Der Fehler

Сначала это ощущается не как событие, а как сдвиг внутри самого тела — почти неуловимый, но настойчивый. Воздух становится плотнее, гуще, будто его можно коснуться, провести сквозь пальцы. Он больше не пустой, не прозрачный — в нём есть вес, глубина, и каждый вдох даётся иначе. Кто-то замирает на месте, кто-то обрывает фразу на полуслове, потому что это чувство не даёт продолжать как ни в чём не бывало. Оно проходит по коже, оседает в груди, цепляется за дыхание, и с каждой секундой становится яснее: что-то изменилось. Не снаружи — сначала внутри. Они все выходят из дома почти одновременно, не переглядываясь, не обсуждая, просто подчиняясь этому общему, неозвученному импульсу. Дверь открывается — и привычная картина ломается не резко, а мягко, почти обманчиво спокойно. Дом стоит на месте. Тот же самый, до последней детали, словно его не тронули вовсе. Но всё, что за порогом, больше не принадлежит тому миру, который они знали. Сад раскинулся вокруг него, не тот лес, который можно вспомнить или узнать. Он слишком правильный и одновременно слишком чужой. Трава тянется ровным мягким ковром, но в её зелени есть глубина, которой не бывает у настоящей — оттенки уходят в переливы, будто цвет не фиксирован, а живёт своей жизнью. Деревья стоят спокойно, их ветви вытянуты вверх, но листья на них движутся без ветра, словно реагируют на что-то невидимое. Цветы раскрыты полностью, их лепестки яркие, почти сияющие, но в этой красоте есть странная отстранённость — будто они созданы не для того, чтобы их трогали, а только чтобы существовать. Животные тоже здесь. Те самые. Они появляются не сразу — сначала их замечают в движении, на границе взгляда, среди травы и между деревьями. Звери из прошлого мира, из того, который они покинули, теперь бродят здесь свободно, но ведут себя тихо, почти настороженно. Волки, птицы, кролики. Они не убегают, не нападают, просто наблюдают, как и сами люди, словно тоже пытаются понять, где оказались. Их шерсть выглядит слишком чистой, слишком ровной, движения — плавными, как будто и они стали частью этой странной, выверенной реальности. Небо над ними не давит. Оно есть — но не настоящее. Слишком ровное, слишком спокойное. Цвет его мягкий, без резких переходов, без глубины, к которой привык глаз. Оно не кажется бесконечным — наоборот, в какой-то момент возникает странное ощущение, что если смотреть слишком долго, можно заметить границу. Там нет алой звезды. Нет того тревожного света, который раньше напоминал о надвигающемся конце. Здесь — иначе. Тише. Но от этого не легче. И именно в этот момент Венти делает вдох. Настоящий. Глубокий. Он словно замирает в этом движении, как будто сам не ожидал, что это возможно. Воздух проходит через него иначе, не задерживаясь, не ломаясь где-то внутри, а заполняя полностью, до конца. В этом вдохе есть что-то родное, почти забытое, и на его лице на секунду появляется выражение, которое трудно сразу понять — облегчение, удивление, что-то близкое к тихому счастью. Он словно становится ближе к чему-то важному, к чему-то, что давно было потеряно и теперь вдруг оказалось рядом. Но для остальных всё иначе. Они стоят в этом саду, среди этой красоты, и чувствуют противоположное. Чуждость. Не резкую, не пугающую — но глубокую, медленно проникающую внутрь. Всё вокруг кажется слишком правильным, слишком выверенным, чтобы быть настоящим. Здесь нет хаоса, нет случайности, нет той неидеальности, которая делает место живым. И от этого возникает ощущение, что они — лишние. Что они не вписываются в это пространство, как будто попали туда, где всё уже решено без них. Дом за их спинами остаётся единственным знакомым якорем. Но даже он теперь выглядит иначе. Потому что стоит не там, где должен. И это невозможно не почувствовать. — Как-то это даже жутко, если подумать, да? — Лини чуть криво усмехнулся. — Я как будто дома, — Венти улыбнулся. — Чувствую себя почти как дома. Он расправляет крылья и потягивается. На удивление, он действительно смотрится здесь как у себя дома. Как будто так и нужно. Точно здесь он в своей «среде обитания». — Этот мир напоминает Селестию, — Сяо осторожно оглянулся и вернул взгляд на Венти. — Своей идеальностью, — соглашается Скарамучча. — И что мы… правда вышли из игры? — Как минимум, «внутренне». Это мой мир, — Венти разворачивается и падает спиной на мягкую для него траву. — Наверное, людям в таком неуютно, да? — Выглядит, конечно, богато, — Сайно оглядывается, — но ощущаю себя бомжом. — Как будто на выставке, — Тигнари пожимает плечом. — Разве природа не всегда жива? — Кадзуха склонился над цветком. — Для меня, что в том мире, что в этом, ощущается ее дыхание. Несомненно разное, но тем не менее. — А мне здесь как-то тяжелее находиться, — Лини машет головой. — Дышать труднее что ли. — Брат, тебе нехорошо? — Как будто давит что-то на плечи. Нет у вас такого ощущения? — Скорее голова тяжелая. Может, это от перемещения? — Тигнари поднял взгляд. — Вряд ли такое проходит бесследно. — Это по разным причинам, — Венти прикрывает глаза. — Но я думаю, вам не стоит об этом думать. — Это пройдет? — Фремине обернулся на него. — Почти у всех, да, — кивает. «Не могу же я сказать им, что Лини и Кадзуха мертвы, поэтому могут ощущать себя чуть хуже других? Наверное, лучше такое не озвучивать?» — он смотрит на Скарамуччу, ожидая, что тот ответит. Тот ловит взгляд Венти, слегка качнув головой. «Не стоит, да. Поэтому нам и нужна сделка с Роновой…» — А Вы как себя чувствуете? — он гладит Альбедо по руке. — Вполне нормально. Воздух здесь более свежий, так что, да, голова чуть-чуть кружится, но в остальном — хорошо. А Вы, юноша? — Тоже хорошо, — улыбнулся. — И что теперь? — Лини присаживается на траву. — Мы вне игры, мы вне какого-либо знакомого нам мира. Ощущения странные, конечно. — Теперь я восстановлю силы при помощи всех вас, призову первозданный ветер, и мы с Сяо отправимся в Селестию. А вы… Вам придется просто ждать здесь в неизвестности, простите. — Извиняешься за то, что спас нам жизни? Странный ты, конечно, — Тигнари тоже опустился на траву. — Знаю, что это еще не все, но это уже большой успех, я считаю. — И… и такой вариации я как-то не знаю? — растерянно шепчет Венти. — Значит, мы на верном пути, — Сяо мягко заключает его в объятия. — Не бойся того, что не видишь чего-то. Мне кажется это хорошим знаком. — Может, дело в этом месте. Как будто, здесь нет никого и ничего кроме нас, и я не вижу, не слышу лишнего. Это… спокойно как-то? — Хорошо ведь? Может, наконец-то отдохнешь от всех этих видений, разгрузишь голову. — Думаю, да, это хорошо, но так непривычно. — От этого становится тревожнее? — Самую малость. Не знаю, как успокоить это. — Разрешить себе отдохнуть. Дать время. Мы только что оказались здесь, вы же не собираетесь идти сейчас? — Скарамучча скрестил руки. — Так что выдохни, Венти. Прими это как заслуженный отпуск. — Я не понимаю, как это, и что делать. — Тебя надо отвлечь от всего этого, чтобы ты не думал. — Можно отправится в поход? — предлагает Кадзуха. — Осмотримся, что вокруг нас теперь. Но тем, кто плохо чувствует себя, лучше остаться в доме. — Кадзуха, а ты как сам себя чувствуешь? — обращается к нему Венти. «Хоть он и почти что един с природой, из-за того, что они с Лини оба должны быть мертвы, вряд ли ему тут комфортно…» — Немного голова кружится, но я в порядке, — улыбнулся. — Самому плохо, а он предлагает ходить осматривать тут все! — Фремине ухватился под руку самурая. — Новое место всегда следует сначала