Диагноз: наследник.

В уютном кабинете, где солнечный свет мягко проникал сквозь жалюзи, заливая рабочий стол золотистым сиянием, сидел Ким Сокджин. Воздух был наполнен лёгким, бодрящим ароматом кофе, который, казалось, витал вокруг него, смешиваясь с едва уловимым запахом бумаги и тонким, характерным для медицинских учреждений ароматом дезинфекции — но здесь он был скорее фоном, нежели доминантой. Сокджин, в своей безупречно белой рубашке, рукава которой были аккуратно закатаны до локтей, словно готовился к долгому погружению в мир чужих историй, слегка откинулся на спинке своего удобного кресла. Его тёмные волосы, обычно уложенные с лёгкой небрежностью, сейчас чуть растрепались, выдавая сосредоточенность. На переносице покоились тонкие очки в стальной оправе, придающие ему вид человека глубокомысленного и внимательного. Он не просто читал — он впитывал каждое слово, каждую цифру, каждую пометку на картах пациентов, что стопкой лежали перед ним. Его пальцы, длинные и изящные, время от времени легко касались страниц, словно он пытался уловить нечто большее, чем просто буквы — тонкую нить человеческих судеб. Взгляд доктора Кима, обычно такой тёплый и ласковый, сейчас был проницательным и серьёзным. Он рассматривал анамнезы, диагнозы, схемы лечения, и в его глазах, казалось, отражались не только медицинские данные, но и надежды, тревоги, и борьба каждого человека, чья история была зафиксирована на этих листах. Иногда он задумчиво прикусывал уголок губы, или его брови слегка сводились, когда он натыкался на особо сложный случай. Казалось, он не просто врач, читающий данные, а скульптор, пытающийся по мельчайшим деталям воссоздать полную картину человеческого состояния. Рядом с ним, на краю стола, стояла чашка с остывающим кофе, но он, кажется, совершенно забыл о ней, полностью поглощенный своей работой. Тишина кабинета, нарушаемая лишь редким шорохом переворачиваемых страниц и негромким, равномерным тиканьем настенных часов, была внезапно и резко нарушена. Без единого стука, без предупреждения, дверь распахнулась с лёгким, но отчётливым щелчком. Сокджин вздрогнул. Его голова резко поднялась, и взгляд, до этого прикованный к медицинским записям, теперь был устремлен к распахнутому проёму. На мгновение в его глазах промелькнуло удивление, смешанное с лёгким раздражением от столь бесцеремонного вторжения в его мир. В дверном проёме, словно мощный поток воздуха, ворвался Ким Намджун. Его высокая, крепкая фигура заполнила собой пространство. Намджун, альфа во всем своём великолепии, излучал сильное, уверенное присутствие, которое мгновенно наполнило кабинет. От него исходил терпкий, но притягательный аромат, запах хвои, который контрастировал с мягким кофейным ароматом, царившим здесь до его появления. Его взгляд, прямой и пронзительный, мгновенно сфокусировался на Сокджине. На губах Намджуна уже играла лёгкая, хитрая полуулыбка, которая предвещала что-то не совсем обычное. Он не спешил говорить, просто стоял, опираясь одной рукой о дверной косяк, его силуэт слегка подсвечивался из-за спины. Было ясно, что он не просто пришёл, а буквально ворвался, нарушив привычный ход вещей, и, кажется, ничуть об этом не жалел. Сокджин, всё ещё держа в руках очередную карту пациента, смотрел на Намджуна, и в его взгляде читалась смесь недоумения и предвкушения — ведь он прекрасно знал, что за столь неожиданным появлением Намджуна всегда следовало нечто интересное. Он медленно выдохнул, и этот выдох сопровождался едва слышным, но вполне отчетливым фырканьем — словно возмущённый кот, чью дремоту прервали слишком внезапно. Его губы, обычно изогнутые в мягкой полуулыбке или поджатые в задумчивости, теперь были слегка искажены в недовольной гримасе. Сокджин выпрямился в кресле, его поза стала чуть более напряжённой. Руки, которые ещё минуту назад так деликатно касались страниц, теперь лежали на столе, скрещённые перед собой, выражая некое отстранение. Он не повышал голоса, но каждое слово, произнесённое им, было словно отточено, не оставляя сомнений в его настроении. — Намджун, — произнёс он, и в его голосе, обычно таком мелодичном, проскользнула стальная нотка. Он сделал короткую паузу, словно давая альфе шанс объяснить своё появление, но Намджун лишь слегка склонил голову, его глаза весело блестели. Сокджин не стал ждать. Его взгляд пронзительно смотрел на Намджуна, требуя ответа. — Зачем пришёл? — вопрос прозвучал не столько как вопрос, сколько как требование. В нём не было и намёка на любезность. Каждое слово было чётким и ёмким, лишённым лишних деталей, словно доктор хотел как можно скорее вернуться к прерванной работе. Его брови были слегка сведены, а уголки губ опущены, ясно давая понять, что это вторжение было совершенно некстати. Он ждал объяснений, и его терпение, казалось, было на исходе. В ответ на неприкрытое раздражение Сокджина, Намджун лишь усмехнулся. Эта усмешка была не извиняющейся, а скорее озорной, даже чуть вызывающей, словно он наслаждался произведенным эффектом. Он не стал ждать приглашения или разрешения. С лёгкой, почти кошачьей грацией, которая удивительно контрастировала с его внушительной фигурой, Намджун сделал пару шагов вперёд, обошёл стол, и, небрежно отодвинув ногой ближайший к Сокджину гостевой стул, бесцеремонно опустился на него. Стул, казалось, слегка скрипнул под его весом, но Намджун не обратил на это внимания. Он развалился в нём, небрежно закинув одну ногу на другую, а локоть свободной руки положил на спинку, поворачиваясь к Сокджину почти боком. От него мгновенно повеяло еще сильнее тем самым терпким запахом хвои, который теперь наполнил кабинет, полностью перебивая остатки кофейного аромата. Казалось, он принёс с собой кусочек дикой природы, беззастенчиво вклиниваясь в упорядоченный мир доктора. В его глазах плясали весёлые огоньки, словно он предвкушал забавную игру. Сокджин, который всё ещё сидел прямо, словно струна, наблюдал за этой беспардонной манерой, и его недовольство, казалось, углублялось. Намджун, склонив голову набок, с самым невинным видом, какой только мог принять его мужественный облик, хмыкнул. Этот звук был низким и глубоким, почти мурлыкающим, и, казалось, выражал полнейшее удовлетворение ситуацией. Затем, словно это было самым очевидным ответом на вопрос Сокджина, он произнёс, растягивая слова, будто смакуя каждую букву: — Соскучился. Пауза повисла в воздухе, и в ней чувствовалась некая ехидная игривость. Он выдержал взгляд Сокджина, ничуть не смущаясь. Затем, слегка подавшись вперёд, Намджун продолжил, его голос звучал мягко, но с оттенком абсолютной уверенности, не допускающей возражений: — Пришел поболтать. И всё. Никаких извинений за вторжение, никакого объяснения своей бесцеремонности. Только этот простой, прямой, и абсолютно непринужденный ответ. Он