Часть 59 (Alt!)
16 июня 2026 г., 19:59
Вода есть практически везде. В разных мирах, разных временах, в разной форме и разном виде. Но её форма и вид не играют роли для Фурины. Девушка может использовать её в своих целях, и в этот раз её цель — связь с «основами», с Селестией, с богами.
Она вновь ушла глубоко в лес. На озеро. И вновь одна. Именно она, как она считает, должна закончить все это, ведь такова роль Справедливости.
Её шаги не оставляют следов. Снег не прогибается под ногами, не скрипит, не рассыпается — будто не признаёт её веса, её присутствия. Ткань платья едва колышется, мантия ложится плавными складками, а волосы почти не двигаются, несмотря на холодный ветер, который проходит сквозь деревья.
Вода рядом.
Вода внизу.
Вода в воздухе — в холоде, в дыхании, в снежной крошке, которая висит в тишине.
Она чувствует её всю.
Не как стихию — как сеть.
Как нечто, что соединяет.
Книга. Опоры. Контракты. Для Фурины все это не имеет никакого значения. Единственное, что важно — Астарот. Нужно остановить это всё любой ценой, ведь так будет справедливо. Скорее всего, некогда дорогая подруга понесет наказание. Но и это неважно.
«Играть в дружбу» девушка не научилась. То, как Венти ведёт себя с людьми, как легко общается, как близко подпускает — все это ей чуждо и незнакомо. Неудивительно, ведь в отличие от него, она «чистое» божество.
Фурина касается поверхности озера взглядом. И в этот момент лёд едва заметно трескается. Тонкая линия проходит по чёрной глади, словно ответ.
Девушка останавливается.
Сначала ей кажется, что ничего не изменилось. Озеро остаётся таким же тёмным и неподвижным, лес — безмолвным, воздух — холодным и пустым. Даже свет подо льдом не усиливается и не гаснет, словно застыв в нерешительности. Всё вокруг замирает в этом напряжённом ожидании, которое тянется слишком долго, чтобы оставаться просто паузой. Фурина стоит, не отводя взгляда, но внутри уже начинает подниматься знакомое чувство — холодное, неприятное, почти болезненное. Она уже была здесь. Уже говорила. Уже ждала. И тогда не получила ничего.
Воспоминание возвращается не словами, а ощущением. Тишина в ответ. Пустота, которая не просто отсутствие реакции, а как будто отказ. Она помнит, как стояла, как верила, что её услышат, и как долго не могла уйти, потому что не хотела принимать этот ответ. И сейчас всё повторяется слишком точно, слишком тревожно похоже. То же молчание. Та же неподвижность. Та же граница, за которой ничего нет.
«Бесполезно».
Фурина остаётся стоять, и именно в этот момент что-то меняется. Не в озере. Не в лесу. Не в свете подо льдом.
Внутри неё.
Голос появляется сразу в сознании, без перехода, без намёка на приближение. Он не звучит вокруг, не нарушает тишину, не отражается эхом. Он просто есть. Чёткий, глубокий, чужой настолько, что невозможно спутать его со своими мыслями. И в этом голосе есть сила… но эта сила надломлена. В ней ощущается усталость — не поверхностная, а глубокая, древняя, как будто само существование даётся с трудом.
Фурина вздрагивает едва заметно, но не от страха. Она сразу понимает, кто это.
— Ты пришла снова, — звучит голос в её голове.
Фурина не отвечает вслух. Она собирает мысли, удерживает их в чёткой форме, и говорит прямо, без лишнего:
— Асмодей…
Пауза тянется дольше, чем нужно для обычного разговора. В ней нет колебания — только ощущение того, что каждое слово требует усилия.
— Я слышала тебя раньше, — говорит Асмодей. — Но не могла ответить.
В этих словах нет оправдания. Только факт. И от этого они звучат тяжелее. Фурина сжимает пальцы, хотя внешне остаётся неподвижной.
— Сейчас можешь?
— Могу. Но не полностью.
— Хотя бы выслушай… — с отчаянием и дрожью произносит Фурина.
Она говорит быстро, но чётко. Рассказывает всё — об игре, о том, что смертного удерживают в Селестии, о Барбатосе. Она не просит — она объясняет необходимость вмешаться. Асмодей не перебивает. Не уточняет. Просто слушает. И чем дольше это длится, тем отчётливее становится ощущение её состояния. Это не просто слабость — это истощение. Границы, которыми она управляет, больше не держатся так, как должны.
Пространство не слушается полностью. Силы не хватает даже на простое присутствие.
Когда Фурина заканчивает, наступает недолгая тишина. Но теперь она другая. Не пустая.
— Ты права, — наконец говорит Асмодей. — Равновесие нарушено.
Фурина не двигается. Но внутри всё замирает в ожидании продолжения.
— Я не смогу остановить это, — продолжает голос. — Не смогу удержать Астарот. Не смогу восстановить опоры.
Фурина медленно выдыхает.
— Тогда зачем ты отвечаешь?
— Потому что могу сделать одно.
Фурина поднимает взгляд чуть выше, будто пытается увидеть то, что слышит.
— Говори.
— Я могу открыть пространство, — говорит Асмодей. — Отдельное. Не связанное напрямую с текущим состоянием мира. Оно не исчезнет, если Астарот падёт.
— Убежище? — тихо уточняет Фурина.
— Подходящее название, — отвечает Асмодей. — Место вне текущего равновесия.
Фурина на секунду закрывает глаза, обдумывая.
— И ты можешь переместить туда людей?
— Тех, кто связан с происходящим. Да.
— Что ты хочешь взамен?
— Не ты будешь платить, — хоть Асмодей и говорит спокойно, в этих словах есть что-то, от чего становится холоднее, чем от ветра.
— Тогда кто?
Ответ приходит не сразу. И когда он звучит, в нём нет ни намёка на смягчение.
— Я. И Астарот.
— Объясни.
Голос становится тише. Медленнее. Словно каждое слово приходится вытаскивать из глубины.
— Это потребует слишком много силы. Больше, чем у меня осталось. После этого я не смогу удерживать себя в текущем состоянии.
— И что это значит?
— Пространство Астарот будет разрушено. А я усну. Глубоко. Надолго. Возможно… слишком надолго. Я и так истощена, сил едва ли хватит, чтобы вам помочь.
— Сил нет, но ты откликнулась?
— Не всегда ведь богам быть равнодушными, — усмехнулась. Хоть и слабо, но эта усмешка отчего-то вызывала внутри Фурины облегчение.
— Наставница Эгерия бы очень удивилась таким словам от тебя.
— Эгерия выбрала себе достойного преемника. Из тебя, Фурина, получилась хорошая Справедливость.
После этих слов голос исчез так же внезапно, как и появился. Не было ни затихающего эха, ни ощущения ухода — просто в какой-то момент в сознании снова осталась только тишина. Тяжёлая, глухая, окончательная. Она больше не чувствовалась как ожидание ответа, как пауза перед продолжением. Теперь это была пустота, в которой уже сказано всё, что могло быть сказано. И от этого она становилась ещё плотнее, ещё ощутимее, словно давила изнутри.
Фурина ещё какое-то время стояла на месте, не двигаясь. Озеро перед ней оставалось таким же — тёмным, неподвижным, равнодушным. Лёд не треснул, вода не пошла рябью, свет под поверхностью не изменился. Всё выглядело так, будто ничего не произошло. Будто разговор, от которого зависело слишком многое, существовал только в её голове и нигде больше. Но это было не так. Она это знала. Чувствовала — в напряжении, которое не уходило, в тяжести, осевшей где-то глубоко внутри.
Она медленно отвела взгляд от озера. Ответ получен. Возможность есть. Цена обозначена. Больше здесь не было ничего, что могло бы измениться, если она останется.
Фурина развернулась и пошла обратно.
Лес встретил её тем же безмолвием, что и прежде. Деревья стояли неподвижно, их тёмные силуэты вытягивались вверх, теряясь в сером небе. Снег не скрипел под ногами, не хрустел, не оставлял следов. Даже звук её шагов будто растворялся, не доходя до ушей. Пространство вокруг оставалось странно отрешённым, как будто происходящее больше не касалось его напрямую.
Она шла ровно, не ускоряя шаг и не замедляясь. В её движении не было сомнений, но не было и облегчения. Мысли не метались, не путались — наоборот, становились слишком чёткими. Каждая деталь разговора, каждое слово Асмодей вставало на своё место, выстраиваясь в единую линию, из которой уже нельзя было ничего убрать или изменить.
Деревья постепенно редели. Сквозь их стволы начал проступать знакомый силуэт дома. Тёмный, неподвижный, такой же отстранённый от всего происходящего, как и сам лес. Он стоял, вне времени, не меняясь, не реагируя, не задавая вопросов.
— О, госпожа Фурина, — ее окликнул звонкий голос Лини.
Судя по всему, юноша вышел собрать хворост. — Давно не видел Вас. Все хорошо?
— Вполне, — девушка открыла перед ним дверь и придержала.
В главном зале сегодня на удивление шумно. Здесь собрались все. Даже Тигнари и Сайно. Каждый что-то делает, кроме Альбедо и Кадзухи. Им строго-настрого запретили вставать, так что они просто сидят за столом, беседуя о возможном портрете.
— О, вы вернулись! — Венти машет рукой, забыв, что держал чашку с чаем.
Чай благополучно выливается на его светлую мантию, и вот, Сяо уже порхает рядом, вытирая Барбатоса полотенцем. Скарамучча что-то ворчит на заднем плане. Сайно и Тигнари накрывают на стол. Лини уносит хворост на кухню и складывает у печи.
«Все выглядит довольно… «по домашнему»? — задумалась Фурина. — Даже как-то слишком уютно».
— Ся-о, ты натираешь мне нос, — бубнит Венти, пока Сяо вытирает ему лицо.
— Чтобы блестел, да, — он быстро чмокнул юношу в нос. — И снова все в сборе. Фурина, выпьешь чаю с нами?
«Как будто в ней что-то изменилось, — он смотрит на девушку. — Не могу понять, что именно».
— Я могу заварить-…
— Сиди! — Фремине перебивает Кадзуху, уложив руки ему на плечи. — Мы уже научились делать вкусный чай для наших богов. Брат, давай помогу, — он отбегает к Лини.
— Вы слишком переживаете, — самурай послушно остается на месте.
— Ничего не слишком! — Скарамучча хмыкнул.
— Это верно, — Тигнари подает Сайно тарелку. — Несмотря на то, что люди довольно быстро приходят в себя от потери такого количества крови, в нашем случае ситуация иная. Лучше вам себя поберечь даже в мелочах. Тем более есть кому об этом позаботиться.
— Это бесполезно, Кадзуха, — Альбедо качает головой. — Вам лучше не спорить с братиками. Я уже сдался и не спорю ни в чем, потому что это не имеет смысла.
— Переубедить их подобно движению горы — немыслимо, — вздыхает.
— Il vaut mieux contourner l’obstacle que de l’affronter.
— А… — Скарамучча нахмурился.
— Звучит как то, с чем нельзя не согласиться, — Кадзуха отпивает чай из чашки, которую только что поставил перед ним Фремине.
— Я начинаю видеть что-то интересное в «таком» состоянии, — продолжает Альбедо. — Ничего не надо делать, все за тобой ухаживают. Красота.
— Я готов за Вами всегда так ухаживать, — юноша обнимает его со спины.
— Я ведь тогда растолстею и раз ленюсь.
— А? Неправда! Мы будем гулять. Свежий воздух, говорят, полезен.
