. — Как думаете, сколько… у нас еще времени тут? — Не знаю… Но пока что мы здесь. Думаю, когда та богиня поймёт, что игра окончена, тогда и конец? — И отправит нас всех в свое время…? — Скорее всего? Грохот. Слишком внезапно. Слишком неожиданно. Кажется, сам дом содрогнулся от этого звука. Юноша вцепился в медика, прижав куклу к груди. Их взгляды направлены друг на друга, и в каждом залегла тень немого осознания. — Вы в порядке? — Кадзуха спускается по лестнице, ведя Фремине за руку. Скарамучча оборачивается на них, чтобы в очередной раз съязвить что-то, но вдруг раздается новый гул. Дом жалобно скрипнул, будто брошенный ребенок, и накренился. Окна задрожали, подобно шелесту крыльев раненой птицы в клетке. — Кажется, дом рушится! — Тигнари выбегает за ними следом, крепко сжимая руку Сайно. — Есть ощущение, что это не дом, — Скарамучча фыркает. — На улицу! Быстро! — Альбедо утягивает юношу за собой. Когда все выбираются во двор, наступает тишина. Не та, что укрывает, а та, которая замирает, словно сам мир затаил дыхание, ожидая последнего вздоха. — Что… это…? — Фремине смотрит вверх, и все, словно по команде поднимают взгляд. Небо. Тонкое, натянутое, как стеклянная пленка, держится слабо. Под его поверхностью уже видны трещины — как паутина на зеркале, едва заметна, если не вглядываться. Но по земле пробегает дрожь, какую ощущаешь не телом, а замершим сердцем. И в тот момент треск. Он разносится не звуком, а вибрацией воздуха так, что становится ясно — все пространство сейчас дышит страхом. — Это место разрушается…? — фенек дрожит, вцепившись в Сайно. Его уши опущены, а хвост поджат. — Похоже, что да, — тот прижимает лиса к себе. — Значит… значит, нам осталось совсем немного? Нет… нет, я не хочу уходить. Не хочу без тебя, Нари! — Сайно… — Тигнари крепко обнимает его, не сдерживая слез. — Я н-не смогу… я не хочу отсюда уходить… — Останемся тут до конца. Не отпущу тебя ни на секунду, Нари! — Выходит, это и правда конец…? — Фремине делает шаг к Альбедо. — Я не хочу, чтобы Вы чувствовали себя виноватым… Я вспылил. Мертвых уже не вернуть, а нам ведь ещё жить и жить… — он опускает взгляд. — Прошу прощения. — Не за что извиняться, Фремине. Вы правы… во всем, что сказали мне тогда. — Нет… Я всегда был добрым человеком. Брат видел во мне такого. Я не хочу быть другим. Простите меня. — Я не держу зла… Лини оказался прав, и если бы я послушал… — Это уже неважно, — Фремине улыбнулся. — У нас осталось немного времени. Проведите его с тем, кого любите. И я сделаю то же самое. Он обернулся к Кадзухе, легко обнял того за плечи и прижался всем телом. — В этом мире… для нас с братом ты стал кем-то большим, чем просто друг, Казу. — Как и вы мне, — Кадзуха гладит его по волосам. — Вы — самое невероятное в моей жизни. Подарили столько всего прекрасного… — Я очень сильно люблю тебя. Очень-очень, Казу, — юноша улыбается. — Спасибо, что ты появился в моей жизни. — И я тебя очень люблю. Пусть дальше у тебя все будет хорошо, и все получится, — он целует Фремине в макушку и прижимает к себе. — Бедо… — Скарамучча легонько дергает медика за рукав. — Помнишь, когда мы в первый раз ходили в лес, ты говорил, что тебе интересно проверить, можно ли сжечь этот дом? — Хм… Что-то припоминаю. Хотите проверить? — Да! Давайте его сожжем? — Хах, а давайте.

Chris Grey - Let the world burn