сидел, облокотившись на спинку стула, и его взгляд, полный наглости, не отрывался от Сокджина, словно он бросал немой вызов: «Ну, и что ты теперь скажешь?» Признание Намджуна о «скуке» и желании «поболтать», произнесённое с такой обезоруживающей небрежностью, вызвало у Сокджина лишь более глубокий вздох. Его глаза сузились, и он медленно, почти с театральной паузой, перевёл взгляд с наглой фигуры Намджуна на стопку медицинских карт, словно говоря: «Видишь? У меня тут дела поважнее твоих забав.» Потом, так же медленно, он вновь посмотрел на Намджуна. В его взгляде теперь не было ни тени прежнего раздражения, лишь утомлённая, но непоколебимая решимость положить конец этой игре. Он выпрямился ещё больше, словно подчёркивая своё положение и требуя уважения к своему времени и пространству. — Намджун, — произнёс Сокджин, и в его голосе теперь не было ни капли прежнего фырканья или недовольства. Вместо этого он звучал абсолютно ровно, почти монотонно, но именно эта ровность придавала его словам невероятную силу и безапелляционность. Это был голос человека, который устал от отговорок и желал перейти к сути. Его взгляд, прямой и пронзительный, ни на секунду не отрывался от Намджуна. Казалось, он пытался прочитать в его глазах истинную причину появления. Сокджин слегка склонил голову набок, давая понять, что ожидает ответа, и что этот ответ должен быть конкретным. — Дурью не майся. Говори по факту, зачем пришёл. Это было окончательное требование. Никаких больше шуток, никаких «соскучился» или «поболтать». Сокджин ясно дал понять, что его терпение исчерпано, и он ждёт серьёзного, конкретного объяснения. Он вновь слегка кивнул в сторону стопки карт, словно подчёркивая неотложность своих дел, и ждал, сложив руки на груди. Намджун, привыкший к более мягкому обращению или хотя бы к толике снисходительности, на прямое и безапелляционное требование Сокджина лишь недовольно закатил глаза. Это движение было почти незаметным, но выразило всю полноту его слегка уязвлённой гордости. Он откинулся на спинку стула, его крепкие плечи слегка опустились, словно признавая поражение в этой маленькой словесной схватке. Улыбка исчезла с его губ, сменяясь лёгкой, почти незаметной нахмуренностью. — Ты ничуть не изменился, Джин, — пробормотал Намджун, и в его голосе прозвучала лёгкая обида, смешанная с какой-то скрытой нежностью. Это было сказано скорее себе под нос, чем Сокджину, но тот, конечно, всё услышал. В этой фразе читалось и давнее знакомство, и глубокое понимание характера Сокджина, который, несмотря на всю свою внешнюю мягкость, мог быть невероятно непреклонным. Он сделал короткую паузу, словно собираясь с мыслями или просто наслаждаясь моментом, прежде чем окончательно отказаться от своей игривой манеры. Намджун медленно выпрямился, его поза стала чуть более серьёзной, и взгляд, до этого такой лёгкий, теперь сфокусировался на доктора Кима с новым, более целенаправленным выражением. Его локоть больше не лежал небрежно на спинке стула, а руки свободно покоились на коленях. И вот, наконец, он перешёл к сути. Голос мужчины стал ниже, чуть более деловым, но в нём всё ещё слышалась мягкость, которую он, кажется, не мог полностью скрыть, говоря с Сокджином. — Ладно, перейдём к делу, — начал он, и в этой фразе чувствовалось явное нежелание признавать, что его заставили отказаться от своего первоначального плана. Он сделал небольшой вдох, словно готовясь к чему-то важному. — Меня прислал Чонгук, — сказал Намджун, и в его голосе прозвучало некое сожаление, будто он предпочел бы прийти по своей собственной инициативе, а не по чьему-то поручению. Он выдержал короткую паузу, позволяя имени босса повиснуть в воздухе. — Чтобы разузнать о его просьбе к тебе. Эти слова, наконец, прозвучали, чёткие и конкретные. Больше никаких шуток, никакого дурачества. Намджун передал сообщение, и теперь взгляд его ожидал реакции Сокджина. Услышав имя Чонгука и, наконец, истинную причину визита Намджуна, напряжение, которое до этого сковывало доктора, слегка спало. Он медленно выдохнул, и этот выдох был долгим, почти неслышным, но в нём читалась смесь облегчения и некой обречённости. Словно он ждал этого разговора и вот, наконец, момент настал. Он поправил очки на переносице, задумчиво пробегая взглядом по лежащим перед ним картам пациентов, но теперь это было скорее машинальное движение. Его глаза, прежде такие настороженные, теперь смотрели куда-то вдаль, словно он видел сквозь стены кабинета. Уголки его губ чуть опустились, выдавая скрытое беспокойство, но решимость в его взгляде не ослабевала. — Ясно, — произнёс Сокджин, и в его голосе теперь не было ни раздражения, ни прежней сухости. Он звучал спокойно, почти устало, но с нотками глубокой сосредоточенности. Он посмотрел на Намджуна, который всё ещё сидел развалившись на стуле, и в его взгляде читалось некое понимание — и Намджун, и Чонгук прекрасно знали, что такое «просьба» от Чонгука всегда несёт в себе определённые сложности. Сокджин слегка покачал головой, будто отгоняя невидимые мысли, и затем, подавшись немного вперёд, словно желая поделиться чем-то важным и конфиденциальным, заговорил тише, его голос стал почти заговорщицким. — У меня есть план, как сделать всё по-тихому, — он подчеркнул каждое слово, давая понять, что секретность является первостепенной задачей. Его взгляд скользнул по двери, словно проверяя, не подслушивает ли кто. — И быстро. Он добавил это слово с такой уверенностью, что оно прозвучало как обещание. Сокджин вновь слегка подался вперёд, его глаза были полны решимости. — Чтобы никто ничего не узнал. Последняя фраза была произнесена с особой серьёзностью, почти шёпотом, но её значимость была очевидна. Сокджин ждал реакции Намджуна, его взгляд был прикован к альфе, словно он искал в нём одобрения или понимания. Он не просто говорил о плане — он предлагал решение, которое, по всей видимости, было сложным, но тщательно проработанным. Слова доктора о наличии тщательно разработанного плана, произнесённые с такой решительностью и уверенностью, наконец-то стерли остатки наигранной небрежности с лица Намджуна. Услышав о «по-тихому и быстро», его глаза вспыхнули нескрываемым интересом. Напряжение в его широких плечах, которое появилось после упреков Сокджина, полностью исчезло. Он медленно выпрямился на стуле, подавшись немного вперёд, и на его губах расцвела широкая, искренняя улыбка. Это была не та озорная ухмылка, с которой он ворвался в кабинет, и не та, что мелькнула при упоминании «соскучился». Эта улыбка была тёплой, глубокой, полной неподдельного восхищения и доверия. Она осветила его лицо, и морщинки в уголках глаз разгладились, выдавая истинное облегчение. От него снова потянуло тем самым знакомым запахом хвои, но теперь он был мягче, успокаивающим. Намджун посмотрел на