Тьма вызывает по имени

День выдался тихим, почти обманчиво спокойным. Солнце медленно клонилось к закату, отбрасывая длинные золотые тени, которые переплетались на полу, словно невидимые нити, связывая двоих — сидящих рядом, молчаливых, но неразделимых. Се Лянь склонился над свитками, медленно ведя пальцами по древним символам. Свет заходящего солнца мягко касался его плеч, вырисовывая линии усталости, сплетённые с непоколебимой решимостью. Рядом, чуть позади, Хуа Чэн сидел на краю кровати, оперешись на руки и наблюдая за ним с тихим вниманием, в котором тепла было больше, чем слов. Внезапно лёгкий стук в дверь прервал эту иллюзию покоя — осторожный, будто гость боялся нарушить тишину. Хуа Чэн поднял взгляд и спокойно произнёс: — Входите. Дверь скрипнула и приоткрылась. В комнату заглянул Инь Юй. Его взгляд был напряжён, губы сжаты в тонкую линию. Он сделал шаг вперёд и поклонился, прежде чем заговорить: — Господин, новости не самые приятные, — произнёс он сдержанно, но каждое слово дрожало, будто внутри него сражались долг и страх. Хуа Чэн чуть приподнял бровь, а в глазах на миг мелькнула тень. — Говори, — сказал он ровно. — Мы нашли одно место… — Инь Юй сделал шаг ближе. — Всё было усеяно трупами. Тишина опустилась мгновенно, густая и давящая. Даже дыхание Се Ляня, едва слышное мгновение назад, будто застыло в воздухе. Запах лилий стал резче, солнечный свет — холоднее, как будто и он понял, что мир вокруг вдруг потускнел. — Трупами? — переспросил Хуа Чэн. Голос его оставался ровным, но в нём прозвучала сталь, от которой у Инь Юя по коже пробежал холодок. — Да, — коротко кивнул тот. — Люди из клана Ши. И… несколько наших. Хуа Чэн медленно поднялся. Движение было тихим, но в нём чувствовалась мощь, словно сама тень подчинилась его воле. — Где это произошло? — На границе долины, — ответил Инь Юй. — Следы ведут к ущелью Цикламен. Мы не решились идти дальше без вас. Там витает тьма… странная, чужая, не похожая ни на одну, что мы встречали прежде. Се Лянь поднял взгляд. В его глазах вспыхнула тревога, острое беспокойство, режущее тишину, как лезвие. Он сжал пальцы, пока костяшки не побелели, и медленно повернулся к Хуа Чэну. Их взгляды встретились — чистые, прямые, как две пересекающиеся линии судьбы. Один взгляд. Один вдох. И будто весь мир исчез. — Мы должны идти, — тихо, но твёрдо сказал Се Лянь. — Если пострадают простые люди — я не могу стоять в стороне. Хуа Чэн на мгновение замер. Его взгляд стал глубже, холоднее, будто он пытался прочитать саму душу охотника. — А-Лянь, ты ещё не восстановился, — произнёс он ровно, с оттенком недовольства. — Рана всё ещё не зажила. — И всё же, — ответил Се Лянь, — если за этим стоит Цзюнь У, я должен увидеть это своими глазами. Хуа Чэн глубоко вдохнул и коротко кивнул. — Тогда я иду с тобой. Он шагнул ближе. Их руки почти коснулись — жест простой, но полный немого обещания: идти до конца, защищать, не отпускать. Се Лянь перевёл взгляд на разбросанные свитки, потом — на дверь, через которую вышел Инь Юй. — Через час выдвигаемся, — тихо произнёс Хуа Чэн. — Я хочу знать, с чем мы имеем дело. Инь Юй поклонился и вышел, оставив за собой лёгкий шорох шагов. Под нос он что-то бормотал — цепочку проклятий и жалоб, перемежающихся саркастическими вздохами. Чаще всего доставалось, конечно, Хуа Чэну и Се Ляню. Особенно Се Ляню — хоть и с шутливой интонацией, но факт оставался фактом: с его появлением в особняке Хуа Чэна так сразу же начались сражения по всей стране между охотниками и вампирами. Теперь ночи были беспокойными и опасноми для простых людей. Он шёл по коридору, направляясь к главной горничной, продолжая ворчать себе под нос — словно актёр, репетирующего роль перед выступлением. — Ах, эти двое… голубки хреновы, — пробормотал он. — Один может спокойно пить чай, пока мир горит, а второй… второй заставит чайник закипеть просто взглядом, и тот закипит от страха! Он фыркнул, оглянулся — нет ли свидетелей его выступления, — и продолжил с пафосом, достойным сцены театра: — Если бы я был сценаристом, я бы написал про них трагикомедию с элементами апокалипсиса! Чёрти они, а не союзники. Ещё немного — и я сам начну молиться о покое. Главная горничная стояла у дверей, с трудом сдерживая улыбку, пока Инь Юй продолжал размахивать руками, как дирижёр перед оркестром хаоса. Он кивнул самому себе, как будто принял важное решение, и прошёл мимо, не переставая бурчать: — А ведь предупреждали… голубки — это беда. Милая, крылатая, но беда!