— А если Скар тоже разленится, — Сайно садится за стол, — то вас будет «два ленюсь», а не «разленюсь», док.
— М, — Альбедо с серьезным видом кивает.
— Со смыслом, — Скарамучча закатил глаза.
— Такие шутки самое «то» в их состоянии, — Тигнари невозмутимо кивнул.
— Вот, доктор подтвердил! — Сайно довольно улыбается.
— Как жестоко, — Скарамучча качает головой, хмуро глядя на лиса.
— Нормально. Не преувеличивай.
— Тебе не нравится мой юмор? В будущем совсем туго с шутками, да?
«Проще согласиться, чем пытаться объяснить».
— Да.
— Поэтому Скар такой угрюмый? — Фремине присаживается рядом с Кадзухой.
— Пф.
— Разве он угрюмый? — Альбедо берет Скарамуччу за щеки и оттягивает их в разные стороны. — Совсем нет же.
— Мм… — юноша покорно сидит на месте.
— И вправду, — Кадзуха тихо усмехнулся.
— А Казу тоже так может, — Лини растягивает щеки Кадзухи. — Готово.
— А я разве не всегда так выгляжу?
— Практически, — юноша смеётся.
— Нари, дашь хвостик? — Сайно тянет руки.
— Мог и не спрашивать, — лисий хвост тут же ложится в руки кинолога.
«Все чувствуют себя спокойно и как будто даже свободно? — Сяо поправляет перышки на крыле Венти. — Только Фурина выглядит все еще слишком задумчиво».
— Прямо как семейный ужин, — довольно говорит Сайно. — Сяо и Альбедо — папы, Кадзуха — старший братик, остальные — просто братики, Нари — муж.
— А Фурина сестренка? — разведчик усмехнулся.
— Что опять за выстраивание семейных уз, — Скарамучча фыркнул.
— Да, старшая.
— А ты против семейных связей? — Венти садится за стол. — Хорошо же иметь большую и любящую семью…
— Наверное? С трудом понимаю смысл этого «родства».
«А у Альбедо есть брат. И даже оба родителя. Но это же другое? Сложно».
— Да нет никакого смысла. Просто «иметь семью» ведь лучше, чем не иметь, — Фурина тоже присаживается за стол. — Если всегда и во всём пытаться найти смысл, можно слишком много потерять. Особенно вам, людям, способным верить в чудо, чувствовать, любить и ненавидеть. Жизнь богов бессмысленна. Ваша — наполнена эмоциями и чувствами. Этого смысла хватит.
— Но Ваша жизнь ведь тоже не лишена смысла, — Кадзуха обращается к Фурине. — Вы стоите на страже и поддержании этого хрупкого мира людей.
— Разве? Судя по тому, что происходит, «плохо стоим».
— Но Вы не остались равнодушны, и сейчас продолжаете стараться исправить последствия того, кто сошел с пути.
— И все равно, жизнь богов бессмысленна. Иначе всего этого вообще не было бы.
— Можно ли утверждать об этом наверняка? — он пожимает плечами и придвигает к девушке чай.
— Определенно, да.
— Не стоит уходить в «а что если бы». Сейчас есть, что есть. И суть в том, что в «сейчас» твоя жизнь, Фурина, не бессмысленная, — Сяо подливает Венти чай.
— Думаю, сейчас мы говорим на разных языках, — она вздыхает. — Но это и неважно. Важно другое. На просьбу о помощи откликнулась Асмодей.
В комнате повисла тишина. Каждый мельком переглянулся, но взгляды остались прикованы к девушке.
— Пространство? — уточняет Алатус. — И что она сказала?
— Да, она. Сказала, что поможет. Она переместит людей, то есть вас, в одно из своих пространств, где вы будете в безопасности. Это — большее, что она может сделать. Потому что слаба.
— Это нам на руку, да.
«Интересно, какова цена? Но, наверное, стоит спросить не при всех».
— Цену уплатит… Астарот.
— А? Мама?
— Так она сказала, — девушка ведёт плечом. — Сказала, что Астарот заплатит тем, что пространство вернет. Я полагаю, не одно. А сама Асмодей устала, поэтому погрузится в сон.
— Звучит… очень даже хорошо. Нам в любом случае пришлось искать бы новый «мир», — вздыхает. — Спасибо большое, Фурина. Она говорила что-то еще?
— Думаю, ничего такого, что могло бы быть полезным. Она слаба, так что мы мало говорили. Равновесие мира нарушено. Очевидно, что падение Астарот нарушит его ещё больше.
— И что тогда будет с миром?
— К сожалению, я не знаю. Думаю, ничего особо страшного, потому что все наладится. Но каким способом оно наладится? Я не знаю. Если Астарот падет, что будет с временем? Её преемник должен будет взять это на себя.
— Но тогда у меня не получится отдать свою жизнь Ронове, чтобы вы все жили… — Венти говорит тихо, но едва ли в комнате найдется кто-то, кто не услышал его слов.
— Придумаем что-нибудь другое, — шепчет Сяо, прижив юношу к себе.
«Венти мог бы стать ее приемником и жить дальше, но… а что после? Смерть берет смертью. Но зачем нам Ронова, если мы все еще живы?»
— Асмодей согласилась открыть нам пространство, — Алатус говорит громче. — Значит, мы сможем перебраться туда, а потом… мы пойдем с тобой к Астарот.
— Вы все живы, пока вы тут. Как только вы вернетесь домой, многие из вас умрут. Ронова должна отпустить вас, — говорит Венти. — Я могу назвать каждого и то, как вы умрете. Потому знаю это. Потому что другого будущего нет. Но если пойти на сделку со смертью…
— Но здесь мы живы. Мы же не будем возвращаться в свои миры. Мы перейдем в другое пространство подобно этому.
«Они не понимают… — Венти опускает голову. — А я не понимаю, как это объяснить».
— Я помогу, — продолжает Фурина. — Оставаться навечно в пространстве Асмодей невозможно. Вы ведь смертные. Постоянно держать время Венти тоже не может. Смертные должны жить в мире смертных. За это ваши жизни нужно выкупить у Роновы, богини Смерти.
— Но ничего другого кроме смерти она не примет, да?
— Верно. Обменять одну жизнь, тем более такую необычную, на все ваши… Я думаю, Ронова согласилась бы.
— На что она еще могла бы согласится?
— Не думаю, что смогу ответить на такой вопрос, — девушка пожимает плечами. — Да и вряд ли кто-то, кроме самой Роновы, сможет.
— Понятно, — Сяо крепче обнял Венти. — Про то, когда Асмодей откроет пространство, мы тоже не знаем?
— Она не сказала, но это будет ощутимо. Здесь время стоит, так что понятие «когда» описать сложно.
— Мы почувствуем, — соглашается Венти. — Как минимум, мы с Фуриной. И скажем вам всем.
— Асмодей очень слаба. Я думаю, она не станет затягивать. Подготовит убежище и переместит нас всех туда сразу же.
— Выходит, у нас не так много «времени», раз мы даже не понимаем, когда это случится, — Тигнари нахмурился. — Что-то есть, что мы должны точно успеть сделать, до как нас переместят?
— Венти нужно собрать силы, чтобы открыть путь до Селестии, — Скарамучча кивнул.
— Я смогу сделать это и оттуда. Чтобы сделать это, нужен ветер. А он есть везде, где можно дышать, а вы люди, и вам надо дышать, значит в том месте, куда нас переместят, будет ветер. Я боюсь делать это сейчас… мы не знаем, как ваши тела отреагируют на такое перемещение.
— А?! Я думал, что только через кровь. Это как будто упрощает ситуацию, но не сильно.
— Брать жизнь — через кровь, да. Но открыть путь в Селестию — через ветер. Я смогу открыть его и оттуда, из нового убежища.
— А… Теперь понял. Я уж думал, вы нас самих туда отправите, и пойдете разбираться за всех.
— Нет, в новое место пойдём все вместе. Мне нужно убедиться, что у вас все в порядке, — Венти улыбнулся.
— Когда мы переместимся… игра будет продолжаться? — Кадзуха смотрит на него и Фурину.
— Если подумать логически, то — нет. Это место создано для мамы. И оно существует для игры. Игра существует внутри него. Я предполагаю, что нет. А ты что думаешь, Фокалорс?
— Я тоже думаю, что игра существует только внутри этого места. Здесь есть наслоение разных миров, разных времен, но все — в пределах этого пространства.
— Госпожа Фурина, Вы тоже отправитесь с нами?
— А потом вместе с Венти вернусь домой.
«Как найти другую цену, подходящую Ронове? На что она согласилась бы еще? И как с ней связаться?» — Сяо гладит Венти по плечам, не обращая внимания на разговор.
— Если перенесут только нас, то что будет с одеждой? — задумался Сайно. — Ну, я о том, что мы носим одежду этого мира же.
— Я таких тонкостей не знаю, — Фурина качает головой.
— А прикольно будет. Перенесемся все голые.
— … — Скарамучча тяжело вздыхает, закатывая глаза. — Вот и проверь, раз так интересно.
— М? Ты вообще-то тоже носишь одежду здешнюю.
— Тц, — он прячет лицо в плече Альбедо, — переоденусь.
— Засмущался?! — Сайно ткнул в него пальцем. — Ну, точно младший вредный братик. Цундэрэ.
— Это тут причем?!
— Да просто забавный ты.
— Пф, ничего подобного.
Разговор Сайно и Скарамуччи проходит мимо Венти. Тот сидит, погруженный в свои мысли.
«Если я смогу убедить Ронову взять мою жизнь взамен на все их… тогда что? Стереть им всем воспоминания о себе? Так они не будут мучиться. А я… получается, меня не будет даже в воспоминаниях? Даже Сяо забудет? Как-то больно от этого…»
«…или можно ли заплатить ей позже? Когда мы все проживем свои жизни… — Сяо мотнул головой, уткнувшись юноше в висок. — Хочу, чтобы Венти жил».
«Такое странное чувство, — Лини осторожно поглядывает то на Венти, то на Фурину. — Хочется помочь, но чем мы, смертные, можем помочь? И Венти сказал такую странную фразу… Собирается отдать свою жизнь взамен на всё наши? Как-то неправильно это всё».
— О чем задумались? — шепотом спрашивает Кадзуха.
— О его словах, — тихо отвечает тот. — Разве это справедливо, что кто-то должен умереть, чтобы кто-то жил.
— Тоже откликнулось это. Хоть я и мало чего понимаю во всем этом, но мне бы не хотелось, чтобы за мою жизнь кто-то отдавал свою… Думаю, мы далеко с Вами не одни здесь такого мнения.
— Но я не уверен, что наше мнение на что-то влияет.
— Чтобы оно повлияло, нужно найти что-то на замену. Иначе все будет разбиваться о «это единственный выход».
— И снова — то, что за пределами даже нашего понимания, не то, что бы сил или возможности.
— Да… Но, может, если бы все без исключения были такого мнения… что-то бы да и вышло?
— Думаешь, не все такого мнения?
— Уверен, Фремине испытывает подобное. Про Сяо и говорить не стоит, как и Скарамуччу и Альбедо. Выходит, только узнать, что думают на этот счет Тигнари и Сайно.
— Венти собирается помочь всем. Разве тут можно думать как-то иначе…
— Но Вы ведь думаете?
— А? Нет, конечно! Я думаю о том, что этого допускать нельзя! И никак иначе тут думать нельзя, потому что Венти не должен нести это один.
— О чем и речь, — кивнул.
— Чего вы тут? — Фремине прильнул к ним.
— Слышал, что Венти сказал?