Сокджина, и в его взгляде читалось не только облегчение, но и глубокая, многолетняя уверенность в способностях своего бывшего парня. Он даже слегка покачал головой, словно поражаясь его предприимчивости, но это было скорее выражением восторга. — Я и не сомневался, Джин, — произнёс Намджун, и его голос был низким, бархатистым, наполненным непоколебимой верой. В нём не было ни тени иронии, лишь чистое признание. Он сделал короткую паузу, позволяя своим словам проникнуть в сознание Сокджина, а затем добавил, чуть склонив голову набок, словно поощряя его продолжать: — Ты такой умный. И я никогда не сомневался в твоих талантах. Последние слова были сказаны с особой интонацией, подчёркивающей не только профессиональные способности Сокджина, но и его острый ум, смекалку и способность находить выход из самых запутанных ситуаций. Намджун теперь всем своим видом показывал, что полностью доверяет Джину и готов внимательно слушать его план. Его улыбка не исчезала, она оставалась на лице, предвкушая подробности того, что Сокджин собирался предпринять. — Ну так что же ты придумал, Джин? — спросил Намджун, и в его голосе звучала неподдельная заинтересованность. Он слегка наклонил голову, всем своим видом показывая, что он — само внимание. От него исходила волна спокойного, но требовательного любопытства, словно он был готов поглотить каждое слово. Доктор Ким, однако, не спешил делиться деталями. Он слегка прищурился, глядя на альфу. В его взгляде промелькнула ирония, смешанная с лёгким намёком на всё ещё присутствующее раздражение от раннего вторжения. Он медленно откинулся на спинку кресла, сложив руки на груди, словно возводя невидимый барьер. И затем, совершенно неожиданно для Намджуна, Сокджин фыркнул. Этот звук был едва слышным, но очень выразительным — короткий, пренебрежительный выдох, который выражал полное несогласие и даже некий вызов. Это было похоже на фырканье уставшего, но очень умного жеребца, которому надоели глупые вопросы. — Тебе? — произнес Сокджин, растягивая это слово с непередаваемым сарказмом. Его бровь поползла вверх, а уголки губ чуть скривились в усмешке, которая скорее напоминала гримасу. Он сделал драматическую паузу, позволяя Намджуну прочувствовать всю глубину его недовольства и одновременно скрытой насмешки. — Не расскажу. Последние слова прозвучали твёрдо, без всяких колебаний. В них не было места для споров или уговоров. Это был категорический отказ, произнесённый с такой уверенностью, что Намджун на мгновение потерял дар речи. Сокджин смотрел на него с вызовом, словно говоря: «Я знаю, что ты здесь только как посланник, а не как доверенное лицо для такой тонкой информации. Отказ Сокджина был встречен Намджуном с лёгким недоумением. Он моргнул, его улыбка слегка померкла, а брови вопросительно сошлись. Казалось, он не ожидал такой прямой и категоричной реакции. Но Джин был настроен решительно. Сокджин наблюдал за выражением лица Намджуна, и в его глазах читалось, что терпение его окончательно иссякло. Он выпрямился в кресле, его поза стала абсолютно жёсткой, словно он превратился в неприступную скалу. В его взгляде теперь не было ни насмешки, ни усталости — только холодная, стальная решимость положить конец этому визиту. Он медленно опустил руки со скрещенной позы, и его пальцы легко, но твёрдо легли на поверхность стола, словно готовясь к чему-то. — Я больше не хочу с тобой разговаривать, Намджун, — произнёс Сокджин. Его голос, который ещё минуту назад был полон сарказма, теперь стал низким и опасным, как предупреждающий рокот. В нём не было места для споров или уговоров. Это было окончательное заявление, точка в их диалоге. Он сделал короткую, но напряжённую паузу, позволяя своим словам повиснуть в воздухе, и пристально, пронзительно посмотрел прямо в глаза Намджуну. В этом взгляде читалось не просто раздражение, а откровенное требование немедленно покинуть его личное пространство и вернуться к важной работе. Затем, словно подводя черту под всем разговором, Сокджин сделал небольшое движение головой в сторону двери, его взгляд оставался непоколебимым, и добавил, его голос стал ещё холоднее и категоричнее: — Катись куда подальше с моего кабинета. Последняя фраза прозвучала как приказ, не терпящий возражений. В ней не было и намёка на мягкость. Сокджин не повышал голоса, но каждое слово било, как молот. Он ждал, его поза была напряжена, выражая полную готовность к тому, чтобы Намджун наконец-то подчинился и исчез, вернув в кабинет столь желанную тишину и возможность вернуться к пациентам. Слова Сокджина, прозвучавшие как ледяной приговор, мгновенно стёрли остатки весёлости с лица Намджуна. Улыбка, которая до этого момента озаряла его, исчезла без следа, сменившись резким, почти болезненным выражением. Его челюсти сжались, и глаза, ранее наполненные игривым светом, теперь потемнели, отражая обиду и нескрываемое возмущение. Ему, альфе, привыкшему к уважению и определённой свободе действий, такая бесцеремонность была непривычна и неприятна. Намджун медленно выдохнул сквозь стиснутые зубы, и этот выдох был резким, почти шипящим. Он подался вперёд, его взгляд был прикован к Сокджину, и в нём читался прямой вызов. — Ведёшь себя как последняя сучка, Джин, — плюнул Намджун. Каждое слово было произнесено с такой яростью и обидой, что они словно выстрелили из его рта, наполняя кабинет резкой, неприятной энергией. Голос его был низким, почти рычащим, а интонация — едкой и уничтожительной. Это было прямое оскорбление, брошенное в лицо, полное разочарования и злости на то, что Сокджин так резко оборвал их общение. Он не дал Сокджину и шанса ответить, не стал ждать реакции. Сразу же после этих слов Намджун резко оттолкнулся от стула. Деревянные ножки скрипнули по полу, и стул слегка отъехал назад. Его движения были быстрыми, решительными, полными ярости. Он выпрямился во весь рост, и его высокая фигура, до этого полулежащая на стуле, теперь казалась ещё более внушительной и угрожающей. Не удостоив Сокджина больше ни единым взглядом, Намджун развернулся на пятках. Его шаги были тяжёлыми и быстрыми, когда он решительно направился к двери. В его походке читалось упрямство и желание как можно скорее покинуть это пространство, где его так бесцеремонно выставили. Он схватился за дверную ручку, его рука была напряжена. Но что-то заставило его остановиться. Возможно, это было остаточное чувство обиды, желание нанести последний, колкий удар, или просто неспособность так просто признать поражение в их вечной словесной борьбе. Он замер, не отпуская ручку, и медленно, с почти театральной грацией, обернулся. Движение было плавным, но в нём чувствовалась скрытая мощь. Его тело было напряжено, но лицо, к удивлению, озарилось. Ярость, что пылала мгновение назад, сменилась чем-то другим — ехидной, дьявольской