Скарамучча берет Альбедо за руку и бежит обратно в дом. Внутри тишина. Безжизненная, почти ощутимая дрожью под кожей. Половицы скрипят, скулят, словно молят о чем-то, о пощаде. Коридоры темнеют еще больше, пытаясь спрятаться в этой тени от разрушения. Но Альбедо крепко сжимает его руку в своей, ведет уверенно, почти спокойно. — А, кстати, аха… Как мы это сделаем? — Бензина у нас здесь нет, зато есть алкоголь. К тому же, дом построен из дерева, — он проходит на кухню, — гореть должен хорошо. В углу комнаты стоит несколько бутылок алкоголя. Что-то крепкое, что-то полегче — то, что они когда-то перенесли с Сяо на кухню из подвала. Дни, когда они могли себе позволить просто наслаждаться жизнью в этом странном месте. Веселые, спокойные и расслабленные. То, что сейчас кажется чем-то очень далеким. — Нам нужно что-то покрепче, да? — Скарамучча убирает куклу в капюшон. — Да, так как в крепком алкоголе содержится больше спирта, соответственно, и горит он лучше. — Угу… — юноша открывает бутылку вина под странный взгляд медика и делает глоток. — Будете? Ну, чуть-чуть? — он жалобно смотрит на медика. — Вы в своем репертуаре, — Альбедо качает головой, не сдерживая легкой улыбки, и отпивает немного вина. Скарамучча подходит ближе, заключая его в объятия. Пальцы мягко касаются щеки, ласково, как напоминание о хрупкой близости, которая рушится сейчас также, как этот мир. Их губы соприкасаются сначала на мгновение, осторожно, будто проверяя на реальность. Затем же — медленный поцелуй. Нежный, глубокий чувствами, на которые не хватит слов. Тягучий, словно время, завидев их, останавливает свой ход. Дыхание скользит по коже, когда они замирают после, просто глядя друг другу в глаза. — Пора зажечь? — тихо спрашивает Скарамучча, улыбаясь. — Пора. И Вы мне кое-что еще должны после этого. — Должен? — Да, надо соблюдать традиции, юноша. У Вас как раз будет время подумать об этом. Скарамучча усмехается и, подобрав одну из бутылок, выливает ее на пол. — Так это работает? — Только по всей комнате, — Альбедо берет несколько бутылок. — Надо залить другие комнаты и коридоры. На второй этаж подниматься не будем. И хорошо бы успеть до того, как дом окончательно развалится. — Тогда идем! Еще один глоток вина. Еще один поцелуй. Сейчас он не думает, позволяет себе отдаваться этому моменту безумства. Не обращает внимания на дрожащие руки, на слишком громкий смех. Все внимание остается только на теплом взгляде голубых глаз и мягкой улыбке на лице любимого. Они почти бегут по коридорам. Альбедо тянет Скарамуччу на себя, когда в полу внезапно появляется трещина, а тот лишь звонко смеется, перехватывает его руку и мчится дальше. Окна трескаются, подобно фейерверку, рассыпаясь на мелкие осколки стекла, двери едва держатся на петлях, иногда закрываются прямо перед ними. — Ну, значит туда мы и не пойдем, — юноша закатывает глаза и разворачивается, утягивая медика за собой. — Хотя библиотека горела бы хорошо, да? И снова смеется. Легко, но с толикой едва уловимой истерики. Она крадется за ними, как тень, в пустых темных коридорах. Выслеживает, ждет. Но он гонит мысли прочь, бежит по дому, будто пытается скрыться от этого осознания, которое догоняет его быстрее. Намного быстрее, чем хотелось бы. Скрипы, трещины, дыры в полу, потолки, которые раньше казались высокими, теперь свисают слишком низко. Альбедо ведет их осторожно, ловко избегая каждого препятствия. Они возвращаются на крыльцо, и дом уже не выглядит, как прежде. Он будто уменьшился, сжался, как загнанный зверек, который пытается укрыться и выжить. Последние капли алкоголя, как фитиль, ведут по ступенькам. Чириканье спички. Короткая искра. Огонь уже медленно побежал вверх к дому. Альбедо берет Скарамуччу за руку и отводит его подальше. Пламя разгорается сначала медленно. Оно крадется к входу, охватывает дверь. Дальше заполняет коридор. Оббегает каждую комнату. Заключает в свои объятия. Сжигает самые страшные и самые трепетные моменты, проведенные здесь. Вспышка. Огонь, точно дикий, в миг поглощает все в бурную пляску пламени. Дом полыхает, словно спичечный коробок. Жар от него раздувается слабым ветром. Искры летят в стороны, словно чужие, будто пытаются спастись. — Вы что сожгли дом?! — вдруг выкрикивает Сайно. — Да, вы чокнутые! — Да, мы! — Скарамучча смеется, глядя на бушующее пламя. — Хах, символично… — Кадзуха прижимает Фремине к груди. — Ну, хорошо же горит? Вопрос оставленный