— Насчет чего именно?
— Пожертвовать собой хочет.
— А… Слышал. Не по себе от этого.
— А если мы просто скажем ему, что так не надо делать, он нас не послушает, да?
— Нас, думаю, да, — вздыхает.
— Спросим у Сайно и Тигнари?
— М? — лисье ухо слегка дернулся, и Тигнари обернулся.
— Что думаете про слова Венти? — шепчет Лини.
«Они реально думают, что их никто не слышит?» — Венти уткнулся лицом в плечо Сяо.
— Про его жертву? — фенек неуверенно ведет плечом. — Не хочется этого допускать.
— Может, все вместе выразим протест?
— А будет ли толк? Или наоборот только навесим этим больше груза.
— Но мы же только что решили, что мы все семья?
— И нас послушают? — Тигнари вздохнул. — Можно попробовать.
— Не знаю, послушают ли, но ему может приятно будет?
— Господин Венти, — Кадзуха осторожно улыбнулся. — Думаю, Вы и так нас слышите, но… озвучить все же стоит. Нам всем здесь не хотелось бы, чтобы Вы приносили свою жизнь в жертву.
— А? — он поднимает голову.
— Даже не просто «не хотелось бы», — добавляет Лини, — а мы категорически против!
— Точно-точно, — поддерживает Сайно, — мы семья, а семью надо слушать.
— Я тебе говорил, — Скарамучча кивнул.
— Сяо… — Венти шепчет ему на ухо. — Странно себя чувствую. Плакать хочется.
— Потому что мы все тоже за тебя переживаем, — он утирает юноше глаза. — Семья ведь.
— М…
«Но я могу стереть воспоминания им всем. Тогда никому не будет больно».
«Не смей! — Скарамучча нахмурился. — Я запишу все про тебя и даже так не забуду, понятно? Не отвертишься».
— Запишешь? Куда?
— В блокнот!
«Опять что-то на успели в мыслях обсудить, — Сяо слабо улыбнулся. — Только о чем теперь говорят…»
«Внушу тебе, что ты не умел писать».
— Эй! Я зачем столько учусь?! Так нечестно!
— Вы понимаете, о чем они? — тихо спрашивает Фремине, на что Кадзуха качает головой.
— Юноши, говорите, пожалуйста, все вслух. Не по этикету это, когда за общим столом двое общаются на языке, которого другие не знают.
— Кстати, да, — соглашается Лини. — Некультурно так делать.
— Мы уже закончили, — бубнит Венти.
— Оно само как-то случается, и мы не закончили. Вообще всех попрошу написать, и мы не забудем даже, если попытаться стереть нам память. Вот так вот!
«Он опять об этом думает …»
— Целую книгу напишу, посвященную тебе, — Алатус прошептал юноше на ухо.
— Значит… даже если вы забудете, память обо мне останется на бумаге…?
— Останется не только там. В наших сердцах тоже.
— А почему мы вообще должны забывать? — Лини хмурится. — Друзей не забывают! Семью — тем более!
— А… ну… угу, — Венти виновато смотрит в стол.
— И мы все еще против твоей жертвы, — напоминает Тигнари.
— А Сайно правильно сказал, — отвечает Барбатос, — вам бы всем не мешало переодеться в своё.
— Внезапно, — лис усмехнулся. — Мы учтем, спасибо.
— Не пойдете прямо сейчас? Рискуете остаться с голыми попами.
— Это попытка нас всех разогнать? — Скарамучча нахмурился.
— Как хотите, — Венти ведёт плечом.
«Скорее — попытка дать вам всем побыть немного наедине друг с другом в знакомой обстановке в последний раз».
«Не думал, что это случится настолько скоро и неожиданно».
— Бедо, — он обнимает медика под локоть, — пойдем в комнату?
«Она слаба. Значит, затягивать не будет».
— Пойдем. Всё-таки боитесь, что вашу попу кто-то увидит? — Альбедо встаёт.
— Только Вам такое можно. А Вас если кто-то увидит?! Не позволю, — Скарамучча утягивает его из комнаты.
— Ой! Я тоже не хочу, чтобы Нари кто-то видел! — Сайно тянет лиса к себе. — Пойдем.
Постепенно все начали подниматься и расходиться. Венти встал из-за стола последним. Он взял Сяо за руку и повел в комнату, но остановился у доски с куклами.
— Я правда просто их всех разогнать хотел.
— Так и понял, — он протягивает руку и тыкает в одну из кукол. — Это моя, да?
— Да. Моя любимая кукла на этой доске.
— А моя не на доске. Вон там, — Сяо указал под потолок на втором этаже. — Юма до сих пор за нами следит.
— Наверное, забрать её с собой не получится.
— Потому что сделана из «местного»? Даже то, что мы сами ее шили, не поможет?
— Я не знаю? Я бы хотел забрать, но получится ли? Не уверен.
— Давай заберем. Проверим пустят ли ее с нами.
— Пойдём, да, — он берет разведчика за руку.
Венти ведёт его тихо. Его ладонь плотно держит руку Сяо, не позволяя отстать, а глаза горят смесью волнения и детского восторга. Шаги мягко отдаются по деревянным ступеням лестницы, скрип половиц едва слышен, но этот звук кажется уютным, домашним. На втором этаже воздух пахнет старым деревом и лёгкой пылью, остатками воспоминаний, которые как будто сами по себе здесь задержались.
Они останавливаются перед знакомым уголком — место, где когда-то оставили куклу. Венти почти замирает, чтобы присмотреться, словно боится потревожить её покой. Его руки аккуратно поднимают куклу. Сжимая её бережно, он обращается с этой маленькой частью прошлого так, будто возвращает её к жизни вместе с воспоминаниями, что хранятся в этой комнате.
— Юма совсем скучала тут, да? — Барбатос осторожно гладит её маленькое тельце.
С куклой в руках он поворачивается, улыбается Сяо и тихо говорит, почти шепотом:
— Пойдём в комнату?
По пути они аккуратно ступают, словно не хотят нарушить порядок и тишину, которая царит здесь. Сяо чувствует, как его сердце слегка сжимается от трогательной заботы, что излучает Венти — это совсем не привычная уверенность, а мягкая, тихая любовь, направленная не только на куклу, но и на него самого.
«И всё-таки он удивительный», — думает разведчик.
Оказавшись в комнате, Венти ставит куклу на стол, повернув лицом к окну, чтобы та наблюдала за природой.
— Сяо… а ты осознаешь, что скоро все закончится? — юноша осторожно гладит куклу по голове.
— Нет… — он подходит к Венти и мягко обнимает его со спины, уложив голову на плечо. — Боюсь признавать это. Боюсь того, что будет дальше, поэтому держусь за то, что сейчас. Ты в моих руках, такой внимательный и искренний. Наши моменты близости и разговоры… Очень хочу сохранить это все.
— У нас сейчас есть свободный момент. Что будем делать?
— А чего ты хочешь? — целует в шею.
— Хочу однажды надеть твою форму и отдаться тебе.
— Моя форма сейчас не на мне, — Сяо гладит юношу по талии. — Хочешь примерить?
— Думаешь, подходящий момент? Она и для моей кожи грубовата.
— Ты прав, — он оставляет еще один поцелуй на плече. — Ты очень нежный, а форма может навредить и глазкам, и крылышкам.
— Глазкам так точно, да. Особенно тем, что на груди, где ткань плотно прилегает к телу.
«Интересно, есть ли какой-то способ этого избежать? — ладонь легла на грудь, где мерцает бирюзовый ромб. — …не бьется».
— Венти… могу я тебя попросить?
— Да?
— Не оставляй меня, пожалуйста. Я не хочу… чтобы ты отдавал свою жизнь.
— Ой… но… но если встанет выбор между этим или клеткой…
«Я даже готов жить в клетке, если бы это не вредило людям, но…»
— Я уйду за тобой.
— А? Но я же сотру тебе память, Сяо. Ты сможешь жить нормальной жизнью.
— Не хочу. Без тебя нормальной жизни у меня не будет.
— Почему ты так думаешь?
— Я это чувствую. Без тебя снова все будет пустым. Я не пойму, как жить, я не смогу.
— Хочешь умереть без меня…?
— С тобой.
— Со мной? Но я-…
«Это ведь эгоистично, да? Нужно принять его желание».
— …мм, — кивает. — Хорошо, Сяо.
— Прости… — он прижимает Венти крепче. — Один я совсем слабый. Даже на минуту представить страшно.
— Хорошо, — юноша опускает голову. — Я… я сделаю, как ты просишь.
— Будешь жить? — Сяо уткнулся ему в щеку.
— Сделаю все возможное для этого. Если окажется, что это невозможно, я не стану тебя мучить.
— Я тебя очень сильно люблю, Венти.
— И я тебя люблю. И я не буду делать то, что планировал.
— Правда-правда?
— М… обещаю тебе, — кивает. — Никакого стирания памяти. Я не буду лишать тебя свободны выбора.
— Хорошо…
«И все равно каждый раз я бегу от проблемы. Говорю, что мы найдем какое-то решение, придумаем что-то другое, но что? Что я могу предложить Ронове? Что мы будем делать, когда попадем в Селестию? Смогу ли я вообще хоть что-то? Не думать об этом неправильно, а думать — терять время, которого у нас не остается».
Алатус выдыхает, и маленькие перья на крылышках Венти слегка качнулись. Он прикрывает глаза. На мгновение пропадает тревога, мысли в голове стихают. Остается только его дыхание и тихий шелест перьев. Где-то там, за стенами, еще живет жизнь, но здесь, в комнате, тихая нежность.
Сяо поддался вперед и поцеловал юношу в губы.
— Ты самое дорогое, что у меня есть.
— А ты — у меня. И я готов на всё, чтобы не потерять тебя. Веришь?
— Верю. Как и я, — Сяо поднимает его на руки и опускается на кровать, усадив Венти к себе на колени. — Ни за что тебя не отпущу.
— Какой бы ты хотел видеть свою идеальную жизнь?
— С тобой. В тихом, мирном городке жить обычную жизнь. Готовить вместе что-то, гулять в парке, ходить в театр. Может, выгуливать собаку по утрам, а вечерами сидеть во дворе нашего дома и разговаривать вдвоем обо всем.
— Это все в твоем мире?
— Я другого не знаю, потому да. Первое, что приходит в голову.
— А наши друзья?
— А наши друзья приходили бы к нам в гости. Или мы к ним. И Альбедо бы бегал от нашей собаки, — усмехнулся, — наверное. А когда приходили ли бы мы то, ты чихал бы на их кота. И потом мы собирались всей нашей большой компанией, слушая, у кого как складывается жизнь.
— А ты бы убегал от паука?
— Ахах, а ты бы меня им пугал?
— Думаю, доктор бы приносил их с собой. На себе или в себе. Для тебя.
— Какой ужас, — Сяо тихо смеется, пряча лицо в его плече.
— Ты очень милый сейчас. И мне спокойно. Хочется продлить этот момент, но я знаю, что уже скоро мы покинем этот дом.
— И мне сейчас спокойно, хоть и думать о том, что дальше страшно. Как думаешь, каким будет новый мир, в который мы попадем?
— Пространство Асмодей? Чужим. Вам там будет неуютно, некомфортно, холодно и пусто.
— И там снова будем только мы? И какой-нибудь пустой дом.
— Скорее, замок? Я вижу холодные стены. Огромные колонны. Ягоды, фрукты, которые вам не по вкусу. Пустой мир, наполненный искусственной красотой.
— Главное, чтобы он не был опасным. Это уже будет очень хорошо для нас.