ухмылкой. Эта ухмылка была наполнена насмешкой, вызовом и каким-то извращенным удовольствием от произведенного эффекта. Глаза Намджуна, до этого потемневшие от злости, теперь блеснули, словно в них зажегся опасный огонёк. Он снова посмотрел на Сокджина, который сидел, застыв в своем кресле, и его взгляд был полон холодной, вызывающей уверенности. Он сделал небольшую паузу, давая своей ухмылке укорениться на лице, а затем, его голос стал ниже, почти мурлыкающим, но при этом невероятно отчётливым и наполненным неприкрытой похотью и агрессией: — А знаешь…я бы с удовольствием ещё раз трахнул бы эту сучку, — произнёс Намджун, растягивая слова и смакуя каждое из них. Эта фраза была брошена с такой откровенностью и пренебрежением, что она прозвучала как прямое оскорбление, но одновременно и как обещание чего-то гораздо более глубокого и интимного, чем просто физический акт. В его глазах плясали бесенята, словно он наслаждался шоком, который, как он надеялся, вызовут его слова. Он не закончил. Слегка наклонив голову набок, Намджун добавил, его ухмылка стала ещё шире, а голос — ещё более угрожающим: — И выбил всю дерзость. А то твой сладкий ротик позабыл, как нужно разговаривать. Последние слова были сказаны с некой жестокостью, но в то же время с нескрываемой страстью. В них читалось желание подчинить, сломить, но не из ненависти, а из какого-то странного, запутанного влечения. После этих слов Намджун не стал ждать реакции. Его ухмылка застыла на лице, когда он, наконец, отпустил дверную ручку, резко развернулся и вышел из кабинета, оставив Сокджина наедине со своими мыслями и эхом его последних слов. Дверь кабинета захлопнулась за Намджуном с глухим стуком, который, казалось, лишь усилил ощущение напряжения, повисшего в воздухе. Он не остановился, не оглянулся. Ярость, смешанная с неким удовлетворением от последней, едкой фразы, клокотала в нём. Терпкий, мужественный запах хвои, что он принёс с собой, теперь медленно рассеивался в стерильном воздухе коридора, оставляя лишь лёгкий шлейф его присутствия. Намджун двинулся по коридору. Его шаги были широкими, уверенными, даже слегка агрессивными, словно он вымещал на каждом шаге остатки своей злости. Под ногами тихо поскрипывал отполированный пол, а белый, безликий коридор тянулся вперед, освещенный равномерным, чуть холодноватым светом ламп дневного света. Стены были увешаны стандартными информационными стендами и редкими, успокаивающими пейзажами, но альфа не обращал на них внимания. Он шёл быстро, его взгляд был устремлен прямо перед собой, словно он торопился как можно скорее оставить за спиной не только кабинет врача, но и неприятный осадок от их последней перепалки. Кулаки его были слегка сжаты, а на губах всё ещё играла остаточная, горькая усмешка. Так, погруженный в свои мысли, Намджун прошёл почти половину коридора, когда его взгляд зацепился за что-то. Вдалеке, у поворота, где свет из большого окна создавал мягкое, почти воздушное сияние, показалась фигура. Сначала это был лишь силуэт, тонкий, слегка дрожащий в потоках прохладного воздуха от кондиционера. Но по мере того, как расстояние сокращалось, очертания становились чётче. Это была хрупкая, знакомая фигура, движущаяся навстречу Намджуну. В ней не было той мощной ауры, что присуща альфам, или деловой уверенности беты. Она была лёгкой, почти невесомой, и казалось, что каждый шаг давался ей с некоторым усилием, словно она была сделана из тонкого стекла. От этой фигуры веяло нежностью и некоторой уязвимостью, которая так сильно контрастировала с агрессивной аурой Намджуна. Намджун замедлил шаг. Он узнал этот силуэт, эту походку, эту особую грацию, даже если она была чуть омрачена чем-то неосязаемым. Его глаза расширились, и он инстинктивно почувствовал, что предстоящая встреча изменит ход его мыслей. Теперь он мог разглядеть чуть лучше: мягкий изгиб плеч, лёгкая сутулость, возможно, от усталости или напряжения, и волосы, которые, даже на таком расстоянии, казались невероятно мягкими и пушистыми. Это был Чимин, и, кажется, он направлялся прямиком к кабинету Сокджина. Фигура омеги становилась всё чётче, и Намджун, который до этого момента был полон ярости и оскорбленного достоинства, почувствовал, как волна сложных эмоций накрывает его. Его сердце сжалось, а гневная гримаса на лице сменилась почти нечитаемым выражением. Он замедлил шаг, но не остановился полностью, продолжая двигаться навстречу омеге. Когда они поравнялись, Намджун, будто случайно, слегка изменил траекторию своего движения. Неуловимое, почти незаметное для стороннего наблюдателя смещение корпуса. Его плечо, широкое и сильное, легко, едва ощутимо зацепило хрупкую фигуру Чимина. Это было не столкновение, не удар, а скорее тонкий, продуманный манёвр, рассчитанный на определённый эффект. От Намджуна мгновенно повеяло резким, но притягательным запахом хвои — его альфа-ароматом, который, казалось, был усилен недавней вспышкой эмоций. Омега, поглощённый своими мыслями и, возможно, ощущая тревогу перед предстоящим разговором, нёс в руках довольно объёмную папку с документами. На мгновение, когда плечо Намджуна коснулось его, тело омеги дрогнуло. Его пальцы, до этого крепко сжимавшие папку, ослабли. Документы, аккуратно сложенные внутри, словно почувствовали свободу. В следующее мгновение, с лёгким шелестом, папка выпала из рук омеги. Она не просто упала — она раскрылась в воздухе, словно бабочка, выпускающая свои крылья. Десятки листов бумаги, некоторые из которых были исписаны мелким почерком, а другие содержали сложные схемы или графики, разлетелись веером по отполированному полу коридора. Белые и чуть желтоватые листы, словно стая перепуганных птиц, беспорядочно скользили по блестящей поверхности, некоторые закручиваясь в невесомые вихри, другие просто оседая у плинтуса. Чимин ахнул, его глаза расширились от неожиданности и легкого шока. Он инстинктивно дёрнулся, пытаясь поймать падающие листы, но было уже поздно. Папка с глухим стуком приземлилась на пол, а документы разлетелись вокруг него, создавая хаотичное белое пятно на идеально чистом коридоре. Намджун же, словно ничего особенного не произошло, сделал ещё один шаг, но затем остановился, слегка повернув голову, чтобы оценить «случайно» произведённый эффект. На его лице больше не было гнева. Вместо этого в его глазах читалась смесь любопытства и какого-то странного, почти нездорового удовлетворения. Он ждал реакции омеги, который теперь стоял посреди разлетевшихся бумаг, выглядя таким хрупким и растерянным. — Прошу прощения, — сказал альфа, и помог собрать документы с пола. Он видел, как омега был немного в растерянности. После чего добавил, — Ещё раз простите за мою невнимательность. На губах Намджуна мелькнула едва заметная, горькая усмешка — тонкая, как нить, и почти сразу же исчезнувшая. Это был не весёлый, а скорее печальный или даже циничный намёк на усмешку, отражающий его внутренний мир, полный противоречий. Он не произнёс ни слова. Ни извинений, ни объяснений. Вместо этого, Намджун развернулся. Резко, без промедления, он снова направился прочь. Его шаги, до этого слегка замедлившиеся, вновь стали уверенными и широкими. Он не оглянулся. Спина Намджуна, широкая и прямая, была последним, что увидел Чимин. От него продолжал исходить резкий, но притягательный аромат хвои, который медленно растворялся в коридоре по мере того, как Намджун отдалялся. Он просто ушёл, оставляя омегу позади. Коридор вновь наполнился тишиной, нарушаемой лишь едва слышным шелестом бумаг, оседавших на пол, и редкими шагами уходящего альфы, которые становились всё тише и тише, пока вовсе не исчезли за поворотом.