изучить. Так спокойнее, — тихо добавляет он, — мне. — В этом мире опасности нет, — Венти машет головой. — Кроме нас, кроликов, птиц и волков тут никого и нет. — Волков? — осторожно переспрашивает Альбедо. — Побольше тоже тут, да. — Это его так зовут? — Тигнари вскинул бровь. — Да, — спокойно отвечает Скарамучча приобняв медика. — Не переживайте, есть Вас могу только я. — Да. Волк Побольше, — Венти улыбнулся. — Ещё есть кролики. Первый, Второй, Третий и так далее. Я не очень хорошо имена выбираю, да? — Это мило, что ты дал имена, — Сяо улыбнулся. — Так о них будут помнить. — Как минимум, я? Есть еще птички. Но их относительно много. — Думаю, мы теперь их тоже запомним, — Фремине тихо усмехнулся. — А птичек очень много? Мы бы все могли дать им имена? — Я давал, но потом запутался. Их много, они чирикают постоянно. Сбивают своими разговорами. — И о чем они разговаривают? — Да о разном птичьем. О гнездышках, кто где свил, кто какое дерево выбрал. О нас с вами, мешаем их дикой жизни. О Побольше, что он большой и шумный. — И это мы им еще мешаем? — возмущается Скарамучча. — Пф. — А кто мешает? Мы мешаем, да. Шумим иногда. Такое вот. — Они между прочим тоже, — он закатил глаза. Они собираются ближе к дому. Сад больше не отвлекает — он становится фоном, красивым и странным, но уже не главным. Разговор возникает сам собой, без вступления, как будто каждый уже некоторое время обдумывал одно и то же. — Если это временно, — спокойно начинает Альбедо, — значит, у этого места есть предел. Вопрос — какой. — Не по времени, — сразу отзывается Венти, не поднимая взгляда. — По состоянию. — Это как? Венти пожимает плечами: — Пока держится тот, кто это создал. Тишина на секунду становится плотнее. Лини тихо выдыхает сквозь зубы. Голова все ещё болит, а воздух будто давит и на плечи, и на грудную клетку. — Значит, мы буквально на чьих-то остатках сил и не можем знать, в какой момент это закончится, и что тогда будет? — Грубо, но, полагаю, да, — кивает Альбедо. — Тоже так думаю, — поддерживает Венти. — Но мы с Сяо всё успеем до того, как Асмодей истощится. Вам всем не о чем переживать. Просто подождите. «Разве что состояние Лини и Кадзухи может чуть-чуть ухудшаться». Самурай складывает руки за спиной, чуть наклоняя голову, будто услышал мысли Венти, либо проследил его взгляд и понял сам, что о чем-то тот умалчивает. — Тогда вопрос не только в том, сколько это продлится, — говорит Сайно, — но и что произойдёт, когда закончится. — Вот это уже интереснее, — тихо соглашается Альбедо. — Нас выбросит обратно? И что вообще это «обратно»? — Или мы исчезнем, — предполагает Сайно. — Не делайте выводы без фактов. — Это не вывод. Это вариант. И было бы хорошо, конечно, в этот вариант не попасть. Но на сейчас я согласен с Кадзухой — нам нужно осмотреться. Хоть дом и с нами, не мешало бы найти воду, как минимум. — Это звучит логично, да, — Лини укладывается на траву. — И все же здесь спокойно, тепло и хорошо. Никакой зимы, завывания ветра и мороза. — Простите, — бубнит Венти. — Опять Вы извиняетесь, — Альбедо снова качает головой. — В этом нет Вашей вины, Венти. И Вы нас всех вообще-то спасаете. — Извините, что прерываю, — Фурина присаживается на ступеньку дома, — но вода в этом мире есть. Я могу провести показать. Нет необходимости искать. — Здесь отчасти не нужно выживать, — соглашается Венти. — Вам, людям, остается жить. А мы с Фокалорс и Сяо будем что-то делать. — Но мы бы хотели вам помочь, — тихо отзывается Фремине. — Если это место не несет никакой угрозы, значит, мы можем спокойно обойти сад, — Тигнари оглянулся. — Было бы хорошо найти что-то полезное. Те же ягоды и травы. — Если животные здесь только те, которые были в том мире, то стоит запастись другими продуктами, — Кадзуха кивнул. — Предлагаю разделиться и идти в разные направления. А потом снова встретится тут, у дома, — говорит Лини. — Только раз этот мир не то, что бы человеческий, «другие продукты» здесь какие? — задумался Альбедо. — Я понимаю, что вы имеете в виду ягоды и грибы, но… Венти, а Вы знаете, что есть в этом мире съедобного? — Конечно! Валяшка, например, закатник, ветряные астры, фрукт харра… — Понял-понял, можете дальше не перечислять. Вот об этом я и говорил. Нам нет особого смысла всем расходиться и изучать то, что мы все равно не поймём. Какие ягоды съедобны, а какие нет? Грибы и плоды тоже. Раз в этом мире Венти ощущает себя ближе к дому, то ничего «земного» здесь нет. И единственный, кто может пройтись и посмотреть по округе — это Венти. Никто кроме него не понимает и не знает, что здесь съедобное и как это готовить. — Мы с Венти можем сходить вдвоем, — Сяо переводит на него взгляд. — Все равно надо набрать что-то в дом. Осмотрюсь заодно. — Фурина, — обращается к ней Тигнари, — ты ведь тоже знаешь все вот это вот? Мы могли бы разделиться так. Когда вы все уйдете в Селестию… кто-то же должен будет разбираться в этих продуктах. — Я думаю, было бы хорошо в принципе, чтобы Венти и Фурина научили нас разбираться в, скажем так, местной кухне, — соглашается Альбедо. — Я не против, — Барбатос кивает. — Можем разделиться на две группы. Кто-то пойдет со мной, кто-то — с Фокалорс. А потом, уже дома, обсудим все находки. — Может, те, кто чувствует себя не очень, изучат тогда что есть в доме? — предлагает Фремине. — Кадзуха и Лини, — сразу говорит Венти. — Только что изучать в доме, если этот тот же самый дом? — усмехнулся Лини. — А вдруг не тот же? — Фремине нахмурился. — Хорошо-хорошо, — Кадзуха улыбнулся. — Значит, это нам и надо выяснить. — А остальные пусть поделятся на две группы. Часть пойдёт со мной, и часть — с Фокалорс. В этом мире безопасно, но я считаю, что будет хорошо, чтобы медики разделились тоже. Один со мной, и один во вторую группу. На всякий случай. — По-моему, тут все довольно очевидно, — Тигнари ловит взгляд Сайно и Фурины. — Идем? — Может, есть смысл разделиться иначе? — говорит Сайно. — Военные все же с оружием. — Только вряд ли оно здесь может отыграть какую-то роль, — Альбедо чуть усмехнулся. — Но слова не лишены логики. Значит, Сяо, Венти, Тигнари и Сайно. А вторая группа мы со Скарамуччей, Фурина и Фремине? — Мне тоже идти с вами? — Фремине удивленно посмотрел на медика. — Думал, остаться в доме. Приглядеть за ними… — Как Вам угодно. — Значит, определились, — Сяо поднимается, и подает руку Венти. — В путь? — В путь.

***

Трава высокая, мягкая. Расстилается под их ногами с легким шорохом, уступая путникам дорогу. Тонкие стебли цветов чуть склоняются ближе, будто приветствуя. Их аромат нежный. Невидимая рука ветра словно подхватывает его, направляя. Расстилается плавно, наполняя легкие. Воздух здесь не дурманит, но дарит тихое, почти незаметное чувство спокойствия. Венти шагает впереди, и тропинки сами складываются под его невесомой поступью. Он идет уверенно, точно зная все пути, а Сяо и не ставит этот факт под сомнение. Его внимание сейчас слишком сосредоточено на Венти. Ветер слегка колышет его волосы, а те поблескивают мягкой бирюзой, будто кто-то протянул волшебные нити. Длинная мантия касается земли, приглаживая траву. Белоснежные крылья аккуратно сложены за спиной, но порой слегка вздрагивают, издавая легкий шорох. Они тянутся за юношей, как нечто величественное, сильное, но в то же время правильное. Сам Венти выглядит правильно в этом месте. Такой же легкий, чистый, нежный. Ловить себя на этой мысли Сяо почему-то неприятно. Как будто все здесь напоминает ему о том, что место Венти здесь. Под ослепительно-ярким