без ответа. Юноша смотрит на медика, широко улыбаясь. Он берет его за руку, и уводит на задний двор. — И все же, он правда горит, — Альбедо усмехнулся. — Вот мы и проверили, — он встает прямо на против дома. — А теперь традиция. Скарамучча отходит на шаг, поправляет куклу в капюшоне, выпрямляет спину и смотрит на Альбедо. — Кхм, — протягивает руку. — Mon amour, Puis-je vous inviter à danser? — протягивает руку. — Bien sûr. Руки ложатся на талию Альбедо. Все еще неловко, все еще неуверенно. Шаг в сторону. Первая трещина рвет небо над головой. Сквозь нее выступает тьма. Черная, непроглядная, пустая. Она бежит по кроваво-красному небу, раздирая его, жадно расползаясь дальше. Они задерживают взгляд недолго. Скорее возвращает его друг к другу. В глазах мерцают огоньки. Не те от неба, не те от горящего дома позади них. Это пламя их чувств. Любви друг к другу, которая сейчас сжигает их сердца, подобно пламени, охватившего дом. Юноша ведет чуть увереннее. Не потому что запомнил или поверил в себя. Он танцует, потому понимает, что этот раз — последний. Каждый их танец нес в себе особенность, значимость. Первое осознание влюбленности. Первое осознание страха потерять. Сейчас — прощание. Навсегда. Стеклянное небо трескается по швам, осколки висят в воздухе, не спеша падать. Они отражают остатки алого света — но свет в них искажен. Он ломается, как последний вздох мира, что осознает: всему конец. Земля дрожит, ветер проносит обрывки голосов — не крики, воспоминания, которые так дороги сердцу, сейчас тоже рассыпаются, словно все вокруг — не настоящее, а хрупкая иллюзия, сплетенная из стекла и памяти. Они кружатся в танце. Неловком, неумелом. Но Альбедо просто позволяет Скарамучче вести так, как ему хочется. Так, как чувствуют они оба. В момент, когда трещина бежит по земле, медик ловко притягивает юношу к себе: ладонь ложится на талию, слегка наклоняя него над пропастью, не прерывая танца. Не разрывая зрительного контакта, в котором только чувства. Пространство здесь умирает медленно. Не вспышкой, не взрывом, — обратным дыханием, словно само время начинает втягиваться внутрь себя. Деревья вокруг дрожат, как призрачные тени, роняют свои золотые листья, вместе с осколками неба. Те, будто ледяные иглы, медленно осыпаются вниз. Они не ранят. Просто исчезают. Тают еще до того, как коснутся земли. Контуры расплываются, мир теряет форму, словно рисунок, который оставили под дождем слишком долго. Их шаги тихие, как последний шепот этого мира. Они скользят по поверхности, и пространство, будто уже не удерживает вес — листья взмывают вверх под ногами, как обрывки реальности, кружатся вместе с ними. Каждое движение, как дыхание на грани сна и забвения. Взгляд синих глаз слишком теплый для этого мира. Слишком искренний. Живой и чувственный. Влюбленный. Он улыбается мягко. Нежно проводит пальцами по щеке. Прижимается ближе, стараясь уловить его дыхание, чувствовать биение его сердца. Слышать, о чем шепчет душа. Танец стихает медленно, как мелодия музыкальной шкатулки. Альбедо прижимает юношу к себе. Его плечи дрожат, дыхание сбилось, а по щекам уже стекают слезы. Сердце колотится слишком быстро, глухо отдает ударами во все тело, бьет по ушам и оседает комом в горле. Пальцы сжали плотную ткань военной формы, как последнюю единственную опору. Слишком сильно. Слишком страшно. — Бедо… Я н-не… ты… Голос звучит сипло, надломлено. Так же, как ломается что-то внутри. Как на сердце выжигают раны, сковывают его льдом и разбивают на множество осколков. Утягивают на самое дно, где нет света, нет, тепла, нет надежды. — …не хочу… Я не хочу! Он кричит. Сбивчиво. Громко. Крик пронзает воздух, разрушает пространство. Царапает горло. Но его боль глубже. Она на уровне души. Как что-то, что не может быть осязаемым, ощущается даже в дрожащем воздухе. — П-пожалуйста… Бедо… н-не уходи… Он прижимается к Альбедо с