— Там безопасно. Но для вас сложно будет там находиться. Именно не физически сложно. Просто все чужое и непонятное там будет для вас. Другие законы, к которым вы не привыкли.
— Люди ко всему привыкают. Здесь тоже все было странным, но теперь есть даже что-то родное и уютное. Просто на это нужно время.
— В будущем, которое я вижу, это будет недолго. Ну, жизнь там.
— Почему недолго?
— Я, кажется, не вижу чего-то дальше сделки с Роновой…
«Не видит, потому что там ничего нет? У нас не получится договориться? Или почему?»
— А раньше ты такое будущее видел? Может, мы открываем что-то новое, поэтому пока что тебе и непонятно?
— Я вижу два исхода. Клетка — первый. Ничего — второй.
— Вот как… Значит, готовимся к нашему «ничего»?
«Видимо, это всё-таки будет наш конец».
— Верно, — Венти встаёт с его колен. — Можешь закрыть глаза и посидеть так, пока я не скажу тебе открыть их?
— М? Хорошо, — он слегка растерянно смотрит на Венти, но все же послушно закрывает глаза.
Сяо не открывает глаз, даже когда холодное, неожиданно мягкое прикосновение касается кончика его носа. Поцелуй лёгкий, почти невесомый, но от этого не менее ощутимый — он словно задерживается на коже чуть дольше, чем должен, оставляя после себя странное, тёплое покалывание. Сяо едва заметно замирает, будто это простое действие выбивает его из равновесия сильнее, чем что-либо ещё. В груди что-то тихо сжимается, и на секунду ему хочется открыть глаза сразу, поймать выражение лица Венти, понять, зачем это было… но он не делает этого. Он обещал.
Слышится, как Венти отходит.
Шаги негромкие, почти осторожные, но в тишине комнаты они всё равно различимы. Затем — шорох. Ткань. Крылья. Лёгкое движение, будто что-то перебирают, поднимают, снова опускают. Сяо сидит неподвижно, с прямой спиной, ладони спокойно лежат на коленях, но внутри всё совсем не спокойно. Любопытство медленно, но настойчиво поднимается, цепляется за каждое движение, за каждый звук. Что он делает? Зачем? Почему так долго?
Шорохи не прекращаются.
Наоборот, становятся разнообразнее. Ткань скользит, пуговицы тихо звякают, где-то что-то задевает поверхность — короткий, приглушённый звук. Венти явно занят чем-то, что требует внимания, и это только сильнее подогревает желание открыть глаза. Сяо едва заметно напрягается, пальцы чуть сильнее сжимаются на ткани его одежды, но он упрямо остаётся на месте.
Он не открывает глаз.
Даже когда проходит минута.
И ещё одна.
Время начинает тянуться странно — растягивается, становится вязким. Кажется, что он сидит так уже слишком долго, хотя на деле прошло всего несколько минут. Любопытство смешивается с лёгким беспокойством, с каким-то непонятным предвкушением, которое он не может ни объяснить, ни отогнать.
И вдруг — тишина.
Шорохи прекращаются так же резко, как начались. В комнате снова становится тихо, почти слишком тихо. Сяо прислушивается, невольно задерживая дыхание, словно боится пропустить малейшее движение.
И тогда он слышит шаги.
Снова.
Тихие.
Медленные.
Венти возвращается.
Каждый шаг приближается, и вместе с этим напряжение внутри Сяо становится острее, почти болезненнее. Он не двигается, но чувствует — совсем близко. Почти рядом.
Затем — прикосновение.
Лёгкое касание ложится на его плечо, тёплое, осторожное. Не толкает, не требует — просто сообщает о присутствии.
— Открывай, — тихо звучит голос Венти.
Сяо делает вдох и открывает глаза. Перед ним — Венти. Но на секунду сознание отказывается сразу принять то, что он видит. Потому что это… неправильно. И в то же время — слишком правильно.
Военная форма, знакомая до последней детали, сейчас сидит на Венти странно, почти нелепо, но от этого почему-то только сильнее притягивает взгляд. Штаны натянуты поверх его привычных чулок и шорт, ткань ложится неровно, создавая странный, непривычный силуэт. Рубашка надета задом наперёд — пуговицы застёгнуты как попало, ворот смещён, но это позволяет оставить крылья свободными, не спрятанными. Они выглядывают, чуть приподнятые, словно тоже реагируют на происходящее. Жакет надет правильно, но спущен почти до локтей, будто Венти и не пытался носить его как положено, а лишь накинул, чтобы дополнить образ.
Он стоит прямо перед Сяо.
Смотрит на него.
Молчит, лишь изучая чужую реакцию.
— Ты… — разведчик отвечает с придыханием, не может подобрать слов. Все чувства застыли между грудью и горлом. — …такой красивый.
— Тебе нравится?
— Да. Очень, — он обнял Венти за талию и уткнулся в живот. — Самый-самый красивый, любимый. Мой.
«И все равно он ее надел…»
— Правда нравится? Оно всё висит и выглядит несуразно. А на тебе такое красиво.
— На тебе все выглядит красиво, и моя одежда… Да, мне нравится.
— Не появилось желание снять ее с меня, да? — он усмехнулся и уселся к Сяо на колени. — Я думал, это будет выглядеть «горячо», но это выглядит очень нелепо, и мне теперь стыдно.
— Это выглядит очень мило, но снять ее с тебя мне все еще хочется. Как я могу позволить тебе оставаться в этой одежде, зная, насколько для тебя это неудобно, м? — он осторожно тянет за рукава и скидывает жакет на пол.
— Неудобно. Но я хотел…
— И как тебе в моей форме?
— Тревожно чуть-чуть. Но она пахнет тобой, мне нравится.
— Если бы еще ткань так не царапала тебе кожу. Такой весь нежный и хрупкий.
— Угу… не смотрится на мне совсем. Я бы хотел однажды надеть ее нормально.
— Мне все нравится и так, — Сяо целует его в шею.
— Хочу провести остаток этого последнего «дня» вот так, — он уткнулся носом Сяо в шею.
— Я тебя никуда и не отпущу, — Алатус укладывает юношу спиной на подушки, нависнув сверху. — Останемся с тобой здесь. Вдвоем.
— Всех отправим к Асмодей, а сами останемся тут?
— Я про сейчас, — качает головой. — Оставлять их так будет тревожно.
— Сейчас, да, — он осторожно гладит Сяо по щеке.
— Время итак стоит, но мне все равно тебя мало. Хочется снова и снова ставить его на стоп, лишь бы продлить такие моменты.
— Ты не закончил распаковку, Сяо.
— Слушаюсь.
Ладони ложатся на бедра. Он стягивает с юноши брюки, наконец, освобождая от неприятных ощущений. Сяо склоняет голову и покрывает поцелуями кожу, словно стирает с нее покалывание от ткани формы.
Опускается ниже. Выцеловывает бирюзовый ромб на бедре. Замирает, когда касается губами края чулка, чуть приспустив. Он смотрит вверх на Венти выжидающим взглядом, будто ждет разрешения, проверяет можно ли.
— Сяочка, — Венти тянет к нему руки, — вернись ко мне?
— Я тут, — он приблизился к лицу юноши, уткнувшись в его ладонь.
— Обниматься хочу.
— Рубашку с тебя снимем, м? — Сяо стянул с Венти одежду, откинув ее на кровать. — Так и обниматься мягче будет.
— Да. Она царапает.
— Больше не будет, — он целует юношу в кончик носа и укладывается рядом, мягко приобняв.
***
Комната Лини, Фремине и Кадзухи наполнена странной тишиной — не пустой, а натянутой, как струна. За окном всё тот же снег, тот же свет, который почти не меняется, будто время здесь застряло, зацепилось за что-то и не может двинуться дальше. Они не знают, когда это произойдёт. Не знают, почувствуют ли момент, услышат ли что-то, или всё закончится так же внезапно, как началось. Это ожидание висит в воздухе, давит, но при этом никто не говорит о нём вслух. Лини сидит ближе к краю кровати, чуть подавшись вперёд, опираясь локтями на колени. Его пальцы переплетены, но время от времени он их разжимает и снова сжимает, будто не может найти себе места. Фремине рядом, но чуть в стороне — он устроился тише, почти незаметно, как будто старается занимать как можно меньше пространства. Кадзуха сидит напротив, у окна, боком к ним, но его внимание полностью сосредоточено на братьях. Некоторое время никто не говорит. Тишина не неловкая — просто тяжёлая. — Странно, — первым нарушает её Лини, усмехнувшись, но без привычной лёгкости. — Мы, как мыши, так долго бегали, что-то искали, расследовали, выкручивались… а теперь сидим и ждём. Фремине поднимает на него взгляд, но ничего не отвечает сразу. — Ждём, что нас просто… заберут, — продолжает Лини, уже тише. — Неизвестно кто. Неизвестно куда. Неизвестно когда. Он на секунду закрывает глаза, будто сам не верит в это. — Скажи, ты когда-то думал, что будет вот так? — вдруг спрашивает он, не глядя на брата. Фремине чуть хмурится. — Как… так? Лини пожимает плечами: — Что мы расстанемся с домом? С семьей. С сестрой. С другими детьми приюта. Слова повисают в воздухе. Фремине опускает взгляд, пальцы сжимаются на ткани его одежды. — Я… — он замолкает, подбирая слова. — Я не думал об этом. — И я не думал. Всегда старался думать о хорошем. Ты тоже, да? — Это не так, — тихо отвечает Фремине, но без уверенности. — Я просто… надеялся на лучшее. Всегда. Сестра очень сильная ведь. И ты. Я всегда восхищался вами… — Восхищался? Почему? Фремине долго молчит. Слишком долго. — Говорить об этом как-то смущает. Но вам всегда всё по плечу. Вы очень сильные и… и вообще. Эти слова звучат почти по-детски, и он сам это понимает. Голос становится тише. — А в этом доме я надеялся, что мы вернёмся… к ней. Лини отворачивается. На секунду его лицо меняется — резко, почти болезненно, но он быстро берёт себя в руки. — К ней, — повторяет он тихо. Имя не звучит. Но оно есть между ними. И от этого становится тяжелее. — Она бы разозлилась, если бы увидела нас сейчас, — вдруг говорит Лини, и в голосе снова появляется лёгкость, но она не настоящая. — Сидим, как два потерянных щенка. Фремине слабо улыбается. — Она бы сказала, что мы должны держаться. — Она бы сказала, что мы должны найти выход, — поправляет Лини. — И что любит нас, несмотря ни на что. И что мы должны в первую очередь думать о себе. Он делает паузу, а затем добавляет тише: — И была бы права. Фремине смотрит на него. — Тот мир нас бы не принял. Лини не отвечает сразу. — Да, — наконец соглашается он. — Поэтому вернуться мы не можем. Сколько бы не думал об этом, сразу чувствую вину перед Линетт. Тишина возвращается. Но уже другая. Более тяжёлая. — Ты… скучаешь? — вдруг спрашивает Фремине. Лини улыбается. На этот раз — искренне. И очень тихо. — Глупый вопрос. Фремине опускает голову. — Я просто… — он запинается. — Я боюсь, что забуду ее… их. Лини резко смотрит на него. — Не забудешь. Как минимум, не ее лицо, — смеется. Фремине кивает, но тревога не уходит полностью. И в этот момент вмешивается Кадзуха. Он подаётся чуть вперёд, его голос тихий, но уверенный, словно он не хочет прервать их разговор, а лишь мягко вплетается в него. — Память не привязана к месту, — говорит он. — Она живёт в вас. Где бы вы ни оказались. Они оба переводят на него взгляд. — И даже если дорога изменится, это не значит, что