солнцем, в идеально выстроенном саду. Где нет опасностей, нет бремени чувств. В мире божеств. Словно прочитав его мысли, некоторые перья приподнялись, и на него уставилось несколько пар глаз. Сяо поспешил прибавить шаг. Тигнари и Сайно держаться чуть позади. Лисий хвост мелко виляет, выдавая все его любопытство. Фенек цепляется взглядом за каждое растение, каждый листик и кустик. Несмотря на то, что все кажется знакомым, он с удивлением может признать, что не знает почти ничего. Он пытается не отставать, но его внимание привлек очередной куст, над которым склонился лис. — Похожи на обычный боярышник, — Тигнари внимательно осматривает плоды, тихо комментируя себе под нос. — Но не вижу характерных колючек. Венти останавливается не сразу — будто даёт Тигнари время самому сделать первый вывод. Но когда тот всё же касается ветви осторожно, почти с уважением, Венти оборачивается. — Это не боярышник, — говорит он спокойно, подходя ближе. — Хотя ты близко. Он наклоняется, проводит пальцами по плодам, и те едва заметно светлеют под прикосновением. — Это сансеттии. То, что я ранее назвал «закатник». Только молоденькие еще. Это будущее дерево, а пока что маленький кустик. Они всегда выглядят так, будто только-только созрели, но на самом деле они пока не готовы к употреблению в пищу. Они должны стать оранжевыми. — По итогу плоды будут намного крупнее, да? Долго они еще будут зреть, наверное. — Да. Уверен, нам по пути попадутся зрелые. О, смотри, — Венти указывает на разбросанные по траве темно-синие плоды. — Это волчий крюк. Можно есть. Их редко едят сырыми. Вкус резкий, но из них делают настои. Или добавляют в отвары. — У них есть какие-то полезные свойства? Или здесь есть какие-то лекарственные травы? — Есть. Успокаивают и способствуют хорошему сну. Чуть-чуть могут опьянять, я думаю, — он усаживается и подбирает один плод с земли. — Теоретически из них можно сделать алкоголь? — лис помогает собирать плоды. — Да, вполне. — Разве не из любых ягод можно? — Сайно тоже садится рядом. — Был бы сахар. — Мм, справедливо, да. Меня заинтересовали свойства этих ягод. Интересно, какое применение могло бы быть у них еще. Или какой эффект даст их сочетание с другими. Здесь вся флора отличается от земной? — Мяту можно найти. Одуванчик. Яблоки. Мм… что там еще у людей есть. — О, здорово. А есть же какой-то водоем? Может, встретится кувшинка или лотос. — Есть лотосы. Есть кувшинки. Есть лилии. Кажется, есть ещё какие-то, но я забыл. Увижу — вспомню. Идём к водоему? — Идем! Тут, думаю, достаточно собрали, — Тигнари поспешил за Венти. Тропа мягко уводит их дальше, и сад постепенно меняется — становится тише, ровнее, словно сам склоняется к покою. Шорох травы под ногами стихает, уступая едва уловимому присутствию воды. Она ощущается раньше, чем становится видимой — прохладой в воздухе, лёгкой влажностью, которая оседает на коже и делает дыхание глубже. Венти не оборачивается, но замедляет шаг. Деревья расступаются, и перед ними открывается водоём. Поверхность воды гладкая, почти зеркальная, отражающая это ровное, ненастоящее небо. Берега мягкие, без резких линий, словно не вырезаны, а выведены постепенно. Вода не кажется ни холодной, ни тёплой — она просто есть, неподвижная на первый взгляд, но с тихим, едва заметным движением в глубине. И почти всю её поверхность у берега покрывают цветы. Лотосы и лилии раскинулись широкими пятнами, перекрывая воду мягкими слоями листьев и лепестков. Лилии светлые, с лёгким голубоватым оттенком, их лепестки тонкие, почти прозрачные, будто пропускают сквозь себя свет. Лотосы же плотнее, глубже по цвету, их лепестки ложатся слоями, создавая ощущение тяжести и завершённости. Среди них выделяются плоды — крупные, зелёные, гладкие, по форме напоминающие маленькие лимоны. Они кажутся слишком тяжёлыми для воды, но держатся на поверхности легко, покачиваясь в медленном ритме. Венти подходит ближе, опускаясь почти к самой кромке, и вода под ним едва откликается. Он проводит пальцами по одному из плодов, и тот мягко качается, словно отзываясь на прикосновение. — Это лотосы… их плоды можно есть, но лучше не спешить — внутри они мягкие, почти кремовые, с лёгкой сладостью, не такой явной, как у фруктов, но глубже. Если раздавить их и залить тёплой водой, получится настой. Лепестки тоже используют: их сушат, заваривают, добавляют в отвары. Вкус у них почти неуловимый, но сама вода становится мягче, будто плотнее. Такой чай пьют не ради вкуса, а чтобы привести мысли в порядок. — Выглядит как обычный лотос, но даже так есть чувство, что отличается чем-то, — Тигнари протягивает руку к воде. — В том мире «земного» было больше. — А в этом мире я могу зайти в воду. На такой воде ваши растения не могут расти. Кстати, Лилии тоже съедобные. У них медовый вкус, и их стебельки можно прям брать и жевать. По-моему, в мире людей лилии не едят. — Не едят, — кивает. — Они ядовиты для людей. Поразительно, что здесь они имеют другую структуру, — Тигнари внимательно рассматривает растение. — Неужели вода наконец не будет тебя выталкивать? — Сяо осторожно улыбнулся, подойдя к Венти ближе. — Если я правильно понимаю, то и вкус всех плодов ты будешь чувствовать? — Верно, буду. Но не знаю, какой он будет на вкус для вас, — Венти тянет руку и срывает стебель лилии. — Вот, пожуй? Алатус наклоняется ниже и кусает прямо из рук юноши. — М, — жует. — Очень даже вкусно. — Правда? — крылышки на шее мелко задрожали. — Вот, нужно яблоню найти! Я очень люблю местные яблоки. — Правда, — он надкусывает еще. — Если здесь всего набрали, то пойдем искать яблоню? — Можно, да. А плоды лотоса хочешь попробовать? — Хочу, если их будут подавать также, как стебли. — Конечно, — он тянется за лотосом. Сорвав плод — подает его Сяо. Тот надкусывает и довольно прикрывает глаза, растянувшись в улыбке. — М, вкус у плодов насыщеннее, но… с самым вкусным все равно не сравнится. — Самое вкусное, это я? — Все правильно, — он берет руку юноши в свою и касается губами тыльной стороны ладони. — Только я не еда да? — Ты — самое лучшее, — Сяо трется щекой. — Пойдём искать яблочки? — Идем, — он берет Венти за руку. «Как будто что-то подобное уже происходило», — мысль мелькнула в голове разведчика так внезапно, что он едва успел ее осознать. — Думаю, нам туда. Тропа снова возникает под его шагами сама собой, мягко уводя их от водоёма, через более густую траву, мимо склонённых кустов и редких деревьев, чьи ветви тянутся вверх, но не заслоняют свет. Пейзаж меняется постепенно. Сад становится шире, просторнее, как будто раздвигается перед ними. Цветов становится меньше, их место занимают деревья — сначала одиночные, затем всё чаще, плотнее. Воздух здесь чуть суше, но всё ещё мягкий, и в нём появляется новый запах — тонкий, едва уловимый, но знакомый. Сладкий, с лёгкой терпкостью. Венти замедляет шаг. Не останавливается — но в его движении появляется уверенность другого рода, почти тихое предвкушение. Он делает ещё несколько шагов, проходит между двумя деревьями, и пространство перед ними вдруг раскрывается. Яблоневый сад. Деревья тянутся ровными рядами, уходя вдаль, насколько хватает взгляда. Они невысокие, но крепкие, с густыми кронами, листья мягко переливаются, пропуская свет сквозь себя. Ветви чуть склонены под тяжестью плодов — крупных, ровных, с гладкой кожицей, на которой играет мягкий блеск. Яблоки здесь не одинаковые: одни — светло-зелёные, почти прозрачные, другие — тёплого красного оттенка, словно в них задержался закат. Их много. Слишком