силой, с надеждой, будто сможет его удержать. Тело дрожит, дыхание не выравнивается, слезы текут, размывая все перед глазами. Этот плачь не крик — отчаяние, которое он пытается вырвать из груди. Заполнить его тем теплом, той любовью. — Я н-не могу… не могу… потерять т-тебя… Я не смогу без тебя, Альбедо! Голос срывается. Юноша рыдает без остановки. Боль накатывает волнами. Он почти задыхается, не задерживая воздух в легких. Голова кружится, грудь сдавливает, ломая кости. Все то, что он так старательно игнорировал долгое время, вырывается наружу. Бесконтрольно. Беспощадно. — В-все не м-может закон-н…- з-закончится так! …п-пожалуйста… П- почему…? Воспоминания, как разорванная кинопленка. Возникают обрывками, вспыхивают в памяти, подобно спичке, и тут же меркнут, заглушаемые реальностью. Слишком жесткой, чтобы быть правдой… — Э-это не конец! Я н-не верю! — он жмется сильнее, зарывается лицом в грудь, изгиб плеча, стискивает одежду. — Называй меня глупым, плаксой, как угодно! Только… только не оставляй меня… Мой смысл жизни — это… это любить тебя! …пожалуйста, Бедо… — Знаю… я всё это знаю, — голос Альбедо дрожит, почти срывается, но он продолжает, прижимая Скарамуччу к себе так, будто боится, что тот растворится в воздухе, исчезнет у него на руках. Пальцы вцепляются в тонкую ткань, в плечи, в тело, как в последнюю опору в мире, который рушится под ногами. Его руки дрожат. Не от холода — от внутреннего надлома, от разрыва между «сейчас» и «никогда больше». Сердце сжимается так сильно, что становится трудно дышать. В груди будто нарастает паника, как приближающийся прилив, и ничего невозможно с этим сделать. Слёзы не текут — они рвутся наружу с силой, обжигают щеки. Боль расставания оказывается ярче, чем раны, глубже, чем страх, тяжелее, чем вина. Она давит, словно каменная плита на грудь, не позволяя вдохнуть. — Я не хочу… — шепчет он, едва касаясь губами виска Скарамуччи. — Не хочу вот так. Не хочу терять тебя, не хочу отпускать… Он проводит рукой по его голове, гладит волосы — осторожно, будто боится причинить боль даже прикосновением. Пальцы путаются в тёмных прядях, и в этом жесте — вся безысходность и вся любовь, которую он так долго сдерживал. — Я хочу остаться… — снова выдыхает Альбедо. — С тобой. Просто быть с тобой. Навсегда. Я люблю тебя… очень сильно… ты — всё, что у меня есть. Голос глухой, захлёбывается. Словно каждый слог ранит горло. Он уже не пытается сдержаться. Просто держит его. Просто плачет. Потому что время уходит. А небо будто становится ниже. — Почему это так… больно? — Скарамучча всхлипывает. — Я не хочу без тебя! Я… н-не смогу… Мне не нужен мир… время? Да, плевать что! Мне не нужно без тебя! Тело дрожит, как натянутая струна. Каждая секунда ощущается, как последняя. Горизонт мир медленно растворяется в алой вуали. Но он держится за Альбедо крепко, как за последний свет, в этом рассыпающемся сне. — Просто… останься… умоляю, останься со мной… Глаза печет от застилающих слез. Голова кружится, как кружится перед глазами реальность. Он не кричит больше — не может. Голос стал совсем тихим, только боль вырывается громкими всхлипываниями из груди. — Я так сильно… тебя люблю… Так сильно за тебя боюсь… Я н-не отпущу тебя… Не отпущу обратно туда… Никогда не отпущу тебя… — И я… Я люблю тебя. Очень-очень люблю. Что бы ни случилось, пожалуйста, продолжай жить и помни об этом. Проживи счастливую жизнь… Прошу тебя… — голос Альбедо срывается в шёпот, хриплый и сломанный. — Чтобы все не было напрасным. Он чувствует это первым не глазами — пальцами. Сначала тепло уходит. Потом — тяжесть. Объятие становится пустым. — Нет, нет… Он вжимает Скарамуччу ближе, сильнее, будто хочет вдавить в себя, но ощущает, как тот лишь ускользает. Становится легче. Воздух. Пыль. Ничто. — Пожалуйста, нет… — шепчет он, задыхаясь, и резко отстраняется, глядя на него. Все происходит слишком