всё, что было, исчезнет, — продолжает самурай спокойно. — Иногда мы просто продолжаем нести это дальше. Лини чуть прищуривается, разглядывая его. — Ты всегда так говоришь. Спокойно и правильно. А что у тебя на душе, Казу? — У меня? — он переспрашивает лишь для того, чтобы потянуть время для раздумий. — Когда только здесь очнулся, мне тоже хотелось вернуться к родным, домой. Но… позже для меня стал появляться новый смысл — вы. Мой новый дом, — Кадзуха осторожно улыбнулся. — Когда я вспомнил то последнее, что было в моем мире, я будто… обрел легкость. Свободу? Странно, наверное, такое слышать, но для меня это ощущается так. — «То последнее» — это то, что тебе некуда возвращаться? — М, — кивнул. — С «той» жизнью для меня… покончено. — И нет ничего, что держало бы? — тихо спросил Фремине. — Родные, друзья…? — Нет. Я уже попрощался с ними. Меня бы не приняли, даже будь у меня возможность вернуться. — А расскажи, какой она была? — Моя семья? Они замечательные люди. Заботливые, добрые. Я всегда чувствовал их любовь. Правда… я единственных ребенок, так что все же ощущаю перед ними вину. — Казу, ты не хочешь рассказывать нам о своей жизни там? — Лини забирается к самураю на спину и обнимает за плечи. — А что именно вы хотите услышать? — Как можно ответить на твой вопрос, если мы о тебе знаем только два предложения. — Разве? — он неловко усмехнулся. — Я рассказывал вам про то, что моя семья занимается ковкой оружия и находится во служении у знатного господина. — А про себя? — Фремине укладывает голову к нему на колени. — Я с ранних лет обучался владению мечом и вместе с тем искусству плавки. Понимать чертежи, учиться делать их самостоятельно… такое. — Это не «про себя», Казу, — ворчит Лини. — Ты никогда не рассказывал, что у тебя на душе было, как это было, почему. Вот об этом я и спрашиваю. — Наверное, потому что я об этом не думал, — он гладит юношу по волосам. — Мне нравилась моя жизнь там, за исключением войн. Меня всю жизнь готовили к этому, фактически обучили ради этого, но… первый бой — страшно. Как бы ни пытался себя успокоить. К этому невозможно привыкнуть, но появляется больше самообладания. — А расскажи про него? — М, — самурай опустил голову, — давно это было… Тогда близ границ моей деревни часто вспыхивали стычки. Небольшие совсем сражения, но оттого и страшнее. В толпе как-то проще забыться, но когда еще до начала боя видишь, как противник приглядывается к тебе, чувствуешь себя загнанным зверьком. Кадзуха неловко усмехнулся, взяв небольшую паузу. Фремине замирает. Он слушает с придыханием, чуть сильнее сжав пальцы на ткани одежды. — Думаю, он тогда понял, что я впервые участвую в бою. Может, потому что не видел раньше, или нашел в моих глазах страх. Тогда я думал, что родители бы расстроились, и как странно было бы умереть в такой теплый солнечный день. — Но ты ведь выжил? Как это было? — Это… Мне казалось, что я оказался в тумане, а под моими ногами раскинулось болото. Тело будто налилось железом. Время вдруг стало таким медленным. Я видел как он шел навстречу мне, отчетливо слышал его приближающиеся шаги, будто мы стоит в храме, а не на поле брани. — А потом? — почти шепотом спрашивает Фремине. — Он нанес удар, я отбил его. И после этого мне ощутилась такая легкость, словно я бы обернулся ветром. В том сражении никто не погиб, да и бились мы недолго. Но я ранил того мужчину в плечо, и больше не встречал. — А расскажи про свой первый труп? — Лини упирается подбородком на его плечо. — Вам правда такое интересно? — Конечно! — Эм… ну, — он отводит взгляд в сторону. — Я долгое время старался не замечать этого. При ранении мечом люди ведь умирают не сразу и даже не всегда, вот. Какое-то время я старался лишь задеть, чтобы люди могли жить дальше, но… Когда я снова так ранил одного из врагов, он не поднялся больше. Его затоптали. Просто сровняли с землей… Если бы я убил сразу, ему не пришлось бы умирать так. Поэтому после этого я старался убивать быстрее… Как будто это было бы не так больно. — Ты хотел бы вернуться к такому «образу жизни»? — Нет. Точно нет. — Почему? — Не хочу… — его голос тихо дрогнул, — видеть столько смертей. И являться их причиной. — А тогда, в твоём мире, тебе твоя жизнь нравилась? — Я не много думал об этом. Нравится или нет, все оставалось бы прежним. — Ты не мог сбежать? — Нет. Так нельзя. — Почему нельзя? — Это неправильно. Я не смог бы себе такое позволить. Если бы сбежал… было бы еще хуже. Да и некуда бежать. — Что могло бы быть хуже? — Мои собственные мысли. Сбежать это непозволительно. Непростительно, стыдно, жалко. — Значит, мы все сейчас поступаем непростительно, непозволительно, стыдно и жалко, да? — Лини улыбается. — Вы сравниваете абсолютно разные вещи, — качает головой. — Здесь мы пытаемся спастись от того, что не имело и право на существование. — А какое твоё самое приятное воспоминание из той жизни? — Сложно что-то выделить, но мне почему-то вспомнился первый меч, который я полностью смог выковать сам. А у вас? — У меня — это тот день, когда Линетт притащила домой котёнка. Помнишь, Фреми? — Помню, — улыбнулся. — Долго он потом к нам приходил. Для меня это книжка, которую вы с Линнет мне подарили. — Правда?! Хотя… ты даже спал с этой книжкой. — Это первый мой подарок, еще и от вас, поэтому, да… — Что-то такое милое говоришь, — Лини широко улыбается. — А я помню, как ты нам с Линетт игрушки сделал и подарил. Одинаковые. — Так Вы оказывается игрушки мастерить умеете. — Что? Нет! Они совсем простые… — Фремине прячет лицо за челкой. — Хотел бы я посмотреть на них, — Кадзуха улыбнулся. «Может, там, куда мы отправимся, будут подходящие материалы, чтобы сделать для них…» — Может, сделаем для всех? Фреми научит нас, и мы сделаем каждому в этом доме, м? — Только об этом подумал, — Фремине осторожно улыбнулся, подняв взгляд на Лини. — Может, тогда этим и займёмся? — А мы успеем? И сможем ли мы забрать их тогда… — Ну, если нет, что в новом месте начнём заново. Нестрашно как будто? Заняться же надо чем-то. — Мне нравится эта идея, — Кадзуха улыбнулся. — Пойдем? — Да. Идем.***
В доме тихо. Напряжение повисло в воздухе. Нервное ожидание нового, неизвестно. Оно пронизывает каждый уголок, прячется в каждой неровной тени, поджидая за поворотом. Время здесь подобно камню. Стоит безмолвно, не поддается движению. В нем нет без ощущения и восприятия. Существует только «сейчас», ни того, что будет, ни того, что было. Никто не понимает, сколько уже прошло. Когда Фурина сообщила о договоре с Пространством? Как давно все разошлись? Но их тела живы. Требуют внимания, отдыха, отчего кажется, что вновь опустилась ночь, погрузив каждого в сон. Ветер трещит за окном. Поднимает старые сухие ветки, беспощадно роняя их в стекло. Снег валит густыми хлопьями — плотно, будто кто-то разлил белой краски на картину. Ставни поскрипывают жалобно, как раненный зверь, пропуская холодный воздух в комнату. Скарамучча поправляет плед, получше укутывая в него Альбедо. Юноша не спит, лишь вслушивается в ровное дыхание медика, любуясь лицом любимого человека. Светлые волосы волнами раскинулись по подушке. Ресницы подрагивают, брови иногда сводятся к переносице, а губы легли в одну тонкую линию. «Такой милый сейчас. Интересно, что ему снится? — Скарамучча приблизился, слегка задев его кончиком носа. — Надеюсь, что-то хорошее». Окно снова скрипнуло. Скарамучча лениво перевел взгляд. На стекле помимо узоров появилось еще несколько плотных комочков снега. Ветер завывает сильнее, настойчивее, будто зовет лично его. «Он опять что-то вспоминает? По любому же что-то грустное. Интересно, он в комнате? По ощущениям, да. Где-то близко». Юноша обернулся. «Я же успею вернуться до того, как нас переместят? Он же будет переживать. Или не-… — пальцы нервно стиснули плед. — Я же буду с Венти. Значит, все будет нормально». Скарамучча приподнимается. Он осторожно целует Альбедо в лоб. Задерживает внимание еще на время, но очередной гулкий грохот за окном вынуждает его уже аккуратно сползти с кровати. «Он же услышит, если я его мысленно позову? — юноша аккуратно вышел из комнаты, прикрыв дверь, и теперь уставился на соседнюю. — Или с ним сейчас Сяо, а я зря тут…» Вдруг что-то слабо сверкнуло бирюзой. Скарамучча повернул голову в ту сторону, откуда, как ему показалось, он увидел свет. Но в коридорах по прежнему не горит ни единой свечи. Лишь тонкое, почти незаметное ощущение чего-то в воздухе. Тихой, почти безмолвной печали. Скарамучча шагнул вперед. Темнота густая, словно ее можно было бы ощутить кожей, но сейчас она не пугает. Юноша идет медленно, будто боится спугнуть саму тишину, половицы не скрипят под его ногами. Он проходит к лестнице, не потому что увидел что-то, а потому что чувствует. Еще одна вспышка осветила дом на мгновение. На лестнице сидит Венти, обняв колени руками. Крылья скрывают его силуэт, но даже так Скарамучча все понимает. Будто сквозь них может разглядеть его хрупкую фигуру. Юноша опускается на ступеньки рядом и заключает Барбатоса в объятия со спины, крепко прижав его к груди. — Ты почему не спишь? — Венти шмыгнул носом. — Людям нужно спать. — К тебе пришел. А ты чего плачешь? Опять что-то больное вспомнилось? — Я… думаю, я вспомнил всё. Полностью всё. Даже то, как рассыпался на кусочки у тебя на руках в мире снов. — А? Настолько?! — он удивленно уставился на Венти. — Ты что наконец-то собрался весь? — Собрался. Но расклеился. — Так это же главное! Это праздновать надо, а не расклеиваться, Венти. Как ощущения? — Приятно быть полностью собой, но неприятно, что столько всего нехорошего я тоже вспомнил. — Что-то еще про маму? — И про маму, и про папу. Всю свою жизнь вспомнил. От начала и до «конца». Даже то, как очнулся тут без памяти, и все что тогда было стёрто. — Ого… Сильно, — Скарамучча уложил голову ему на плечо. — Зато вспомнил. Лучше знать все. Это может помочь в дальнейшем. Хоть и… очень неприятно и больно в моменте. — А ты почему не спишь вообще? — Не спится. У меня со сном всегда были проблемы, так что, да. — Очень зря. Людям надо спать хорошо. — Успею еще выспаться. Вдруг нас как-то криво переместят, и мы потеряемся? Рядом с тобой ожидать этого момента спокойнее. — А доктор? — Бедо спит. Сяо тоже? — Угу. Я обещал, что разбужу его, если что, но не смог. Снова пошел поплакать один. Обманываю Сяо. — Мм, я бы тоже не смог разбудить Альбедо, хотя понимаю, почему Сяо так сказал. — Они же такие милые, когда спят. Такие уязвимые. — Угу. Сразу желание защитить еще сильнее. Укрыть, спрятать, оберегать и заботиться всегда-всегда. — Есть