много для случайности. Трава под деревьями мягче, чуть примятая, будто по ней уже кто-то ходил — или она сама так ложится, приглашая шагнуть дальше. В воздухе стоит лёгкий аромат спелости, но не тяжёлый, не приторный — чистый, свежий, почти звенящий. Венти останавливается только теперь. Он смотрит на сад спокойно, но в его взгляде появляется что-то тёплое, почти домашнее. Крылья за его спиной едва заметно вздрагивают, перья чуть приподнимаются, ловя воздух. Он делает шаг вперёд, протягивает руку и легко касается ближайшей ветви. Яблоко едва заметно качается. — Уже ощущаю его вкус у себя во рту. Как будто сотню лет ничего не ел, — он осторожно срывает плод. — Этот сад, будто и создан для тебя, — Сяо прослеживает за Венти с легкой улыбкой. — Здесь очень красиво, — оглядывается Тигнари. — Столько яблонь! — И все можно есть. С таким запасом другой еды не надо. — Но организму все равно нужно разнообразие. — А на таких «магических»? — Алатус тянется к самой нижней ветке и срывает еще одно яблоко, подавая его Венти. — Хм, — лисьи уши навострились. — Тут сложно что-то сказать. Сайно все это время молчит. Просто рассматривает все вокруг, слушает лиса, иногда поглядывает на Венти. — Яблочки разных цветов имеют разный вкус, — Барбатос подходит к одному из деревьев. — Желтые более сочные. Как по мне. А красные — сладкие. — А вот эти зеленые тоже можно есть? Выглядят спелыми. — Да. Они чуть-чуть кислые, из них обычно готовят напитки, но есть просто так тоже можно. О! — он подбегает к дереву, чьи плоды более напоминают груши. — А вот и закатник. Спелый. — Это тот, который мы видели еще кустом? —Тигнари подходит к Венти ближе. — Ого… — Да, он. Можешь сорвать плод и попробовать. Он тоже съедобный. Фенек тянется к ветке и легко срывает плод. В воздухе сразу на мгновение усилился медовый аромат. Тигнари рассматривает закатник и, кажется, наконец догадывается почему у него такое название. — Сайно, попробуешь? — он подходит к нему впритык, пока кончик хвоста мелко влияет. — Попробую, — тот наклоняется к рукам лиса и кусает. — Мм… на вкус как груша. Или апельсин. Что-то из этого. — Удивительно, да? Груша и апельсин ведь совершенно разные по текстуре. Но этот закатник как-то совмещает в себе и то, и другое, не похожее на что-то одно при этом. — Вкусно. На таком можно жить. — Тогда кормить тебя только этим? — усмехнулся. — Еще будешь? — Наверное, только этим нельзя. Врядли получится набрать все необходимые витамины и минералы. — Шучу ведь, — он целует Сайно в нос. — Интересно, что мы сможем найти здесь еще. — Думаю, Фурина найдет грибы, шишки и крабиков, — говорит Венти. — Раз здесь грибной поляны нет, то она там. — Логично. Идем дальше? — К слову… — Сяо поднимает голову к небу. — Время здесь идет как в мире смертных? Или скорее как в Селестии? — Времени нет. Думаю, это ближе к Селестии. — Понятно. И все же богиня пространства постаралась над этим миром. — Она очень слаба сейчас, и я ощущаю это во всём. Будет лучше, если мы не станем задерживаться здесь надолго, — Венти повернул голову к Сяо. — Мне нужно набраться сил, и мы можем уходить. — Да, понимаю, — он приобнял юношу за талию. — И что будет после? — тихо спрашивает Тигнари. — Если у вас все получится. — Если у нас все получится, скорее всего, вы все будете жить где-то на земле. Чтобы никто не страдал, смертных нужно вернуть в мир смертных. Но возвращать каждого из вас в ваше время нельзя. К тому же, не все могут вернуться в свой мир. Я предполагаю, что все вы будете в каком-то месте, которое не вызовет парадоксов, и позволит вам, смертным, жить свои жизни. — Звучит, конечно, хорошо, — лис осторожно улыбнулся. — Но было бы намного лучше, если бы и вы жили. — Я сделаю все возможное, — Венти проходит мимо дерева. — Но если так получится, что иного выбора не окажется, я надеюсь, что воспоминания обо мне не будут делать вам неприятно. — Нельзя забывать о тех, кто отдал столько, чтобы спасти твою жизнь, — Тигнари качает головой. — О таком надо помнить. — М, — Венти кивает. — И лучше помнить что-то хорошее. — Например, сейчас? — он срывает с ветки яблоко, и подойдя ближе, протягивает его Венти. — По-моему, приятный момент. — Думаешь? — Барбатос принимает яблоко. — Как будто… обычный? Или людям много для «хороших» воспоминаний не нужно? — Только их хорошее настроение, — улыбнулся. — Иногда даже самые обычные моменты могут остаться теплым воспоминанием. — Мм… возможно. Он кусает яблоко и довольно жует. Вкус, который он не чувствовал уже давно, вызывает легкую улыбку. — А фрукты здесь и правда вкусные, — он срывает еще одно яблоко. — Сайно, а яблочко пробовать будешь? — Я ещё закатник не доел, — жует. — Ну, ладно, — фенек надкусывает яблоко сам. — Мм, зря ты отказался. Теперь мы правда едим «пищу богов». — Я не отказывался, я сказал, что не доел. И вообще, мы же можем есть его вместе? — Сайно наклоняется к яблоку и кусает. «Забавные они, — Венти на секунду усмехнулся. — Кажется, я хотел бы иметь возможность остаться с ними всеми. Или хотя бы жить в их воспоминаниях. Жизнь божества взамен на жизни кучки смертных… звучит равноценно. Как будто и не может быть другого варианта». — Эй, — Сяо дернул его за хвостик косички, — я знаю, о чем ты думаешь. Мы пройдём через это вместе, Венти. — Знаешь? Тоже научился мысли читать? — Мне это не нужно, чтобы понимать тебя и видеть, что происходит в этой милой голове, — он целует Венти в лоб. — Даже не смей тревожиться. Мы справимся. Вдвоем. Понял? — Вдвоем, да. Венти не спорит. Только на секунду прикрывает глаза, словно прячет в этом коротком жесте всё, что мог бы сказать, но не станет. А затем снова улыбается — легко, почти беззаботно, как будто ничего тяжёлого и не было. Он тянется к ветке, срывает ещё одно яблоко, крутит его в пальцах, разглядывая блик света на кожуре. Сад вокруг живёт своей тихой жизнью. Листья едва слышно шелестят, трава мягко ложится под шагами, а в воздухе витает свежий, чуть сладкий аромат спелых плодов. Тигнари уже снова рядом — он не задаёт вопросов вслух, но взгляд его цепляется за каждую деталь, и Венти, будто чувствуя это, время от времени говорит сам. Спокойно, без спешки, рассказывает о том, какие яблоки лучше есть сразу, а какие стоит оставить — они становятся мягче, глубже по вкусу, если дать им время. Упоминает, что из них можно делать соки, настои, даже лёгкие отвары, если смешать с лепестками цветов, которые они видели раньше. Говорит, как будто вспоминает, а не объясняет. Тигнари слушает внимательно, почти жадно, иногда наклоняется ближе к ветвям, осторожно касается листьев, словно проверяет, действительно ли они такие, какими кажутся. Сайно остаётся рядом с ним, наблюдая скорее за самим Тигнари, чем за садом. Сяо держится чуть в стороне, но не отдаляется. Его внимание всё ещё сосредоточено на Венти — не на словах, не на действиях, а на самом его присутствии здесь. На том, как он двигается, как легко вписывается в это пространство, как будто действительно принадлежит ему. И это снова отзывается чем-то неприятным. Но теперь — тише. Менее остро. Время тянется незаметно. Они идут между деревьями, иногда останавливаются, иногда возвращаются на шаг назад, и сад не сопротивляется этому, позволяя им двигаться свободно, без чётких границ. Но в какой-то момент Венти замедляется. Почти незаметно. Он не говорит, что пора возвращаться. Просто меняет направление. Тропа снова появляется под ногами, мягко уводя их прочь от яблонь. Запах постепенно растворяется в воздухе, уступая место знакомой свежести