***

Ординаторская была тихой, лишь изредка нарушаемая шелестом страниц или негромким стуком клавиш. Доктор Ли, ссутулившись над столом, время от времени бросал косые взгляды на доктора Чхве, который сосредоточенно что-то записывал в историю болезни. Наконец, Ли отложил окуляры и, подперев подбородок рукой, тихо произнес: — Доктор Чхве, Вы заметили, что с Чимином что-то не так? Доктор Чхве поднял глаза, и на его лице появилось лёгкое недоумение. Он кивнул, соглашаясь, но ожидая продолжения. Ли чуть подался вперёд, понижая голос до заговорщического шепота, словно опасаясь, что стены могут подслушать. — Последние несколько дней он ходит как в воду опущенный. Обычно он такой жизнерадостный, всегда шутит, а сейчас… глаза потухшие, говорит мало, ест плохо. Выглядит так, будто носит на плечах весь мир. Доктор Чхве задумчиво нахмурился. — Да, я тоже это заметил. Думал, может, просто устал. Но Вы правы, это не похоже на обычную усталость. Он выглядит… опустошённым. Ли вздохнул, его взгляд стал печальным. — И никто не знает, что с ним. Я пытался спросить, но он только отмахивается, говорит, что всё в порядке. Но по нему же видно, что это не так. Как будто что-то его гложет изнутри. Они оба погрузились в молчание, их взгляды встретились, отражая общее беспокойство. Атмосфера в ординаторской стала тяжёлой от невысказанных вопросов и неразрешенных проблем. Доктор Чхве медленно покачал головой. — Мне кажется, ему нужна помощь, но он её не принимает. Это самое сложное. Ли кивнул, соглашаясь. — Иногда кажется, что люди, которые больше всего нуждаются в поддержке, меньше всего готовы её принять. Что нам делать, доктор Чхве? Мы же не можем просто так оставить его? Их голоса затихли, оставив в воздухе повисшее беспокойство за Чимина, чья обычно яркая натура потухла, словно погасшая звезда. Именно в этот момент дверь распахнулась, и на пороге появился психолог Мин Юнги. Он вошёл бесшумно, как тень, и от него, как всегда, веяло спокойствием и немного отстранённой сосредоточенностью. Его взгляд скользнул по лицам Ли и Чхве, мгновенно уловив напряжение, витавшее в воздухе. Доктор Ли первым поднял глаза, и в его взгляде читалась надежда, смешанная с отчаянием. Он медленно выпрямился, подался вперёд и почти одними губами произнес: — Мин Юнги… Доктор Чхве тоже поднял голову, его брови нахмурились в ожидании. Он посмотрел на психолога с такой же смесью беспокойства и надежды. Юнги, не говоря ни слова, прошёл к свободному стулу и присел, его взгляд был проницательным и внимательным. Он ждал. — Доктор Мин, — повторил Ли, уже более уверенно, и его голос сорвался на шепот, — Вы… Вы знаете, что с Чимином? Доктор Чхве добавил, его голос был полон искренней тревоги: — Он ходит как в воду опущенный последние несколько дней. Никто не знает, что с ним. Вы не могли бы… помочь? В ординаторской снова повисла тишина, лишь стук сердца докторов, казалось, отдавался в ушах. Все взгляды были прикованы к психологу. Юнги медленно кивнул, его губы сжались в тонкую линию. Он ничего не сказал, но его взгляд, полный понимания и сострадания, говорил красноречивее любых слов. В этот момент доктора Ли и Чхве поняли, что, возможно, они наконец-то нашли того, кто сможет пролить свет на тайну грусти Чимина. — Я не знаю, что именно происходит с Чимином, — наконец произнёс Юнги, его голос был низким и ровным, без тени колебания, — Он ничего мне не говорил напрямую. Я не могу рассказать вам то, чего мне не поведали. Доктора Ли и Чхве переглянулись, их надежда слегка померкла. Однако Юнги продолжил, и его слова были полны внимания и чуткости, свойственной его профессии. — Но я заметил его состояние, — сказал он, слегка подавшись вперёд, — И это не просто усталость. Его энергетика изменилась. Он стал более замкнутым, движения стали медленнее, взгляд… он часто смотрит в никуда, словно погружён в свои мысли. Доктор Мин говорил не спеша, подбирая каждое слово, описывая мельчайшие детали, которые могли бы остаться незамеченными для других. — Обычно Чимин, даже уставший, сохраняет некую искру, живость. Сейчас этой искры нет. Он словно потухший фонарь, — он сделал небольшую паузу, позволяя своим словам осесть в воздухе, — Я заметил, как он избегает долгих взглядов, как его улыбка стала натянутой, если вообще появляется. Даже его походка изменилась — он словно не идёт, а тянет ноги. В его голосе не было осуждения, лишь глубокое понимание. Он словно рисовал словесный портрет Чимина, передавая невидимые другим изменения в его поведении и настроении. Доктора Ли и Чхве слушали, впитывая каждое слово, осознавая, что Юнги видел намного больше, чем они. — И это длится уже не один день, — заключил Юнги, его взгляд стал серьёзным, — Это не сиюминутное настроение, это постоянное угнетение. Он явно что-то переживает, что-то очень личное и, возможно, болезненное. В ординаторской вновь воцарилась тишина, но теперь она была наполнена новым осознанием. Юнги не дал ответа, который они хотели, но его слова подтвердили их опасения и придали им более чёткую форму, открывая двери для дальнейших действий. Доктор Ли, ссутулившись над столом, первым нарушил тишину, его голос был низким и почти умоляющим. — Но что же нам делать, доктор Мин? — он поднял взгляд, и в его глазах читалась искренняя растерянность, — Как мы можем помочь Чимину? Мы ведь не можем просто смотреть, как он угасает. Доктор Чхве, всегда более сдержанный, но сейчас явно взволнованный, присоединился, его голос был столь же тих, но полон решимости. — Он не открывается нам. Как же его… подтолкнуть к разговору? Как сделать так, чтобы он принял помощь? — Я попробую поговорить с ним, — произнёс Юнги, его голос был спокойным, но с отчётливой ноткой решимости. В его словах не было фальшивой уверенности, лишь взвешенное обещание попытки, — Я не могу гарантировать результат. Иногда людям нужно время, чтобы открыться, даже если они сами понимают, что им нужна помощь. Он сделал паузу, его взгляд стал более сосредоточенным. — Я