такое, да. Кстати, тебя уже меньше тревожит то, что ты «навязываешься»? — Чуть-чуть? Все равно не понимаю, где грань. Альбедо говорит, что все нормально. На этом и держусь. — Могу тебя понять. Люди сложные. А ты… ты зависим от него, да? — Похоже, что так. А ты от Сяо? — Думаю, да. И он от меня, наверное? Раз согласился на клетку. А ты бы согласился? — М? Если бы Бедо меня так запер? — Да. — …угу, — говорит тише. — Даже если это неправильно. Мне кажется, я согласился бы на что угодно. — Даже если бы он вдруг бил тебя, ты бы терпел и оставался рядом? Скарамучча молча кивнул. — Не могу представить, что он бы так поступил, но… Да, даже так я бы оставался. Ни за что и никогда от него не уйду. Только если он сам меня не прогонит… — Даже если оставаться с ним было бы губительно для тебя, ты бы остался? — Остался… Я говорил, что у меня с головой не все в порядке, аха. Конечно, если бы Сяо внезапно так стал относиться к тебе, я бы весь мозг тебе вынес, что надо уходить. Двойные стандарты. — Звучит как будто неправильно, да? На первом месте у себя должен быть ты, а не кто-то. — Да, но… Я как будто не чувствую себя без него. Как будто моя жизнь встает на стоп. Как будто меня без него и вовсе не существует. Я знаю, что это нездорово. — И он это понимает. Я вижу по нему, что он понимает. — Что у меня с головой проблемы? Аха. Даже если бы я ему не говорил, он бы все равно понял, да? По мне видно. По моей привязанности и зависимости. Не знаю, может, лучше было бы чтобы он не понимал, — Скарамучча прячет лицо в плече Венти. — Главное, чтобы не использовал это никак во вред тебе. Я переживаю за тебя. — Он не станет, — улыбнулся. — А вообще, не за меня переживать надо. Все еще собираешься отдать свою жизнь Ронове? — Мы обсудили это с Сяо. Я обещал, что не буду стирать его память, если что. И, да, ничего другого предложить я не могу. — А без договора с ней, мы не сможем, да? — Думаю, не сможем. — Оставляешь меня, получается? — Не хочу. Я буду надеяться, что до этого не дойдёт. — Пообещай, что вернешься. — Я обещаю сделать все, что в моих силах. И моя смерть — это крайний случай. Если никак иначе не получится. — И не смей стирать ничьи воспоминания. — Обещаю, да. — Вот и хорошо. Я рад, — он прильнул к другу ближе. — Не хочу отсюда уходить. — Во всех вариациях будущего, которые я вижу, у нас нет хорошей концовки. Но ведь будущее не написано, да? Оно на то и будущее, что ещё не наступило. Я сделаю все возможное и невозможное, чтобы остаться со всеми вами. — Мы сами его напишем, — кивает. — Сделаем правильный выбор, и нужное нам «счастливое» будущее появится. — Живу надеждой на это, — улыбнулся. — Я очень рад, что ты у меня есть, Скар. Мой первый и единственный друг. Я очень люблю тебя. — Я тебя тоже очень люблю. Хочу и дальше с тобой болтать вот так обо всем. Важном и неважном. Просто. Сидеть в ночи, зная, что наши спокойно спят, и обсуждать всякое. — Когда у нас все будет хорошо, будем с тобой домохозяйками для наших? — Ахах, давай. Но сначала долгие попытки чему-то научиться. — Я в нас верю. Особенно в тебя. — Эй, я верю в тебя не меньше. В таком деле я без тебя не справлюсь. — У меня даже вкуса нет. — И что? Это не главное. Главное, что ты в это вкладываешь. — Значит, и у тебя не главное! — А у меня что? — Ты тоже всегда говоришь, что невкусное и прочее. Хотя главное ведь, что ты старался. — Это другое! — буркнул. — И вообще. Может, там, куда мы отправимся, будет что-то вкусное для тебя. — Это вряд ли. Точнее, в мире Асмодей, да — будет. А в нашей конечной точке… не уверен. — После мира Асмодей мы куда-то еще? Я думал, там мы и останемся. — М? Конечно, мы куда-то ещё. Мне нужно будет поговорить с ними по поводу вас, а потом… куда-то ещё. Не будет же она вечно нас содержать в одном из своих миров. Смертным там не место. — А у смертных много других миров? Ну, не считая разных времен. Они, наверное, не считаются, если мир то один… — Миров много, да. И во многих есть разные версии каждого смертного. — И наши версии есть в каждом мире? А твоя? Или ты один такой? — Скарамучча прильнул к Венти ближе. — Один. Только смертные. Да, ваши тоже. Ты ведь сам видел тогда в шкафу. — Лучше бы не видел, конечно, — он шумно выдохнул. — Значит, так бы шла игра, если бы тебя не было, да? Когда думаю об этом, понимаю, насколько всем здесь повезло. — Не всем. Некоторые уже не с нами. — Ну… некоторых лучше бы и не было с самого начала. — Если бы их не было с самого начала, кто-то из вас мог умереть. — Тоже верно, — вздыхает. — Значит, все так, как и должно быть. — Да. В этой вариации мира все сложилось так, как нужно, вот мы и разговариваем сейчас. — А, это первая вариация, где мы куда-то переместимся таким составом? — Наверное? Я подобного не видел. — Еще одно подтверждение того, что у нас большие шансы. Наверное, это еще единственная вариация, где ты вспомнил себя всего? Я же говорил, что ты не свернешь с пути, — улыбнулся. — Все равно боюсь. — Я тоже за тебя боюсь, — Скарамучча упирается подбородком на его плечо. — И терять… тоже боюсь. Жаль нельзя оставить все как есть. — А как есть? — Если опускать все неудобные и неприятные моменты, то мы все дружно живем в одном доме. — Справедливо… — Тебе бы хотелось чего-то здесь? Ну, пока мы еще в этом доме. — Погулять? — В лес? К Побольше и кроликам? — Попрощаться с ними. Я не знаю, что с ними будет дальше. — Может, Асмодей могла бы и их перенести в другой мир? Если этот рухнет, они уйдут вместе с миром. — Я бы очень хотел. Их ведь тут немного. — Она свяжется с тобой? Или Фуриной перед тем, как забрать нас. Давай попросим? — Я не знаю, как это будет, но я попрошу, когда откроется вход. — Было бы здорово спасти и их тоже. И прощаться не придется. — Да, попробуем. Они ведь не такие, как вы, так что и сил, наверное, не понадобится много на спасение. — Наверное, они по-настоящему живые, да? Это с нами придется помучаться, аха. — Они не принадлежат миру людей. Я полагаю, они были рождены здесь. Я об этом. — Удивительно насколько такой странный и жестокий мир может быть началом чего-то хорошего. — Без них людям нечего было бы кушать. — Мы могли бы обойтись и без этого. — Это вряд ли. Людям надо кушать мяско. — Без него выжить можно. Но если ты настаиваешь, — Скарамучча легонько куснул юношу за плечо. — «Неможно» выжить! Люди разных эпох по-разному живут. И очень далекие люди без мяска могут загнуться. Я думаю, именно поэтому тут есть животные. А во мне мяска нет… — А из чего ты состоишь? — Я не знаю? Может разрезать и посмотреть? Я от такого не умру. — Но больно то будет? — Я могу потерпеть? — Еще чего! Не смей даже! — Почему? — Потому что нельзя себя резать! — Но ты же резал. — Это другое, — хмыкнул. — Так делать не надо. — Расскажи. — Я это делал, потому что не мог справиться с эмоциями. Но это неправильно. — Сейчас бы ты так не сделал? — Нет. Бедо бы расстроился. Да и причин возвращаться к этому сейчас тоже нет. — А какие причины были тогда? — Моя обида на людей и агрессия на себя, аха? Сложно это выразить. — Ты был обижен на людей? За что? — Да, за всякое. За то, что бросали, издевались, игнорировали, — пожимает плечами. — Люди обычно меня раздражают, и это взаимно. — Ты был обижен на них, поэтому решил порезать себя? Не логичнее ли было резать их? — Ахах, нет. За такое сажают. Это нарушает закон. — Я пошутил. — М, я привыкну к тому, что ты собрался. — Как конструктор? Или в твое время таких игрушек уже нет? — Не-а. «Конструктор» это… — Скарамучча нахмурился. — Какая-то игрушка, которая должна во что-то складываться? — Да. Разные детальки, из которых нужно что-то собрать. — То есть люди добровольно что-то собирали, и им даже за это не платили? Странное. — Почему? Детки так игрались. Развивали моторику рук, логику. У меня такое было. — Ого, даже у тебя?! И тебе нравилось? — Да! А давай когда будем жить в другом мире, ты тоже попробуешь? — Давай! Буду ждать этого. — Сяо и доктор будут приходить с работы, а мы дома собираем конструктор. — А мы работать? Отучиться еще на что-то надо будет. — Я буду делать так, как скажет Сяо. Скажет работать, буду работать, скажет сидеть дома и смотреть за нашими малышами, — он поглаживает себя по животу, — так и буду делать. — Мальчик? Девочка? — Пока что белая субстанция неизвестного содержания. — Понял. Подождем. Может, вообще птичка вылетит. — Прям из меня? — Ну, да. Из животика. — Не из попы? — Ты же ее не ел. Почему оттуда? — В некоторых книгах люди рожают деток попой. — Какие-то неправильные книги. Хотя я не знаю, как этот процесс происходит у ангелов. Может, тебе сначала надо высидеть яйцо? — Точно! Погоди. Я буду вынашивать яйцо. А высиживать его будет Сяо, потому что у Сяо температура тела выше! Логично? — О! Да. Вот так. А у тебя только одно яйцо? — Думаю, два? А у тебя? — М… Думаю, что тоже. — А твои яички доктор будет высиживать? Или ты сам? — Я не знаю. Может, мы сможем меняться? У него только руки часто холодные, но не руками же высиживать. Наверное, мы оба подойдем. — Попой надо высиживать, да, — кивает. — У Сяо попа тёплая. Наверное, у доктора тоже. — Я дико извиняюсь, — звучит голос Альбедо, и оба поднимаю головы на него. — А что у вас тут происходит вообще? Медик стоит здесь уже какое-то время, наблюдая за парнями на полу, и слушая их странный разговор. — Ой, Бедо-Бедо, ты тут. Мы тебя разбудили? Слишком громко разговариваем? — Скарамучча смотрит на него, запрокинув голову. — Нет, я просто проснулся, Вас нет, решил сходить водички попить, выхожу, а Вы тут. Яйца обсуждаете. — А, да. Вот думаем, как вынашивать ребенка или высиживать птичку. Ничего такого. — М, — кивает, усаживаясь рядом. — Я думаю, что всё-таки птичку было бы легче. Роды — процесс весьма сложный и травматичный. Лучше высидеть яичко. — Вот, даже доктор так говорит, — Венти кивает. — Я выношу, а Сяо будет высиживать. А у вас как? — Высиживать точно будет Скар, — серьезно говорит Альбедо. — Я буду содержать нашу семью. — Мне тоже надо будет высидеть птичку? — Скарамучча заглядывает Альбедо в глаза. — Думаете, у меня получится? — А почему нет? Вы и сам как птичка. Вполне получится. Все условия создадим. — Гнездышки будут у нас? — Венти укладывает голову Скарамучче на плечо. — Да. А потом будете срыгивать еду птенчикам в рот. Родительская романтика. — А вы будете нас кормить? Чтобы птенчики высиживались здоровыми. — Буду срыгивать Вам, а Вы предавать птенчикам? — А у нас будет несколько птенчиков? — Конечно. Я хочу минимум трое. Близняшки-братики и младшенькая доченька. Как Вам такой расклад? — Для меня трое звучит много, но если Вы хотите… Я