травы. Деревья редеют, пространство снова раскрывается, и где-то впереди уже виднеется дом — тот самый, который теперь кажется единственным устойчивым ориентиром в этом мире. Он стоит спокойно, как и прежде. На первом этаже в окнах есть свет. Дверь приоткрыта. Тёплый воздух встречает их первым, мягко касаясь кожи. В нём — аромат чая, лёгкий, травяной, с едва уловимой сладостью. Он тянется наружу, как приглашение, как знак того, что здесь их ждали. На кухне уже собрались. Лини сидит за столом, развалившись чуть свободнее, чем стоило бы, но в этот раз в его позе больше усталости, чем показной лёгкости. Фремине рядом — тихий, сосредоточенный, он аккуратно держит чашку в руках, словно боится расплескать не только чай, но и редкое ощущение покоя. Кадзуха напротив, спокоен, как всегда, но его взгляд внимателен — он первым замечает вошедших и чуть кивает, приветствуя. На столе — несколько чашек. Пар поднимается тонкими струйками. — Как приятно пахнет! — Венти почти что подскочил к столу. — Чай из здешних цветов, да? — Мы собрали что-то, что было прямо у дома, — кивает Лини, — а Казу сделал из этого чай. Вот. — Можно мне тоже? — Спрашиваете, — самурай чуть усмехнулся и жестом пригласил всех за стол. Сайно разложил яблоки и закатники, потянулся и протяжно зевнул. — Интересно, а сколько мы уже тут? — спросил он, усаживаясь за стол. Вопрос остался без ответа. Не потому, что его просто игнорируют, а потому, что никто не знает. Провел ли «день», или, может, два? В последний раз они спали еще в том мире, когда за окнами был снег. Потом — сидели ночью в коридоре, обсуждая бессмыслицу, а потом оказались тут. Никаких ориентиров нет, да и само ощущение времени отсутствует, лишь только усталость в теле напоминает, что прошло достаточно и пора отдыхать. — А остальные ещё не вернулись, да? — Венти принимает чашку чая, которую подает ему Кадзуха, и благодарно кивает. На самом деле он и сам знает ответ на свой вопрос. Сейчас это скорее была попытка завязать разговор, чем узнать о друзьях. Он и так чувствует, что они в порядке, и как далеко находятся. Как минимум, Скарамучча. А все его мысли заняты Альбедо, и сейчас там полный порядок, так что и волноваться не о чем. — Как видишь, — Лини чуть пожимает плечом. — А что это за фрукт? Груша? — Сам ты груша, это закатник, — Сайно произносит это гордо. Так, будто бы Лини сейчас спросил что-то глупое. Какую-то прописную истину, известную всем. — Закатник? Я такого не знаю, — хмыкнул юноша. — Ну, ничего страшного, не всем же быть умными и образованными, — смеется. — А то мне одиноко будет. Разговор все же пошёл сам собой. Никто его не начинал — просто в какой-то момент тишина перестала быть тишиной. Чай разлили, чашки разобрали, и слова потянулись легко, без усилия, точно им и не нужно было искать повод. Сайно, как и всегда, оказался первым. Его шутки звучали серьёзно, почти без интонации, от чего становились ещё нелепее. Он говорил их с таким видом, будто сообщает что-то важное, и это почему-то работало. Не всегда — иногда за столом повисала короткая пауза, но Тигнари в такие моменты всё равно тихо смеялся, пряча улыбку за чашкой, и этого уже хватало, чтобы напряжение рассеялось. Лини быстро подхватывал. Где-то добавлял, где-то переиначивал, иногда просто подыгрывал, доводя шутку до абсурда. У него это получалось легко, почти автоматически, и вскоре уже было не совсем понятно, кто начал, а кто продолжил. Они перебрасывались словами, как мячом, не задумываясь, куда он полетит дальше. Фремине больше слушал, чем говорил, но сидел ближе, чем раньше. Чашка в его руках уже не дрожала, и время от времени он всё же вставлял короткие фразы — тихие, но точные, после которых Лини обычно тут же улыбался шире. Кадзуха наблюдал за ними спокойно, иногда добавляя что-то мягкое, ненавязчивое, словно выравнивая разговор, не давая ему уйти в резкость. Он не перебивал, не перетягивал внимание, но его присутствие ощущалось — как тихий якорь. Венти почти не говорил. Он слушал, держа чашку в руках, иногда улыбался, иногда опускал взгляд в чай, будто в нём можно было рассмотреть что-то большее, чем просто отражение света. Но в этой его тишине не было отстранённости — скорее наоборот. Сейчас он здесь. Полностью. Дверь тихо скрипнула, и в дом наконец вернулись ещё трое. Прохладный вечерний воздух на секунду ворвался внутрь вместе с ними, но почти сразу растворился в тепле кухни. Фурина зашла первой, держа в руках целую охапку — ягоды, грибы, что-то ещё, вперемешку, будто она собирала всё, что попадалось под руку, не особо разбирая. За ней — Альбедо, спокойный, как всегда, аккуратно придерживая часть находок, чтобы ничего не рассыпалось. Скарамучча замыкал, лениво, но не отставая, и почти сразу оказался рядом с Альбедо, перехватив его под локоть. — О, наконец-то, — Лини лениво откинулся на спинку стула, разглядывая их добычу. — Вы там сад решили разобрать по кусочкам? — Изучали каждую ягоду, — отвечает Фурина. — Их здесь оказалось много. Она прошла к столу, выкладывая всё перед собой, и только после этого позволила себе взять чашку чая. Альбедо тем временем уже включился в разговор — так естественно, будто и не уходил. — Вы говорили о постановках, — спокойно продолжил он, переводя взгляд на Фурину. — Театр в Вашем понимании всегда требует зрителя? — Конечно, — она тут же оживилась, даже не задумываясь. — В этом и суть. Без зрителя это не театр, а репетиция. Или… — она на секунду задумалась, — исповедь. Скарамучча рядом тихо хмыкнул, но ничего не сказал. Он просто стоит, опираясь чуть ближе к Альбедо, и слушает. Его взгляд ревностно скользит по Фурине, но возвращается обратно — к нему. «Всю дорогу только с ней и общался, — юноша мысленно ворчит. — Конечно, я не должен занимать все его время собой, но как-то… со мной о таком даже не поговорить. Я вообще подхожу ему со своей «культурой»? Как будто, нет…» — А если зритель — это ты сам? — спокойно уточнил Альбедо. Фурина прищурилась. — Тогда это уже не совсем честно. Ты играешь и судишь одновременно. Это… скучно. — Но безопасно, — заметил он. — Театр не должен быть безопасным, — тут же парировала она. Скарамучча тихо фыркнул. «Эй, не ворчи, — в его голове прозвучал голос Венти, — ревнивец. Твой доктор все равно любит только тебя, а подобные разговоры это просто формальность, я думаю». «Да не в этом дело! Он с ней о театре, о литературе, о «высоком». Ему это все интересно, а я ничего такого не знаю. А то, что знаю, он не поймёт ввиду разницы наших времён». «Ну и ладно? — Венти чуть усмехнулся. — Может, ему и интересно «о высоком», но полюбил-то он именно тебя. Ты ему более интересен. Не ворчи. Даже мысленно». — Ну, конечно. Иначе будет неинтересно, — заключила Фурина. Разговор за столом подхватился сам собой. Кто-то подвинул ещё одну чашку, кто-то освободил место, и вскоре они уже вписались в этот круг так же естественно, как и все остальные. Чай всё ещё тёплый. Голоса — тоже. Разговор тянется дольше, чем кто-либо из них рассчитывал. Шутки становятся проще, слова — мягче, паузы — длиннее. В какой-то момент уже не важно, о чём именно говорят. Важно, что никто не спешит заканчивать. Первым сдаётся Лини. Он ещё пытается что-то ответить, даже улыбается, но слова постепенно теряют форму, и в какой-то момент он просто замирает, уронив голову на скрещенные руки. Почти сразу следом Кадзуха, до этого спокойно слушавший, закрывает глаза — ненадолго, как кажется сначала, но уже не открывает их. Их дыхание выравнивается, становится тихим и ровным, и