постараюсь найти подход, создать безопасное пространство, где ему будет комфортно говорить о том, что его тревожит. Возможно, он почувствует себя более свободно, разговаривая с тем, кто не является его непосредственным коллегой-врачом. Доктора Ли и Чхве переглянулись. В их глазах вспыхнула искорка надежды. Это было не решение, но это был первый шаг, и он был сделан человеком, которому они доверяли. — Спасибо, доктор Мин. Мы доверяем Вам. — Что ж, мне пора, — произнёс Юнги, его голос был всё таким же спокойным и размеренным. Он кивнул Ли и Чхве, словно подтверждая своё обещание, и, не задерживаясь, направился к двери. Коридоры больницы, обычно наполненные суетой и спешкой, для Юнги в этот момент казались пространством для размышлений. Каждый его шаг по отполированному полу отдавался тихим эхом, вторя мыслям, которые вихрем проносились в его голове. Образ Чимина, потухшего и замкнутого, прочно угнездился в сознании. Он раздумывал о Чимине — о его обычно яркой, солнечной натуре, которая теперь казалась скрытой за плотной завесой грусти. «Что же могло так его сломить?» — не переставал спрашивать себя Юнги. Он перебирал в памяти их последние встречи, пытаясь уловить хоть какую-то зацепку, намёк на причину такой глубокой тоски. Его профессиональный взгляд отмечал не только внешние изменения — потухшие глаза, замедленные движения — но и более тонкие нюансы: едва уловимое напряжение в плечах, нервное теребление края халата, отсутствие привычной игривости в голосе. Состояние омеги ему не нравилось. Это было больше, чем простое беспокойство коллеги. В Юнги просыпалось глубокое сочувствие и профессиональная ответственность. Он знал, что когда человек так резко меняется, это почти всегда свидетельствует о внутренней борьбе, о боли, которая разъедает изнутри. Он обдумывал возможные стратегии: как начать разговор, чтобы не вызвать защитной реакции, как прорваться сквозь стену молчания, которую Чимин возвёл вокруг себя. Шагая дальше, Юнги чувствовал нарастающую тяжесть. Он понимал, что работа психолога — это не просто выслушивание. Это умение найти ключ к закрытой двери, помочь человеку увидеть свет, когда он сам утонул во тьме. И в случае с Чимином, Юнги чувствовал, что эта дверь заперта особенно крепко. Но он был решительно настроен её открыть. Он верил, что, несмотря на всю сложность ситуации, он сможет помочь Чимину вновь обрести себя. И вот, за очередным поворотом, его взгляд зацепился за знакомую фигуру. Чуть ссутулившись, с опущенной головой, в нескольких метрах впереди шёл Чимин. Его обычно пружинистая походка теперь была вялой и неуверенной, словно каждый шаг давался ему с трудом. Он не смотрел по сторонам, полностью погруженный в свои мысли, и от него исходила аура глубокой печали, которую альфа уловил даже на расстоянии. Сердце Юнги сжалось от беспокойства. Он ускорил шаг, сокращая расстояние между ними. — Чимин-а! — окликнул он, его голос был мягким, но достаточно громким, чтобы пробиться сквозь внутреннюю пелену, окутавшую омегу. Чимин вздрогнул, словно выныривая из глубокого омута. Он медленно поднял голову, и его глаза, обычно сияющие, теперь были тусклыми и лишенными привычного блеска. В них читалась усталость и невысказанная боль. Его взгляд сфокусировался на докторе Мине, и на лице мелькнуло удивление, смешанное с лёгким замешательством. В этот момент, несмотря на свою внутреннюю тревогу, Юнги улыбнулся. Это была не широкая, показная улыбка, а тёплая, искренняя, успокаивающая — та самая, что часто помогала его пациентам раскрыться. Она чуть тронула уголки его губ, а глаза при этом оставались серьёзными и полными участия. В этой улыбке не было ни жалости, ни любопытства, только глубокое понимание и невысказанное приглашение. Это было безмолвное обещание безопасности, знак того, что он здесь, рядом, и готов слушать. Чимин, казалось, немного расслабился под воздействием этой улыбки. Он остановился, его тело чуть повернулось к Юнги, и он ждал. В этой короткой паузе, в этом обмене взглядами и улыбкой, зародилась хрупкая надежда на то, что, возможно, лёд, сковавший Чимина, начнёт таять. — Здравствуйте, доктор Мин, — произнёс он тихим, почти неслышным голосом. В нём не было обычной звонкости, лишь некая приглушённость, словно слова давались ему с трудом. Юнги подошёл ближе, его взгляд был по-прежнему внимательным и проницательным. Он замедлил шаг, чтобы Чимин не чувствовал спешки или давления. — Здравствуй, Чимин, — ответил альфа, его голос был мягким и спокойным, словно обволакивая омегу теплом. Он сделал небольшую паузу, позволяя Чимину привыкнуть к его присутствию, прежде чем задать главный вопрос, — Как Вы себя чувствуете? — в этом вопросе не было формальности, лишь искреннее участие. Чимин отвёл взгляд в сторону, его плечи чуть заметно поникли. Он не смотрел на Юнги, когда отвечал, и в его голосе не было ни капли убеждённости. — Всё хорошо, доктор Мин. Просто… немного устал. Обычная усталость, — его слова прозвучали слишком быстро, слишком ровно, чтобы быть правдой. Это была знакомая фраза, которую люди используют, когда не хотят или не могут раскрыться. Юнги слушал, его губы сжались в тонкую линию. Он знал, что это не так. Он видел глубокую усталость, которая не была следствием простого недосыпа, и ощущал невысказанную боль, которая витала вокруг омеги. Из груди Мина вырвался тихий вздох, полный понимания и лёгкой печали. Он не стал оспаривать слова Чимина, не стал давить. Вместо этого он выбрал другой подход, более мягкий и обволакивающий. — Чимин, — произнёс альфа, его голос стал ещё тише, почти доверительным. Он сделал шаг ближе, но не нарушая личного пространства омеги, — Послушай, я знаю, что иногда бывает очень тяжело. Тяжело говорить, тяжело делиться тем, что гложет изнутри, — он посмотрел Чимину прямо в глаза, и в его взгляде была такая глубина участия, что её невозможно было проигнорировать. — Но я хочу, чтобы ты знал, — продолжил Юнги, его слова были размеренны и весомы, — Что я готов помочь. Я выслушаю тебя в любую минуту. Без осуждения, без давления. Когда бы ты ни почувствовал себя готовым, когда бы тебе ни понадобилось просто выговориться или найти поддержку, я здесь. В коридоре повисла тишина, нарушаемая лишь гулом больничного оборудования. Чимин поднял на Юнги взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность, а затем — крохотная искорка надежды. Слова альфы, прозвучавшие как обещание убежища в шторм, казалось, впервые за долгое время коснулись струн его души. — Спасибо, доктор Мин, — произнёс Чимин. Его голос был всё ещё тихим, но в нём уже не было той полной приглушенности. Это было не просто вежливое «спасибо», а что-то гораздо более глубокое, сказанное с невысказанной благодарностью. Он медленно поднял глаза, и на этот раз его взгляд встретился с взглядом