согласен, — кивнул. — Чем больше деток, тем больше частичек Вас, которые я могу ещё любить. — Опять Вы используете этот запрещенный прием, — Скарамучча бубнит. — Какой прием? — Доктор, а ты знал, что некоторые люди рожают попой? Я читал про такое. — А? Исключено. Невозможно. — Мм… А у Сяо попа тёплая, — Венти вздыхает. — Яичкам тепло будет. — У Скара тоже теплая, — соглашается Альбедо. — У Вас так-то тоже. — Притом, что вы все сейчас сидите на холодном полу, — серьезно проговаривает разведчик. Сяо стоит у края лестницы, скрестив руки и нахмурившись. Он наблюдает за ними уже какое-то время, но чем дольше слушал, тем меньше понимал суть этого разговора. — Что у вас вообще здесь происходит? — Не пытайтесь понять, друг мой, — Альбедо качает головой. — Обсуждаем своих будущих птенцов. Присаживайтесь? — Зябликов? — он потирает глаза и присаживается рядом с Венти. — Деток наших, — Барбатос обнимает его под руку. — Наши будущие дети — птенцы? — А кто ещё из яиц вылупляется? — Драконы? — предлагает Альбедо. — М, — Венти кивает, — вам со Скаром пусть будет дракон, а у нас будут птички. Журавлики, может? — Журавлики, да, — Сяо тихо усмехнулся, обняв Венти за талию. — Пускай будут они. — Хочу фиолетового дракончика. — С маленькими крылышками, — соглашается Альбедо. — И большой головой. Будет как игрушечный. — И пузиком таким мягким, — Скарамучча забирается под одежду Альбедо, обнимая его. — И тёплым. — Обязательно! Мягко и тепло. Идеально, — улыбается. — Венти, а дракончики существуют в каких-нибудь мирах? — Да, существуют. Всё существует, Скар. Уверен, что даже мир, в котором Сяо правда яички высиживает, тоже существует. — Сейчас он по сути этим и занят. — … Алатус медленно поворачивает голову. — Скар, — голос звучит строго, будто он отчитывает ребенка. — Про драконов лучше дальше думай. — Так я про них и думаю! Это ты яички высиживаешь. — Господи… — он прячет лицо в плече Венти. — Ничего, Сяочка, там ведь наши будущие детки, — Венти гладит его по плечу. — Так-то по факту, да, — Альбедо понимающе кивает. — И куда я попал? Ладно эти двое. Док, но ты то куда? — О чем ты, Сяо? Мой мозг спит. — Тогда понятно. А как так получилось, что все тут сидят? — Мне не спалось, поэтому я вышел к Венти, потом и Бедо пришел к нам, ну, и ты вот. Поэтому сидит тут. Высиживаем. — А что у вас тут такое? — звучит шепот Лини. Юноша ходил выпить воды. Он прошел по ступенькам, не заметив эту компанию, но, возвращаясь, убедился, что ему на показалось. — Яички высиживаем, — спокойно отвечает Альбедо. — Сяо высиживает, и Скар, — поддакивает Венти. — Можно с вами? — Прошу. Лини усаживается рядом с Альбедо, согнув колени. — А ты кого высиживать будешь? — Я думал, мы тут все яички высиживаем, нет? Или можно еще что-то высиживать? — Ну, у меня дракончик планируется. У Сяо журавлик. — Мм, а у доктора и Венти? — Это наш общий со Скаром дракончик, — сонно бубнит Альбедо, уже устроившись у Скарамуччи на плече. — А у нас с Сяочкой птенцы. А у вас с Фремине и Кадзухой кто будет? Тебе высиживать, Лини. — Мм… Пингвинчик будет. — Пингвинам тоже надо в тепле высиживаться? — Скарамучча слегка нахмурился. — Я не знаю? Если что, можно его не греть? — Пингвины кладут яйца на свои лапки, — говорит Венти, — а сверху накрывают складкой своего животика. Вот так греют. Лини, тебе надо животик побольше. — Мм… может, кимоно подойдет? Надо, чтобы Кадзуха тогда высиживал. — Что простите…? Кадзуха остановился у лестницы, уставившись на остальных. Альбедо и Сяо уже задремали, а Лини, Венти и Скарамучча обернулись на него. — О! Кадзуха, садись к нам, будешь высиживать пингвинчика. — Я надеялся, мне послышалось, — он трет виски. — Так как у нас пара из троих, то я буду руководить, Фреми — вынашивать, а ты, Казу, высиживать, — Лини кивает. — Это уже не пара, а трио. Хорошую позицию ты себе выбрал, — Скарамучча кивнул. — Кхм, может введете в суть разговора? — Кадзуха садится рядом, приобняв Лини. — Обсуждаем своих будущих детей, я так полагаю? — вопросительно говорит Лини. — Да. И выбираем, кто будет вынашивать и рожать попой, а кто — высиживать, — заключает Венти. — … — самурай растерянно смотрит на них. — Интересное место для такой темы. — Это — единственное, что тебя беспокоит, Казу? — Лини роняет смешок. — Раз Вы сидите тут похоже, что Вас остальное не беспокоит. — А что-то не так? — Скарамучча гладит Альбедо по голове. — Я впервые слышу про рожать попой! — Я тоже, — Фурина садится напротив них. — И я заинтересована. — Я в каких-то книгах такое читал, Фокалорс. — Наверное, ты про литературу людей? Они всякое пишут. Там и мужчины рожают, и женщины, и другие. Много разных гендеров. — Мм… наверное? — Венти кивает. — Я не очень помню, да и не сильно понял. Просто почему-то запомнил. — Ты всегда был любопытным и запоминал что-то странное. — Мм, — он надувает щеки. — Они просто не шарят, — успокаивает его Скарамучча. — Не ценители. — Не ценители абсурда? — уточняет у него Кадзуха. — Никакой это не абсурд! Хочу дракончика. — Я думаю, это вполне можно организовать, — Фурина рассматривает Скарамуччу, — но потом этот дракончик изменит свой облик, я думаю. — Серьезно?! А как? — Вид поменяется в соответствии с наиболее подходящим к миру, в котором вы будете жить. — А дракончик как появится? — Берём яичко доктора и помещаем в тебя. Вынашиваешь, а потом «оп», и дракончик. — Расскажу об этом, когда он проснется, — кивнул. «Кажется, господа военные предпочли не вникать в суть, оттого и уснули тут», — Кадзуха мысленно отметил. — На самом деле существует много душ дракончиков, и вытащить кого-то и правда можно, — Фурина улыбнулась. — И ни одно яичко не пострадает. — Мм, наверное, неправильно будет вытаскивать его откуда-то. Среди своих жить ведь лучше? Зачем ему эта другая жизнь. — Есть живые дракончики, они живут. А есть души, они существуют. — Просто души? Они ждут своего перерождения? — Да, но раньше драконов было много, а сейчас — нет, поэтому многие из них не переводятся. Они просто есть. — Они останутся душами в нигде? Это грустно. — Таких душ много. Но они ничего не чувствуют, не знают и даже не осознают себя, так что им не грустно, не волнуйся. — Если они в условном «сне», то уже не так грустно, да. — Госпожа Фурина, а Вы тут как оказались? — Просто гуляла по дому. Ничего особенного. Как и вы, я жду, пока Асмодей себя проявит.***
Пространство Асмодей не имело формы в привычном смысле, но всё же подчинялось ей. Оно тянулось слоями — прозрачными, переливающимися, как тонкие плёнки воды, наложенные друг на друга. Где-то они сходились, образуя подобие пола, где-то расходились, открывая бездонную глубину, в которой не было ни света, ни тьмы — только отсутствие. Здесь не существовало горизонта, не было неба, но над головой всё равно что-то медленно двигалось, словно течение, только направленное не в пространстве, а во времени. Каждое движение отзывалось эхом, но не звуковым — смысловым, как будто само пространство запоминало каждое сказанное слово. В центре этого мира стояла Асмодей. Её фигура казалась одновременно чёткой и расплывчатой, словно границы тела не были закреплены окончательно. Бело-золотые ткани спадали с плеч, не подчиняясь гравитации, а плавно перетекая в воздух, растворяясь в нём. Волосы, длинные, светлые, почти прозрачные, медленно колыхались, будто находились под водой. Лицо оставалось спокойным, но в этой спокойности была усталость — не внешняя, а глубинная, будто сама её сущность истончилась. Глаза светились мягко, но этот свет не был ярким — скорее тусклым отражением того, чем он когда-то был. Она не двигалась. Но пространство вокруг неё — двигалось. И именно в этот момент оно дрогнуло. Сначала едва заметно, как рябь на воде. Затем сильнее — линии, из которых состояла реальность, чуть сместились, наложились друг на друга, и из этого смещения начали проступать две фигуры. Ронова появилась первой. Её присутствие ощущалось ещё до того, как форма окончательно сложилась. Пространство вокруг неё стало плотнее, темнее, будто сжалось. Её облик был резче, строже — тёмные одежды, будто сотканные из самой тени, ложились чёткими линиями, не колыхаясь и не растворяясь, как у Асмодей. Длинные волосы спадали прямыми прядями, почти не двигаясь, а глаза — холодные, неподвижные — сразу нашли Асмодей. Следом проявилась Набериус. Её появление было другим — не сжимающим пространство, а наоборот, растягивающим его. Линии вокруг неё становились мягче, текучее, словно подстраивались. В её облике было больше движения: светлые ткани переливались оттенками, меняясь при каждом повороте, а волосы, собранные лишь частично, свободно ложились на плечи. В её взгляде было внимание — живое, гибкое, в отличие от неподвижной строгости Роновы. Несколько мгновений они просто смотрели друг на друга. Три опоры. Три присутствия, удерживающие то, что ещё держалось. — Ты позвала нас, — первой нарушила тишину Ронова. Её голос был ровным, без интонации, но от этого звучал жёстче. — Это уже говорит о том, что ситуация вышла за пределы допустимого. — Она вышла за пределы ещё раньше, — спокойно произнесла она. — Я лишь подтверждаю это сейчас. Набериус чуть наклонила голову, наблюдая за ней внимательнее. — Ты слабеешь, — заметила она без упрёка, но прямо. — Это чувствуется. Асмодей не отрицала. — Да. Короткий ответ повис в пространстве, и от него линии вокруг словно чуть потускнели. — Тогда тем более странно, что ты решила действовать, — продолжила Ронова. — В твоём состоянии любое вмешательство может нарушить остатки равновесия. — Оно уже нарушено, — ответила Асмодей, чуть повернув голову в её сторону. — Астарот теряет устойчивость. Люди застряли в точке, которая не должна существовать. Ронова не изменилась в лице. — И это не впервые. Набериус перевела взгляд на неё. — Но в этот раз масштаб другой. — Масштаб не имеет значения, если исход один и тот же, — холодно ответила Ронова. — Всё, что выходит за пределы, должно либо стабилизироваться, либо исчезнуть. — Исчезнуть вместе с ними? — тихо уточнила Асмодей. — Если это необходимо для сохранения структуры — да. Тишина, которая последовала за этим, стала плотнее. Набериус нахмурилась: — Ты говоришь о людях, как о переменной. — Они и есть переменная, — без колебаний ответила Ронова. — Мир не держится на них. Он держится на нас. Асмодей закрыла глаза на короткое мгновение, словно собираясь с силами. — Мир держится на равновесии, — произнесла она тише. — А равновесие не существует без жизни внутри него. Ронова сделала шаг вперёд. Пространство под её ногами словно сжалось, уплотнилось. — Ты говоришь