разговор сам по себе начинает затихать, подстраиваясь под этот ритм. Их не будят. Никто не предлагает перенести. Просто принимают это как есть. Фремине остаётся рядом, чуть ближе, чем раньше, будто не хочет оставлять их одних. Сайно переглядывается с Тигнари, коротко кивает, и они тихо поднимаются. Без слов, без лишних движений, уходят вглубь дома, растворяясь в коридоре. Чашки на столе постепенно пустеют. Тепло кухни начинает казаться слишком плотным. И тогда остальные тоже встают. Без спешки. Без необходимости что-то обсуждать. Фремине остаётся, устраиваясь рядом с Лини, поправляет его руку, чтобы тому было не так неудобно. Кадзуха спит тихо, почти неподвижно, точно статуя. Сяо первым направляется к двери. Венти следует за ним, легко, почти бесшумно. Скарамучча не отстаёт, удерживая Альбедо за локоть, будто просто не хочет отпускать. Тот не возражает. Они выходят на крыльцо. Снаружи уже ночь. Темнота мягкая, не глухая, и в ней всё ещё различимы очертания сада. Небо — всё такое же странное, ровное, но теперь оно кажется глубже, чем днём. Свет приглушённый, рассеянный, будто исходит не сверху, а отовсюду сразу. Ветер поднялся. Не сильный, но ощутимый. Он проходит между ними, касается волос, ткани, перьев. Воздух холоднее, чем днём. Чище. Тише. Они не говорят сразу. Просто стоят. Слушают. Как будто ночь здесь звучит иначе. Усаживаются на ступеньках дома, и Венти мягко укрывает всех крыльями. — Думаю, это наш последний такой вечер, — он поднимает голову к небу. — Завтра я пополню запас сил, и мы с Сяо отправляемся в Селестию. А что будет потом…. Я не знаю. — Звучит так, будто Вы хотите попрощаться, Венти, — подмечает Альбедо. — Отчасти. Я не «хочу», но как будто другой возможности поговорить у нас может больше не быть. Мне не хочется думать, что мы можем никогда не увидеться, но после того, как я призову первозданный ветер, у нас не будет времени на прощания. Хотел успеть сказать, что рад иметь таких друзей. Доктор, спасибо. Скар, я тебя очень люблю. Вот. Сказал. Юноша опускает низко голову и поджимает губы, подавляя в себе последнюю вспышку раздражения. На тревогу, обиду и другие неприятные чувства уже просто не осталось ни времени, ни сил. Он вдыхает медленно, глубоко. Воздух проходит сквозь легкие неровно, но почти со смирением. И все равно что-то щемит в груди, не отпускает. « …не уходите», — мысль мелькает в голове Скарамуччи слишком быстро, расплывчато. Это скорее образ. Ощущение, которое на миг сложилось в слова. — Я рад тому, что у нас есть сейчас, — тихо произносит Сяо. Его плечи слегка согнуты, подбородок лежит на плече Венти, а руки мягко обнимают его за талию, прижимая к себе такое родное. Он укладывается поудобнее, обнимает крепче, будто пытается удержать Барбатоса и сам этот момент в прямом смысле. — За это время вы стали мне семьей. Тем, что я хочу беречь и заботиться. Спасибо вам за все. — Вы тоже, — Альбедо взглянул на Сяо. — Всегда знал, что однажды этот момент наступит. Момент, когда нам придется прощаться, но даже так я оказался к нему не готов. Я очень полюбил нашу компанию. Ты мне как брат, Сяо. — А я? — спросил Венти. — Ко мне у тебя не такое, как к Сяо. — Не такое, да. К Вам, Венти, у меня скорее что-то отцовское. Не знаю, как это объяснить, но это больше похоже на любовь к ребенку. — Мм, но я же не ребенок! — он надувает щеки. — Далеко не ребенок, — соглашается Альбедо. — Но Ваша непосредственность, открытость, иногда — наивность, баловство, звонкий смех, и ещё много всего отсылает на детство. Ваш внутренний ребенок не стал «скучным взрослым». Это ведь хорошо. — М, — кивает. — А я вас тоже люблю. Скара люблю больше всех. Ну, после Сяо. Скар стал моим таким первым другом, и многому меня научил. Спасибо. — А я не буду с вами прощаться! — Скарамучча фыркнул. — Ну, без твоего ворчания было бы уже не то, — Сяо тихо усмехнулся. — Даже к нему уже привык. — Еще скажи, что скучать будешь, — хмыкнул. — Ахах, по вашей с Венти готовке так точно. — Ну, вот и возвращайтесь! Все. Фурину тоже с собой забирайте и возвращаетесь к нам. — Хочешь, чтобы последним, что ты нам сказал, было ворчание, м? — Венти выглядывает на него. — Моська ты недовольная. — Хочу, чтобы это было не последним. Потому что… ощущение, если скажу что-то хорошее, то вы точно не вернетесь. — А если не скажешь, и мы не вернемся, то будем там с Сяо сидеть в Селестии и вспоминать, как ты ворчал без конца. — А что? Неправда что ли? — Скарамучча приобнял Венти за руку. — Не могу сказать, что я тебя люблю, Сяо, но бесишь ты меня меньше всех. — Ну, спасибо, — смеется. — Из твоих уст вполне себе признание. — Тц, — юноша прижался к Венти ближе. — А тебя я люблю. Ты очень много для меня значишь, правда. Поэтому, помни, что ты для меня больше, чем лучший друг. Вот… — Платоническая любовь? — Угу. Правда, даже так это не совсем то, но ты можешь чувствовать то, что я ощущаю, так что и все равно на слова и названия. — Не совсем то? Почему? — Потому что это даже больше, чем платоническая любовь! Но я не знаю других подходящих терминов. — Ути-пути какой, — Венти обнимает его покрепче. — Скажи что-то приятное? Что скучать будешь, м? — Буду, — бубнит. — Милота, — Сяо смотрит на них с легкой улыбкой. — Я бы хотел подарить Юмочку Скару. Сяо, ты не против? — Не против. — Юмочку? Это кукла? — Да. Наша с Сяо куколка. Юма. Юмочка. Она присматривала за домом, но в этом больше нет необходимости, мы забрали её, и она у нас в комнате. Будешь за ней ухаживать? — Хорошо. Я о ней позабочусь до вашего возвращения. — Нет, я хочу подарить ее тебе полностью. Чтобы как-то выразить свои чувства. Я читал, что выдры, например, могут подарить свой любимый камушек. У меня нет любимого камушка, и я не выдра. Но у меня есть кукла, которую мы с Сяо сшили сами. Она дорога мне. Хочу подарить её тебе. — А… — он поднимает растерянный взгляд на Венти. «А, у меня ничего такого нет». — Я тоже хочу тебе что-то такое подарить. Я… подумаю. А о Юме буду заботиться. — Ты уже подарил мне. Подарил очень много эмоций и чувств. Божествам такое чуждо. Любовь к Сяо, это другое. Любовь к тебе, к другу, это то, что нам, бессмертным, неизвестно. Никому и никогда. А ты научил. — Ты еще и человек вообще-то! Не забывай об этом, — Скарамучча уткнулся ему в плечо. — И… тебе спасибо. За все. — О, ты не ворчишь?! Какой сразу хорошенький! — Венти трется о него щекой. — Сяо, тебе тоже спасибо, — Альбедо протянул ему руку. — Мы потеряли свои семьи там, но нашли семью друг в друге. Я это ценю. И никогда не забуду. Ты научил меня многому. — Ты тоже, — он пожимает Альбедо руку. — Из кровной семьи, а потом и семьи-товарищей на фронте ты стал мне ближе всех. Я очень благодарен тебе за все. Без твоей опоры никто из нас бы не выстоял. Спасибо, что всегда рядом. — Вы с доктором таки милые, Сяочка, — Венти шмыгает носом. — Когда вы вот это вот свое делаете, всегда хочется умиляться, я не могу! — Не понимаю, о чем Вы, Венти, — смутившись, Альбедо отвернул голову. — Угу, — Скарамучча утирает глаза. — Смотреть как они в своей суровой формальности подбирают слова, чтобы выразить свои чувства друг к другу, можно бесконечно. — А сами-то? — Сяо аккуратно гладит Венти по щеке. — Столько откровенной милоты. — Я очень сильно люблю всех вас. Настолько, что даже благодарен маме за всё, что произошло. Вот. Завтра у нас не будет времени на всё вот эти слова, поэтому давайте сейчас скажем друг другу всё-всё, чтобы в случае чего — не жалеть, м? — Все-все? Я думал, ты уже всем в любви признался, — Скарамучча