Юнги, задержавшись на нём чуть дольше, чем раньше. Затем, словно пытаясь убедить не только доктора Мина, но и самого себя, Чимин добавил, его губы слегка дрогнули: — Всё будет хорошо, — в этих словах было больше надежды, чем уверенности, больше желания, чем твёрдого знания. Это было почти шепот, но он прозвучал в тихом коридоре как обещание, данное не столько собеседнику, сколько своему собственному уставшему сердцу. Юнги лишь слегка кивнул, его взгляд оставался тёплым и понимающим. Он не стал давить, не стал задавать вопросов, зная, что иногда самое важное — это просто быть рядом и дать понять, что двери открыты. Он видел, что даже это короткое признание стоило Чимину больших усилий. И этого, на данный момент, было достаточно. Вместо слов, которые могли бы нарушить эту едва наметившуюся открытость, Юнги сделал то, что казалось ему наиболее уместным и успокаивающим. Он слегка подался вперёд и приобнял Чимина. Это было не крепкое объятие, не вторжение, а лишь мягкое, поддерживающее прикосновение. Его рука легла на плечо омеги, слегка сжав его, передавая безмолвное обещание поддержки и понимания. Это был жест, полный сочувствия и профессиональной, но искренней заботы. Чимин вздрогнул от неожиданности, но не отстранился. На мгновение он замер, а затем, едва заметно, подался навстречу прикосновению. В этом кратком, нежном объятии, длившемся всего несколько секунд, между ними словно пробежала невидимая нить. Юнги почувствовал, как Чимин слегка расслабился под его рукой, словно небольшая часть тяжести, которую он нёс, на мгновение ослабла. Затем Юнги отнял руку, его взгляд по-прежнему был тёплым и понимающим. Он не стал задерживаться, зная, что иногда самое важное — это просто быть рядом, дать понять, что ты готов помочь, и затем дать человеку пространство. Он слегка кивнул Чимину, его глаза говорили: «Я здесь, когда ты будешь готов». Чимин, всё ещё немного бледный, но с чуть менее опущенными плечами, поднял на альфу взгляд, и в его глазах мелькнула благодарность. Он коротко кивнул в ответ, словно подтверждая, что послание было принято. После этого безмолвного обмена, они разошлись, каждый по своим делам. Юнги продолжил свой обход, но теперь в его мыслях витал не только грустный образ Чимина, но и слабый огонёк надежды. Он знал, что впереди долгий путь, но первый, самый сложный шаг был сделан. Чимин же, слегка оттаявший от неожиданного тепла, продолжил свой путь по коридору. Чимин шёл по длинному коридору, его шаги отдавались эхом по бледно-серым плиткам. В его руках сжималась папка, листы которой чуть слышно шуршали, как осенние листья под ногами. Воздух был пропитан стерильностью и лёгким, едва уловимым запахом медикаментов, что только усиливало тревогу, сжимающую его грудь. Кабинет главного врача, Сокджина, казался таким далёким, а предстоящий разговор — таким неизбежным. Взгляд Чимина был направлен куда-то вперёд, но на самом деле он видел лишь расплывчатые образы, а в голове царил хаос из мыслей. С момента появления Чонгука на пороге его дома прошло уже несколько дней. Казалось бы, совсем немного, но для омеги это было целой вечностью, наполненной тревожным ожиданием. Он снова и снова прокручивал в памяти ту встречу: неожиданное появление альфы, его странный, почти угрожающий взгляд, и эти слова, которые остались висеть в воздухе, так и не получив логического продолжения. Молчание Чонгука было самым подозрительным и странным во всей этой истории. Альфа, который всегда добивался своего, который не привык отступать, вдруг исчез, словно растворился в воздухе. Ни звонков, ни сообщений, ни даже намёка на его присутствие. Это было не похоже на Чонгука, и эта аномалия беспокоила Чимина гораздо сильнее, чем открытая конфронтация. Он перебирал в уме все возможные причины: может, Чонгук отступил? Или уехал? Но интуиция подсказывала, что дело было в другом, гораздо более сложном и запутанном. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, когда он повернул за угол, и перед ним открылся ещё один длинный, бесконечный, казалось, коридор. Мысли крутились, как навязчивая мелодия: что задумал Чонгук? Почему он затаился? Было ли это тактикой выжидания, чтобы потом нанести удар в самый неожиданный момент? Или за этим молчанием скрывалось что-то ещё, нечто, что Чимин не мог понять, но что уже начинало медленно, но верно окутывать его своей зловещей паутиной? В этот момент омега почувствовал холод, пробежавший по спине, не от сквозняка, а от предчувствия чего-то неотвратимого. Он понимал, что это затишье перед бурей, и ему оставалось только ждать, когда она разразится, и быть готовым к любым последствиям Пак был так погружен в свои мысли, что не сразу заметил приближающуюся фигуру. Из-за угла показался высокий альфа, уверенно шагавший ему навстречу. Он был статен и обладал мощной аурой, которая, казалось, заполняла собой весь коридор. Чимин, сам того не осознавая, замедлил шаг, почувствовав его присутствие. Когда они поравнялись, столкновение оказалось неизбежным. Не сильный удар, скорее лёгкое касание, но папка выскользнула из рук Чимина, и её содержимое рассыпалось по полу. Омега вздрогнул, его сердце подскочило от неожиданности. Он тут же наклонился, чтобы собрать бумаги. — Прошу прощения, — раздался над ним глубокий голос. Чимин поднял глаза и встретился с пристальным взглядом альфы. Его глаза, тёмные и проницательные, словно изучали каждую черту его лица. В них плясала искра, а на губах играла лёгкая, но отчётливая ухмылка. Эта ухмылка была одновременно извиняющейся и дразнящей, словно альфа наслаждался моментом их встречи. Чимин почувствовал, как по его телу пробегает лёгкий озноб. Он быстро отвёл взгляд, пытаясь не смотреть на мужчину. Альфа же не спешил, он наклонился, чтобы помочь ему собрать разбросанные листы, и их пальцы случайно соприкоснулись. От этого прикосновения по коже Чимина пробежала электрическая искра, заставив его быстро отдёрнуть руку. Собрав все бумаги, альфа протянул ему папку. — Ещё раз простите за мою невнимательность, — повторил он, и его ухмылка стала чуть шире. Чимин лишь кивнул в ответ, не в силах вымолвить ни слова. Альфа задержался ещё на мгновение, его взгляд всё ещё был прикован к омеге, прежде чем он наконец выпрямился и продолжил свой путь, оставив за собой лёгкий шлейф хвои. Сердце Чимина стучало словно хотело вырваться из грудной клетки, каждый удар отдавался эхом в висках. Руки, сжимающие многострадальную папку, предательски дрожали. Наконец-то собрав оставшиеся силы, он дошёл до кабинета Кима. Омега сделал глубокий вдох, пытаясь успокоить волнение, но оно лишь усиливалось, превращаясь в тугой узел в солнечном сплетении. Он поднял руку и, набравшись храбрости, постучал. Три коротких, негромких стука, которые, казалось, прозвучали невероятно громко в тишине больничного