быстро. Перед ним — не Скарамучча. Не он. Только сверкающие осколки, словно из чернильного стекла. Они осыпаются из его рук, с плеч, с коленей. Ломаются, как мозаика, как сон, разбиваясь об пол с лёгким звоном, как слёзы по камню. — НЕТ! Он тянется — обеими руками, безумно, отчаянно, пытаясь собрать это, вернуть, схватить хоть что-то. Ладони сжимаются — сквозь пальцы струятся искры и свет, исчезающий, как дыхание на морозе. Скарамучча исчезает у него на руках. Совсем. В одно бесконечно холодное мгновение Альбедо его потерял. Он падает на колени. Глухо, тяжело. Руки обвивают воздух — пустой, мёртвый. И только треск дерева отвечает на его дыхание. И тогда из его груди вырывается крик. Без слов, без смысла, только чистая боль, и он рыдает — открыто, громко, как человек, которому вырвали сердце. Слёзы льются неудержимо, заливая осколки, землю, всё вокруг. Он не видит. Не слышит. Только боль. Только пустота. Он кричит. Рвёт горло хриплыми рыданиями, будто всё, что копилось внутри — всё, что не было сказано, не было прожито, не было спасено — вырывается наружу в одном длинном, отчаянном крике. Он бьёт кулаками по земле, по этим осколкам, царапая кожу до крови, но не чувствует боли. Потому что настоящая — глубже. Глубже костей, глубже дыхания. — Вернись… — всхлипывает он, захлёбываясь. — Вернись, прошу тебя… Я не могу… я не… не хочу без тебя… ещё хотя бы на секунду… Голос срывается, превращается в спазмы. Он сжимается в комок, как будто пытается исчезнуть вместе с тем, кого любил. Земля под ним кажется зыбкой. Мир рушится, растворяется, отступает. Всё, что остаётся — это слёзы, горечь, опустошение. И когда силы покидают его, голос затихает. Рывки дыхания становятся тише, глухими. Плечи всё ещё дрожат, но больше нет звука. Слёзы продолжают течь — уже бесшумно, будто без конца. Он просто сидит. Один. Не дыша. Не двигаясь. И в этой тишине — неожиданно мягкое касание. Рука опускается ему на плечо. Тёплая, живая. Он вздрагивает, но не поднимает головы. Кадзуха. Самурай молчит, не говорит ни слова. Присаживается рядом. Его взгляд — усталый, как будто он видел слишком многое. В ладони он держит небольшой осколок — небесно-голубой, сияющий мягко, словно поймавший свет утреннего неба. Цвет — как глаза Фремине. Они оба смотрят осколки. Один — с опустошённой душой, второй — с тихим горем в глазах. И больше ничего не нужно. Ни слов, ни слёз. Только двое — в тишине. Среди мира, что рушится вокруг них. Неизвестно, сколько они просидели так, рядом, плечом к плечу, среди пепла. Время потеряло форму — исчезло в гуле тишины и боли. Дом давно превратился в обугленный скелет. Крыша рухнула, стены истлели, угли потрескивали, будто выдыхая последние воспоминания. Горький запах золы повис в воздухе, впитываясь в одежду, в волосы, в кожу. Даже огонь, кажется, устал — догорает медленно, лениво. Альбедо не двигался. Пальцы всё так же безвольно лежали на коленях, плечи опущены, взгляд — в никуда. Ни гнева, ни отчаяния больше не осталось. Только глухая, выжженная пустота внутри, где прежде жил Скарамучча. Кадзуха и сам не трогал его. Только крепче сжал ладонью голубой осколок — единственное, что осталось от Фремине. — …его больше нет, — шепчет Альбедо. — Их всех, — самурай чуть сильнее сжал плечо медика. — А Вы почему тут? — он повернул голову. В ответ, Каэдэхара лишь пожал плечом. Альбедо же, вздохнув, опустил голову, чуть завалившись на самурая. — Возможно, Вы — последний человек, которого я чувствую прежде, чем стать бессмертной беспокойной душой, которая будет жить вечно без перерождения… Но даже это — не так больно, как-то, что я больше не с ним. — … — он кивает молча, с тяжелым пониманием, тихо разделяя боль. Но что-то вцепляется в слова, не позволяя просто пропустить. — Вы говорите так, будто Вы прокляты… Души всегда уходят на перерождение, искупая содеянные грехи в новой жизни. Даже из этого странного