прячет лицо за челкой. — Признался. Но, может, есть что-то ещё, что нужно сказать? Например, выложить друг другу грязные секретики наших военных, м? Последние сплетни. — Это какие еще секретики? — Алатус слегка нахмурился. — Всякие грязные подробности, хехе. — Вы просто хотите нас спровадить, да? — усмехнулся Альбедо. — Разве не Вы, доктор, пару минут назад подумали, что у вас осталась ещё пара папирос, и хотели бы разделить их с Сяо? — Кхм… — О, Венти! А, пошли на крышу? — Скарамучча поднимается, протягивая ему руки. — Там разговоры особеннее. А наши любимые военные пусть дымят тут. — Пойдем, — Венти встает. — А, может, полетим? — От такого не отказываются! — В этом мире для меня все попроще, — Венти обнимает Скарамуччу за талию и прижимает к себе. — Держись крепче. Взмахнув крыльями, он поднимается вверх. Юноша совсем ничего для него не весит, он держит его легко, но ощущает, как тот прижимается к нему, цепляясь в плечи мертвой хваткой. — Не бойся, я не уроню тебя. Посмотри на наших вояк, м? — Хорошенькие… — Скарамучча с опаской смотрит вниз. — Не бойся, не бойся. Ты для меня совсем легкий. Можешь даже не держаться, я все равно не уроню. Доверяешь? — М, — мелко кивает. — Доверяю. Ты и ветрами меня подхватишь, если что… — Конечно! Отпускай? — Ну, если что, я упаду им на головы, аха… Скарамучча совсем не спешит отпускать Венти. Сначала он просто оглядывается, давая себе успокоиться. Венти же его не торопит, терпеливо ждет с мягкой улыбкой. Юноша медленно опускает ноги, будто проверяя плотность воздуха под ним. Это похоже на то, когда они гуляли по озеру, но сейчас ощущения другие — еще больше захватывает дух, ведь внизу буквально несколько метров свободного падения и любопытные лица военных, наблюдающих за ними. Пальцы слегка дрожат скорее от восторга, чем от страха. Скарамучча разжимает их плавно, все еще придерживаясь за плечи Венти. — Смелее. Я удержу. Скарамучча отпускает его резко. Жмурится, вжимая голову в плечи. Но чувствует вокруг себя лишь легкое касание ветров. Он осторожно открывает глаза и тут же хватается за руки Венти, все еще растерянно оглядываясь. — Видишь? — Барбатос поднимается выше. Он держит Скарамуччу так легко, будто бы тот и правда просто плюшевый кот. Ветра нежно ласкают юношу по лицу, ветер треплет волосы, в мир под ногами становится все меньше и меньше. — Красиво? — Красиво… Ты невероятный, ты знаешь? Знай, в общем. — Аха, знаю, ты сказал, значит, так и есть, — он мягко приземляется на крышу дома. — Я тебя люблю, Венти, — Скарамучча снова прижимается к нему. — Ты мне очень дорог. — И я тебя люблю, — Венти садится на крышу, утягивая Скарамуччу вместе с собой. — Красивое тут небо, да? Мне нравится. — Красивое, — соглашается. — Мне кажется, везде хорошо и красиво там, где есть любимые люди. — Скажи, ты скучаешь по своей маме? — М? Странный вопрос. Я не понимаю своих чувств к ней, поэтому не знаю, как ответить. Я и так ее не видел последние лет… давно. Думаешь о своей маме? — Угу. Когда думаю о ней, несмотря ни на что, как будто, люблю? И не могу понять, нормально ли это. — У меня такое же, — кивает. — Знаешь… Мне кажется, если есть выбор любить или ненавидеть, я бы выбрал любить. Они ведь все равно остаются нашими мамами. Такая вот сложная и нелогичная любовь ребенка к родителю. — Твоя мама тебя обижала, да? Я видел много разных вариаций будущего, прошлого и настоящего. В некоторых ты в будущем наладил общение с мамой. — Хоть где-то у нас будут нормальные отношения, аха. Я всегда чувствовал, что не нужен ей. Не понимал, что делаю не так, считал себя виноватым перед ней. Мы много ругались, а потом она просто уехала. И сначала я был очень рад, а потом… Бывало очень грустно от этого. — Она пыталась любить тебя, я уверен. И в детстве любила. Кажется… А потом изменилось что-то. Когда ты стал старше. Такое вот. Блуждая по миру снов я много изучал твое прошлое тоже. Прошлое каждого в этом доме. Просто от скуки. Грустно очень, что ты не узнал ни материнской любви, ни какой-либо ещё. Вплоть до попадания сюда. А сейчас ты настолько зависим от доктора, что даже терпел бы от него плохое отношение. — О, нет, — он прячет лицо в плече Венти. — Не говори мне о моем прошлом. Это самое стыдное. Как ты вообще не поменял свое мнение обо мне. Кхм. Зато здесь у меня сразу несколько видов любви! И я этому очень рад. А, что было в прошлом, пусть там и остается. — Я не говорю, не говорю, — смеётся. — Скар, а вообще стесняться прошлого не нужно. — Если его никто не знает, — бубнит. — Ну, в твое прошлое я тоже частично погружался, аха. В расчете с тобой получается. — Когда я был маленьким, иногда пугался своих крыльев. Как тебе такое? — Ахаха! Это мило же! — Однажды я лежал в кроватке, играл с чем-то, и крылья на шее начали шевелиться. Я расплакался, потому что испугался их. На весь дом кричал. — Так у тебя с детства столько крылышек! А родители что на это сказали, когда пришли, помнишь? — Помню, что мама сказала папе разбираться самому, потому что не понимала, почему «оно» иногда плачет без повода. Папа смеялся с неё и говорил, что не «оно», а «любимый сын». Думаю, мама ревновала. — Глупо ревновать к собственному ребенку, — вздыхает. — Наверное, она вообще не понимала, что такое быть родителем. — Думаю, да? С трудом понимаю, что она вообще чувствовала, когда меня вынашивала. Наверное, папа одарил её всей своей любовью, пока она была беременна мной. А потом… вот так. — Решила, что теперь у нее не вся его любовь? Но это ведь разная любовь. Божества оказывается тоже бывают глупыми, — хмыкнул. — Не хочу оскорбить тебя своими словами, мне просто за тебя обидно. — Она не глупая, ее просто никто не научил. Как и меня никто не учил. Прошлого меня. — Думаешь, Сайо ей не объяснял этого? — Думаю, когда он объяснял, это уже не имело смысла. Упустили момент, если можно так сказать. Это как если бы вы мне пытались объяснять уже после того, как Сяо оказался в клетке. — Ну, да, толку мало. Грустно это. Божества кажутся такими величественными, пока не начнешь погружаться в их понимание мира. Вот скажи, ты рад, что стал человечным? — Поэтому божества и не сближаются с людьми обычно. Но — да, я рад. Сейчас мне очень больно, но даже этому я рад. — Да, я чувствую. Мне тоже больно, — Скарамучча осторожно улыбнулся, прильнув к Венти ближе. — Но я очень рад обнимать тебя сейчас. Вот такие мы с тобой мазохисты, аха. Нам больно, а мы радуемся. — Я сделаю всё, чтобы мы с Сяо вернулись. Я обещаю тебе, что не буду разбрасываться своей жизнью просто так. — Еще бы! У вас нет другого варианта, кроме как вернуться! — он начинает щекотать Венти. — Хорошо запомни! — Ай! Аха! Тот звонко хохочет, пытаясь щекотать юношу в ответ. Голос Венти быстро доходит и до военных, которые остались сидеть на крыльце, протягивая папиросы. Альбедо особо не курит, но в этот раз, который может быть последним, тоже закурил. — Опять хохочут, — улыбнулся. — Приятно слышать это. — Всегда бы слушал их смех, — Сяо поднимает взгляд к небу. — Так спокойно сейчас почему-то. — Мне тоже. Очень грустно. Больно. Но… спокойно. Я верю, что у вас получится вернуться, — он рассматривает профиль Алатуса. — Обычно врачи не особо «верят». Но я готов верить во что угодно, лишь бы иметь хоть толику надежды на то, что мы ещё увидимся. — Да, я тоже. Пытаюсь убедить Венти, себя и всех… что мы вернемся, и все будет хорошо. Так странно. На фронте я всегда боролся за жизнь товарищей, за свою. И сейчас это вроде же тоже самое? Но ощущения другие. — Ты веришь, что