так, будто забыла свою роль. Асмодей открыла глаза: — Я помню её лучше, чем ты думаешь. Набериус перевела взгляд с одной на другую, чувствуя нарастающее напряжение. — Что именно ты собираешься сделать? — спросила она. Асмодей не отвела взгляда от Роновы. — Я открою пространство. Обе богини на мгновение замолчали. — Отдельное, — добавила она. — Не связанное напрямую с текущим состоянием Астарот. Ронова резко отреагировала: — Это вмешательство. — Это изоляция, — спокойно возразила Асмодей. — Я не исправляю структуру. Я вывожу из неё тех, кто уже выпал. — И этим ты меняешь ход событий, — голос Роновы стал холоднее. — То, что должно было исчезнуть, сохранится. — Временно, — уточнила Асмодей. — Я не нарушаю итог. Я даю отсрочку. Набериус нахмурилась сильнее. — Ценой чего? Пауза. Короткая. Но в ней уже был ответ. — Ценой себя, — сказала Асмодей. Пространство вокруг дрогнуло. На этот раз заметно. Ронова прищурилась. — Ты понимаешь, что это значит? — Да. — Ты ослабнешь ещё сильнее. — Да. — Астарот уснёт. На этот раз Асмодей не ответила сразу. Но молчание стало согласием. Набериус отвела взгляд, словно обдумывая услышанное. — Это риск, — тихо сказала она. — Если Астарот уйдёт в сон слишком рано, мы можем не удержать… — Мы уже не удерживаем, — перебила её Асмодей. — Разрушение началось, когда она привела смертного в Селестию. Ронова сделала ещё один шаг. — Тогда тем более нет смысла тратить остатки силы на спасение отдельных элементов. — Они не элементы, — впервые в голосе Асмодей прозвучала жёсткость. — Они часть мира. — Заменяемая часть, — отрезала Ронова. Тишина ударила сильнее любого слова. Набериус медленно выдохнула. — Ты уже приняла решение, — сказала она, глядя на Асмодей. Это был не вопрос. Асмодей кивнула. — Да. Ронова остановилась. Несколько секунд она просто смотрела на неё. Холодно. Без одобрения. — Тогда ты берёшь на себя последствия. — Я всегда их беру, — спокойно ответила Асмодей. Пространство вокруг неё снова дрогнуло, на этот раз глубже, как будто само подтверждало сказанное. Набериус опустила взгляд, затем снова подняла. — Я не остановлю тебя, — сказала она. — Но если границы начнут рушиться быстрее… — Я знаю, — тихо ответила Асмодей. Ронова отвернулась. — Это ошибка. — Возможно, — согласилась Асмодей. — Но это мой выбор. Ронова чуть склоняет голову, и в её взгляде появляется холодная, почти насмешливая искра, будто сама мысль о происходящем начинает её забавлять. Пространство вокруг неё слегка сжимается, линии становятся резче, плотнее, словно подстраиваясь под её настроение. — Выбираешь людей? — произносит она неторопливо, растягивая слова. — Может, ты тоже влюбилась в кого-то, Асмодей? Асмодей не отвечает сразу. Она не двигается, но в её молчании нет ни смущения, ни раздражения — только усталое, ровное принятие сказанного, как будто подобные слова не способны задеть её в принципе. — Выбираю справедливость, — спокойно отвечает она, и голос её остаётся тихим, но твёрдым. — Кстати, Ронова, будь готова. Барбатос придёт к тебе. Он уже ищет способ спасти их. Та усмехается, но в этой усмешке нет тепла — только сухая, почти безразличная оценка. — Сделка со смертью? — она чуть приподнимает подбородок. — Бессмысленно. Асмодей переводит взгляд в сторону, на мгновение прислушивается к чему-то, недоступному остальным, а затем снова смотрит прямо. — Я надеюсь, вы сможете присмотреть за всем, — говорит она тише. — Когда мы с Астарот погрузимся в сон. На этот раз пауза тянется дольше. Даже пространство вокруг будто на мгновение замирает, словно само прислушивается к этим словам. Ронова отвечает первой. — Преемника себе сначала найди. В её голосе нет ни поддержки, ни открытого отказа — только сухая констатация, как будто это единственное, что имеет значение. Асмодей чуть склоняет голову, и в её взгляде впервые появляется что-то, похожее на слабую тень уверенности. — Думаю, Фокалорс не будет против помочь мне в этом. Набериус слегка приподнимает бровь, в её взгляде мелькает интерес, почти живой, в отличие от холодной отрешённости Роновы. Она наблюдает за разговором, не вмешиваясь, но явно не оставаясь равнодушной. Ронова же переводит взгляд на неё, и в этом движении появляется лёгкое раздражение. — Набериус, — её голос становится чуть резче, — ты так и будешь молчать, пока эта… — она делает короткую паузу, будто подбирая слово, — суицидница собирается рушить всё, что и так работает? Тень не отвечает сразу. Она медленно проводит пальцами по воздуху, и пространство под её рукой мягко колышется, словно вода, реагируя на прикосновение. Затем она переводит взгляд обратно на Асмодей, изучая её чуть внимательнее, чем раньше. — А что я? — наконец произносит она спокойно. — Наблюдать за этим интересно. Она делает шаг вперёд, и линии мира вокруг неё становятся чуть мягче, текучее. — Жизнь в целом — штука интересная. Её губы едва заметно изгибаются в улыбке, но в ней нет ни насмешки, ни сочувствия — только искренний, почти исследовательский интерес. Асмодей смотрит на неё несколько секунд, словно пытаясь понять, на чьей стороне она в действительности, но затем отворачивается. Возможно, ответ не имеет значения. Ронова тихо выдыхает, и это больше похоже на знак завершения разговора, чем на проявление эмоций. — Тогда делай, что решила, — холодно говорит она. — Но не жди, что мы будем исправлять последствия. — Я и не жду, — отвечает Асмодей. И в этот момент пространство дрожит снова — уже не как отголосок разговора, а как подчинение её воле. Линии реальности, до этого текучие и свободные, начинают стягиваться, сходиться к одной точке, словно сами ищут центр, вокруг которого смогут удержаться. Асмодей поднимает ладонь медленно, без резкости, и в этом движении чувствуется напряжение — не внешнее, а внутреннее, как будто сама её сущность собирает последние силы, чтобы удержать форму того, что ещё не стало миром. Сначала появляется свет. Он слабый, почти прозрачный, словно отражение на поверхности воды, но постепенно становится плотнее. Линии проступают внутри него — тонкие, выверенные, сходящиеся под точными углами. Они не рисуются, а складываются сами, подчиняясь законам, которые существуют глубже привычной реальности. Форма постепенно закрепляется, грани становятся чётче, и в её ладони возникает куб — небольшой, замкнутый, идеально ровный. Но внутри него — не пустота. Свет уходит вглубь, расширяется, ломает собственные границы. Пространство в кубе не подчиняется его размеру — оно разворачивается, растягивается, как будто в нём пытается уместиться нечто большее, чем он способен вместить. Там уже есть глубина. Там уже есть направление. Там начинает рождаться мир. А затем — происходит сдвиг. Не здесь. Внутри. Куб на мгновение темнеет, как будто принимает в себя нечто извне, и поверхность его граней идёт рябью. Пространство внутри него резко расширяется, словно разрывая прежние ограничения, и в этом разрыве начинают проявляться фигуры. Сначала — смутно. Силуэты, не до конца собранные, как отражения в воде, которые ещё не успели обрести чёткость. Они появляются не из точки, не из двери — просто возникают внутри этого пространства, как будто были вытянуты из другой реальности и перенесены сюда без перехода. Дом. Комната. Они. Сяо, Венти, Скарамучча, Альбедо… и остальные. Фигуры постепенно обретают форму, плотность, вес. Пол под их ногами проявляется позже, чем они сами, словно пространство торопится догнать их появление, не успевая выстроиться заранее. Стены поднимаются из пустоты, линии складываются в знакомые очертания — но это лишь отражение, воспроизведение того, что они знали. Не настоящий дом, а его проекция, созданная по памяти, по отпечатку. Они оказываются внутри раньше, чем мир успевает окончательно оформиться. И на короткий миг всё замирает. Асмодей смотрит на куб, не отрывая взгляда. В её глазах нет удивления — только напряжённая сосредоточенность. Она чувствует, как пространство внутри начинает жить отдельно, как связь с ним становится тоньше с каждой секундой. — Перенос завершён, — тихо произносит она, и голос её звучит слабее, чем прежде. Набериус подходит ближе, внимательно всматриваясь в грани. Свет отражается в её глазах, и теперь внутри куба уже можно различить больше: движение, фигуры, очертания дома, который ещё до конца не стабилен. — Они даже не почувствовали переход, — отмечает она. — Просто… оказались там. — Так и должно быть, — отвечает Асмодей. — Иначе структура не удержалась бы. Ронова наблюдает со стороны, не приближаясь. Её взгляд холоден и неподвижен, как всегда. — Ты вырвала их из её мира, — говорит она. — Они должны были исчезнуть вместе с ней. Асмодей не смотрит на неё. Её внимание полностью сосредоточено на кубе. — Теперь — нет. Куб в её ладони пульсирует. Ритм становится глубже, тяжелее, словно внутри него запускается что-то самостоятельное. Пространство там стабилизируется, но не полностью — оно всё ещё ищет форму, подстраивается, выравнивается. Внутри уже видно, как они начинают двигаться. Оглядываются. Пытаются понять. Но не видят границ. Не видят, что их мир теперь помещается в её ладони. Асмодей медленно сжимает пальцы чуть сильнее, удерживая структуру. На секунду её рука дрожит — едва заметно, но этого достаточно, чтобы грани куба вспыхнули ярче, словно отвечая на нестабильность. — Связь замыкается, — тихо говорит она. Набериус прищуривается, наблюдая за процессом. — Ещё немного — и ты потеряешь к ним доступ. — Да. Ронова делает шаг вперёд, впервые приближаясь ближе. — Ты оставляешь их там без контроля, — произносит она. — Без разрушения, — спокойно отвечает Асмодей. На этот раз в её голосе звучит слабость. Пространство вокруг откликается — линии начинают дрожать сильнее, глубже, словно сама основа под ними становится менее устойчивой. Куб в её ладони светится ярче. Слишком ярко. Пульсация ускоряется. Он больше не принадлежит ей полностью. Он существует. Сам по себе. Асмодей смотрит на него ещё несколько секунд. А затем медленно опускает руку. И связь начинает исчезать. — И что теперь? — Ронова скрещивает руки на груди. — Ладно тебе ворчать, — Набериус улыбается. — Тебе ведь услугу сделали. — Мне? — Или на самом деле тебя не заботит то, что Астарот ворует души прямо у тебя из-под носа, м? — … — Или, может, ты ей помогаешь, и поэтому «не замечала», как веками некоторые души просто исчезали в желудке её смертного? — Ты за своими-то душами следи, — холодно ответила Ронова. — А что я? Я ведь Жизнь. Создала душу, и в добрый путь. Зачем мне следить за ними? Даже если все в этом доме оказались бы созданными мной, меня это не касается.