мира… — Проклят, да. Так сказала ведьма. Она оказалась не простым человеком. Кем-то или чем-то вроде Барбатоса, или Венти. Кажется, Вы его знаете, да? — он склонил голову Кадзухе на плечо. — За убийство богоподобного существа я буду проклят. Так сказала она. Я не понимаю, правильно ли я поступил вообще… Может, не надо было убивать её? Просто жили бы здесь все и ждали своей смерти столько, сколько получится… — Вот… как. Кто бы мог подумать, что обернется все так… А тот юноша, кажется, давно покинул это место вместе с Сяо, — вздыхает. — Вы все сделали правильно. Вам удалось спасти… многих людей. Если бы Вы не приняли это непростое решение, если бы мы все продолжали стоять в этой очереди на смерть… Было бы еще больнее терять их так… А сейчас мы можем верить в то, что они… будут жить дальше. — Вы правы… И как же я рад, что услышал эти слова. Они мне были очень нужны. — Уверен, что все в глубине души считают также. Рады, что… роль охотника досталась не им. А вы с ней все же справились, заплатив высокую цену. — Если роль охотника досталась Лини, жертв было бы меньше. — … — Кадзуха крепче сжимает в руке осколок, уперев в него взгляд. — Кто знает? Быть может все бы было совсем наоборот, и его жизнь… сократилась бы быстрее… — Если бы не Венти, игра закончилась бы после второго убийства. — Вы говорите, что ведьма была существом подобному Венти. Ее роль определилась ведь не случайно? Вероятно, с Вашей также… Сейчас гадать бессмысленно. Мы ничего не изменим, разве что только наше отношение к этому. Ненавидеть или простить… Винить себя или… принять последствия. — Остается только принять. Мир продолжает рушиться. Полагаю, я буду последним, кто его покинет. Интересно, надолго ли Вы тут и почему. — Не знаю? Может, причина в том, что мне некуда возвращаться? В моем мире мне не дано место, — он поднимает глаза к черной зияющей пустоте, где алая звезда растеклась, как рана по рухнувшему небу. — Никогда бы не подумал, что мир может исчезать так. — Некуда? Вас никто не ждёт? Скар тоже говорил, что ему некуда… — Не ждет. А Скарамучча, раз исчез, полагаю, что вернулся. Иначе он был бы здесь, как я? Наверное. — Он ещё слишком юн, чтобы умирать. У него вся жизнь впереди. Я хочу верить, что он ещё встретит своего человека, что будет счастлив, и… в общем, да. — Да, понимаю. Надеюсь, у Фремине тоже все будет хорошо. Он еще должен позаботиться о сестре, найти свое счастье и жить… Несмотря на все, что здесь произошло. — Наверное, было бы хорошо, чтобы они вообще все забыли. Правда, в таком случае, мой блокнот в его кармане, моя кукла в капюшоне и кривая косичка могут его озадачить, — улыбнулся, явно вспомнив что-то тёплое. — Одарили Вы его, — Кадзуха тихо усмехнулся. — Может, вещи оставленные Вами помогли бы ему вспомнить? Понять, что это был не сон. — Может… Ничего, я узнаю это, когда мир разрушится. Я ведь буду бестелесным призраком, который просто бесконечно скитается по миру. Надеюсь, я смогу вернуться домой… И буду ждать его там. Увижу, как он взрослеет. Отчасти — проклятие, отчасти — благословение. — Это мило, как и грустно до глубины души. Кажется, Вам придется очень долго ждать его, да? — Да. Очень-очень долго… — Альбедо вздыхает. — Мир просто сыплется на части… остались только мы с Вами. Не могу понять, почему Вы ещё здесь… Даже если некуда возвращаться? Вы ведь не останетесь тут в пустоте. — Провожу последние минуты за приятной беседой. И, кажется, совсем скоро эта звезда упадет на нас. — Думаете, прямо на нас? — он поднимает голову с плеча Кадзухи, но берет самурая под руку, ведь не хочет терять последний шанс прикоснуться к человеку. — И раздавит, как букашек? — Возможно? Дом уже рухнул, небо рассыпалось, а под нами уже нечто, что с трудом можно назвать землей. Не хотелось бы умирать под тяжестью этой причудливой звезды. Вы еще будете оставаться здесь? — А у меня есть выбор? Я не