вы вернетесь? Сяо поворачивает голову и смотрит на Альбедо, улыбаясь уголком губ. — Верю, конечно. — Правда веришь? — А у меня есть выбор? — усмехнулся. — Это единственное, что остается. — Где-то в глубине души у меня живёт ощущение, что мы больше не увидимся. Я хочу верить, но оно будто сильнее меня. — Дай, я его вытолкну, — он легонько стукнулся плечом об плечо Альбедо. — Чтобы была только вера. — Тогда толкать надо сюда, — он положил ладонь Сяо на грудь. — Приятно ощущать биение. — Да… А сердце Венти не бьется, представляешь? Меня это до сих пор пугает. — Наверное, для тебя, услышать его стук было бы самым желанным звуком… — Я правда об этом часто думаю, — он втягивает дым в легкие и медленно выдыхает. — Он на половину человек, но… Наверное, я никогда не услышу его стук. — Природа удивительна, конечно. Никогда бы не поверил, что подобные ему и правда существуют. — Это правда, аха. Божества, другие миры, другие реальности. А все равно все сводится к одному. — Может, таково естество самой сущности? Неважно, люди, боги, звери… Все одинаково. — Не мы ли этому доказательство? Мне кажется, так и есть. — Да, ты прав, — Альбедо тушит окурок. — Вот, за все время мы и опустошили портсигар. — Значит, дальше будем только здоровее, — Сяо тоже тушит сигарету и вытягивается. — Но признаться, что-то медитативное в этом было. — Может, дело в том, что мы в это время просто общались? Вдвоем. — Нам ничего не мешает продолжить, — он снова смотрит на крышу дома. — Не хочется, чтобы этот момент заканчивался. — Интересно, а здесь звезды падают? Как думаешь? — Хочешь загадать желание? — Хотелось бы. Детское поведение. — Мне Венти рассказывал, что в том доме, на небе, у каждого было свое созвездие. Он даже показывал и рассказывал про каждое. — Правда?! А у него самого было? — Да, — запнулся. — Подожди. Выходит, то созвездие зеркальное моему… это было созвездием Сайо? — нахмурился. — Если бы это было созвездием Венти, он бы точно сразу понял, а не сомневался. Черт. Насколько же давно можно было понять все, — он опускает голову, обхватив ее руками. — Или хотя бы задуматься. — Думаю, сейчас это уже не имеет значения, — он похлопал Сяо по плечу. — Давай лучше кричать в небо, что нам нужды падающие звезды? — Чувствую себя идиотом, когда оборачиваюсь и понимаю, сколько же зацепок было, — Сяо уткнулся лбом в плечо Альбедо. — Давай кричать, да. А что? Звездочка с неба упади, наши желания осуществи? Альбедо вдруг непривычно громко смеётся. Услышать что-то подобное от Сяо оказалось слишком, даже для него. — Аха, кхм, а давай? Звездочка с неба упади! Алатус же тихо усмехается с Альбедо, или того, что закричит эту детскую глупость сейчас сам. — Наши желания осуществи! — Думаю, надо ещё разок, — смеется Альбедо. — Предлагаю кричать, пока не сработает. Звездочка с неба упади! Конечно, их голоса и выкрики на остались незамеченными. Венти и Скарамучча уже выглядывают на них с крыши, смотря то ли с непониманием, то ли с какой-то беспомощностью. — Они умом тронулись? — крылья на шее Венти чуть задрожали. — И почему когда мы оставляем их вдвоем, они или дерутся, или дурачатся? — Пусть лучше так, — Скарамучча смеется. — Посмотри какие они милые. Приятно же видеть их такими. Не хмурыми, серьезными военными, а смешными и дурачившимися. Не часто они отпускают себя и позволяют себе вести так. — Они зовут звездочку? — Мы же думаем об одном? — Скарамучча улыбается, переводя взгляд на Венти. — Конечно! — он подхватывает друга на руки и взмывает в воздух. — Надо будет предупредить их? — Не-а! Прыгаем так! — Понял! Он слетает с крыши, ненадолго задерживаясь в воздухе за спинами военных. Те смотрят вверх, но не на Венти. Совсем в другую сторону. Архонт поднимается выше, а потом пикирует прямо к Альбедо. Он буквально вбрасывает Скарамуччу в руки медика, а сам падает в объятия к Сяо. — Ваши звездочки пришли. В отличие от Сяо, который особо не ощутил веса Венти, и устоял на ногах, Альбедо свалился на землю, прижав Скарамуччу к себе, чтобы тот не ударился. — Ой! — Скарамучча вцепился в Альбедо, тревожно вглядываясь в его лицо. — Сильно ушибся? — Вообще не ушибся, — улыбается тот. — Сяо! Оказывается, метод и правда рабочий, — он приподнимается на локтях, — наши желания по итогу с нами. — Волшебное место, где все сбывается, — Алатус кружится с Венти на руках, тепло улыбаясь. — Да? — Да. Вы ведь звали звездочек, и вот они мы! Какое желание у тебя, Сяочка? — Если скажу, то не сбудется! — Но надо же своей звездочке сообщить? — Моя звездочка итак уже все знает, — он целует юношу в кончик носа и тихо шепчет: — Всегда быть вместе. — И твое желание будет исполнено! По велению самого Архонта свободы Барбатоса! — он чмокнул Сяо в губы. — Повелителя Ветра и наследника Времени. — Люблю тебя. Сяо смотрит на него, и его взгляд горит необычайной теплотой и нежностью. Он кротко целует Венти в губы, продолжая медленно кружиться. И уводит его в долгий поцелуй, ощущая, как тихо шуршат перья, прикрывая их. — А Вы что загадали? — Скарамучча ткнулся носом в щеку Альбедо. — Чтобы мы остались вместе, — усмехнулся. — Не сильно у нас с Сяо фантазия развита, кажется. — Значит, шансов в два раза больше! На одно желание целых две звездочки. — А Вы не будете толкать что-то такое же пафосное, как Венти? Ну, по типу, «именем великого Скарамяу Скарамуччи, повелителя недовольных лиц и Архонта раздражения, да будет так». М? — Вы уже все за меня сказали, — Скарамучча слегка нахмурился. — Только один титул забыли — «Пожиратель самых вкусных щечек», — он прикусывает Альбедо за щеку. — Аха, — тот роняет смешок. — И наследник Архонта непристойности. Это вам с Венти обоим подходит. — Статус главного Архонта Непристойности вообще-то за мной! — хмыкнул. — Или Вы уже забыли? Мне надо Вам напомнить? — Нет-нет, я верю Вам на слово, мой Архонт, — он складывает ладони в молитве. — Подношения в виде щек около-неверующего принимаются? — Неверующего? — Скарамучча щурится, склонившись к лицу Альбедо совсем близко. — Ой, кажется, уверовал. Главное, чтобы вера через штанину не потекла сейчас. — Так давайте я ее придержу. Но вот то, что Вы уверовали только сейчас, расстраивает. — Прошу прощения, если бы я знал ваш титул раньше, был бы примерным прихожанином. — Как будете это исправлять? — Щеки в дар! Подходит? — Мм, а еще что? — он проводит кончиком носа по линии скул. — Вам этого мало?! — Да! Мне всего тебя мало, а тут только щеки, пф. — Все остальное, да и щеки, принадлежат моему ревнивому мужчине. Архонту — максимум щеки. И то, если он разрешит. — Значит, мне надо с ним договориться. — Ни в чем себе не отказывайте. С удовольствием понаблюдаю за этой беседой. — … — Скарамучча фыркнул. — Архонты могут мысленно общаться, Вы знали? Я договорился. — Не знаю, не слышал, значит не было. — Не доверяете мне? — Божества — существа коварные, как я понимаю. — Но они никогда не лгут, — он проводит пальцем по носу Альбедо. — Как скажете. — Не будете сопротивляться? — Ни в коем случае. Обняв Скарамуччу за талию, он переворачивается, оказываясь над ним. — Вот, и Ваша звездочка на Вас упала. Загадывайте желание. — Хочу, чтобы Ваше желание сбылось, — шепчет. — Так можно? — Думаю, да? Только у меня нет великого титула. Я так, скромная звездочка. — Самая лучшая, потому что любимая, — он целует медика в нос. — Так желания теперь точно исполнятся? — Будем в это верить. — Да, — улыбнулся. — Вот так, под звездочкой, почти и не страшно, что дальше будет. Как Ваше самочувствие? — Хорошо, а ваше? — Лучше всех!