знаю, как отсюда уйти. Полагаю, должен дождаться конца. Вы хотите уйти раньше? Дать Вам револьвер? — Думаю, конец не заставит ждать себя долго. Благодарю за предложение, но я все же предпочту способ, который мне ближе. Должен же я уйти, как подобает, — Кадзуха поднимается. — Разрешите обнять Вас на прощание? Самурай подходит сам и осторожно заключает медика в объятия. — Был рад нашему знакомству и этому разговору. Надеюсь, Вы сможете еще увидеть его и после уйти на покой… — Это взаимно. Этот разговор и то, что сразу после его исчезновения, я не остался один, не дало мне сломаться. Спасибо, — Альбедо крепко обнял парня в ответ. «Теплый. В последний раз прикасаюсь к человеку… Вот бы удержать это тепло…» — И Вам спасибо, — он мягко улыбнулся. Они стоят так еще некоторое время. Молча, без объяснений. Каждый погружен в собственные мысли, но их объединяет боль утраты и желание сохранить хотя бы частичку тепла. Кадзуха отстраняется медленно, почти виновато. Взгляд усталый, в нем едва ли чувствуется жизнь. — Прошу меня простить, но думаю, мне пора. Прощайте, — самурай легко кланяется. — Прощайте, Кадзуха Каэдэхара, — Альбедо улыбнулся. — Я не забуду Вас. Он смотрит на Альбедо с улыбкой в ответ и повернуться сейчас почему-то намного тяжелее. И все же самурай ступает к тому, что осталось от леса, оставляя медика в одиночестве. Руки прижимают к груди осколок, не обращая внимания на царапины, ведь раны на душе намного глубже. Его поступь теперь тяжелая, шаги лишь разносятся эхом по пустому лесу. Деревья попадали, их корни выбежали из земли будто в спешке, а ветви склонились слишком низко, пытаясь укрыться от расколотого неба. «К смерти следует идти с ясным осознанием того, что надлежит делать…» — пальцы на рукояти катаны не дрогнули, лишь сжали ее крепче. Пепел давно улёгся. Мир вокруг застыл — выжженный, блеклый, будто выветренный временем. Небо нависло свинцовой тенью, не проливая ни дождя, ни света. Ветер лениво носит клочья золы по пустому двору, где некогда стоял дом. Теперь здесь только чёрное пятно — обугленное, мёртвое, как всё, что осталось позади. Альбедо сидит на земле, один. Кадзуха ушёл, и тишина стала почти осязаемой. Рядом нет никого. Только зола, сухая трава, серое небо и гул пустоты. Он не плачет. Не двигается. Он просто сидит, будто сросся с этим местом, как часть пейзажа, как статуя, забытая среди руин. Мысли медленно текут сквозь голову, вязкие и тяжелые. Он вспоминает Скарамуччу. Его смех, резкий и живой. Его надменный голос, раздражающий и любимый. Его упрямые глаза, полные пламени. Его тепло — то, к которому Альбедо тянулся, даже не осознавая, как сильно он в нём нуждался. Это тепло больше не существует. Его нет. Как и самого Скарамуччи. Потом — Сяо. Тихий, настороженный, сильный, но уязвимый. В нём всегда было что-то ломкое и далёкое. Может, любовь к Венти? Как бы ни хотелось думать иначе, но медик уверен, что именно она и погубила Алатуса. Барбатос слишком пугающий, слишком безумный, слишком «ненормальный». «А ведь тот журавлик… он пропал? Может, ветром сдуло? Или просто упал куда-то? Кажется… после того, как мы его оставили, я больше его не видел, хоть и заглядывал в комнату…» Мысли стелятся одна за другой. Может быть, он полетел к Сяо? Может, дошёл туда, куда никто другой не мог? Иногда хочется верить, что такие вещи случаются. Он опускает взгляд. В руках лежит револьвер. Холодный металл, знакомый вес. Он не вызывает страха — только чувство завершённости. В нём нет трагедии, нет даже драмы. Лишь необходимость. Закрыть круг. Поставить точку. «Не ждать ведь, пока меня этой глыбой придавит, да?» Альбедо медленно поднимает оружие. Наводит к виску. Движения спокойные, отрешённые, как у того, кто давно всё решил. Его взгляд направлен вперёд — в пустое, серо-алое небо. — До встречи… — тихо говорит он, зная, что никто его не слышит. Мир затаился в ожидании. Выстрел.