коридора. Несколько секунд тянулись вечностью, пока из-за двери не раздался низкий, спокойный голос: «Войдите». Дыхание Чимина замерло. Он медленно опустил ручку, толкнул дверь и вошёл. Напротив входа, за массивным деревянным столом, сидел Сокджин. Его взгляд, обычно мягкий и располагающий, сейчас был серьёзен и сосредоточен на бумагах перед ним. Он поднял глаза, и омега почувствовал, как чувство тревоги возросло вдвое, охватывая его с головой. Он сглотнул, чувствуя сухость во рту. Сокджин оторвался от бумаг, его взгляд, до этого сосредоточенный, стал мягче, а на губах появилась лёгкая, ободряющая улыбка. — Доктор Пак, здравствуйте, — произнёс он своим спокойным, низким голосом, который, казалось, мог успокоить даже самый сильный шторм, — Присаживайтесь, пожалуйста. Не стой на пороге. Он сделал жест рукой, указывая на небольшой, но уютный диванчик. Чимин кивнул, его сердце всё ещё колотилось, но уже не так бешено. Сокджин поднялся со своего кресла — плавным, грациозным движением, которое выдавало в нём человека, привыкшего к размеренности. Он обошёл свой массивный стол, и Чимин почувствовал, как его взгляд неотступно следует за ним. Сокджин подошёл к диванчику, и его мягкий жест приглашал омегу следовать за ним. Они переместились к диванчику, каждый заняв своё место. Чимин опустился на мягкую обивку, ощущая, как ткань приятно пружинит под ним. Он осторожно положил папку на журнальный столик, стараясь не выдать дрожи в руках. Сокджин сел напротив него, его поза была расслабленной, но взгляд оставался внимательным и проницательным. Он скрестил ноги, одна рука лежала на подлокотнике, другая спокойно покоилась на колене. В воздухе повисла короткая тишина, нарушаемая лишь негромким тиканьем настенных часов. Казалось, что Сокджин даёт Чимину время, чтобы окончательно успокоиться и собраться с мыслями. Его присутствие было одновременно успокаивающим и внушающим уважение, создавая атмосферу, в которой можно было открыться, но при этом чувствовать себя защищённым. Чимин глубоко вздохнул, его взгляд встретился с взглядом Сокджина, и он почувствовал, что готов к разговору, который должен был состояться. Сокджин глубоко вздохнул, его взгляд скользнул по бледному лицу Чимина, задерживаясь на тёмных кругах под глазами и лёгкой нервной дрожи в руках. Этот вздох не был укоризненным, скорее, он был полон искренней тревоги и понимания. — Чимин, — начал он мягким, почти сочувствующим тоном, — Вы выглядите… очень плохо. Его слова не были обвинением, а скорее констатацией факта, произнесённой с такой деликатностью, что Чимин не мог обидеться. — Ваши глаза выглядят усталыми, и Вы… Вы немного бледнее обычного, — Сокджин наклонил голову, его брови слегка нахмурились, — Скажите мне, что происходит? Как Вы себя чувствуете? Ваше состояние… оно меня беспокоит, — в его голосе звучала неподдельная забота, которая проникала сквозь все защитные барьеры Чимина. Чимин почувствовал, как лёгкий румянец заливает его щёки, но это был румянец не от смущения, а от прилива эмоций. Он опустил взгляд на свои руки, сцепленные на коленях, пытаясь собраться с мыслями. Как объяснить всё то, что давило на него в последнее время? Все эти бессонные ночи, тревожные мысли, постоянное напряжение… — Я… — начал Чимин, его голос был чуть хриплым. Он сделал ещё один глубокий вдох, стараясь придать своим словам как можно больше уверенности, которой на самом деле не чувствовал, — Я просто устал. Действительно. Работа, последние… обстоятельства. Немного недосыпа. Он поднял глаза, пытаясь улыбнуться, но улыбка вышла слабой и натянутой, не доходя до глаз, в которых всё ещё читалась глубокая усталость. Он надеялся, что его объяснение будет достаточным, чтобы скрыть истинную степень своего изнеможения, но пристальный взгляд Сокджина говорил о том, что главный врач видел его насквозь. Сокджин медленно поднялся с диванчика, его движения были такими же плавными и размеренными, как и его голос. В его глазах отразилась непоколебимая решимость и забота. — Знаете, что я думаю, Чимин? — произнёс альфа, направляясь к небольшой кухонной нише, искусно встроенной в один из углов кабинета. Там, скрытые от посторонних глаз, находились чайник, чашки и небольшой набор трав, — Вы можете говорить что угодно, но я вижу, что Ваш организм буквально кричит о помощи, — он улыбнулся мягкой, ободряющей улыбкой, — И я знаю, что сейчас Вам нужно не просто отдохнуть. Чимин смотрел, как Сокджин открывает деревянную полочку, доставая оттуда несколько небольших мешочков с сушёными травами. Воздух тут же наполнился тонким, успокаивающим ароматом мяты, ромашки и чего-то ещё, неуловимого, но такого тёплого и домашнего. — Я сделаю Вам лечебный чай, — продолжил Сокджин, его голос был уверенным и спокойным, словно он говорил о самой очевидной вещи в мире. Он включил чайник, а затем принялся колдовать над травами, аккуратно смешивая их в специальном заварочном чайнике. — Один из моих особых рецептов. Он поможет Вам расслабиться, немного успокоить нервы и восстановить силы. Движения Сокджина были точными и отточенными, выдавая человека, который не раз занимался подобным. Он не спрашивал, хочет ли Чимин чай; он просто делал. Видя, как главный врач, занятый столь важными делами, уделяет ему такое внимание, Чимин почувствовал, как тяжесть в груди начинает медленно, но верно отступать. Может, он ошибся в нём? И тот хочет таким способом загладить свою вину перед ним за тот инцидент с Чонгуком? Приятный аромат травяного чая наполнял кабинет. Чимин наблюдал, как Сокджин возвращается к диванчику, держа в руках изящную керамическую чашку, из которой поднималась тонкая струйка пара. Альфа аккуратно поставил чашку на журнальный столик прямо перед Чимином, едва касаясь поверхности. Фарфор был тёплым на ощупь, его матовая поверхность мягко отражала свет. — Вот, это для Вас. Пейте. Медленно. Это поможет, — в его глазах читалась глубокая забота, которая не позволяла Чимину усомниться в словах главного врача. Омега протянул руку и взял чашку. Тепло немедленно распространилось по его ладоням, проникая в тело и успокаивая лёгкую дрожь. Он поднёс чашку к губам и сделал небольшой глоток. Жидкость была тёплой, почти горячей, и имела тонкий, травяной вкус с едва уловимой сладостью. Он почувствовал, как тепло медленно растекается по горлу, а затем и по всему телу, принося с собой неожиданное расслабление. Он сделал ещё один глоток, затем ещё. Со временем мышцы, до этого напряжённые, начали расслабляться. Тяжесть, которая давила на него, медленно отступала, растворяясь в приятном тепле чая. Веки становились всё тяжелее, а мысли, прежде беспорядочно роившиеся в голове, замедляли свой бег, становясь мягкими и расплывчатыми. Чай действовал удивительно быстро. Чимин чувствовал, как тело начало ослабевать, погружаясь в приятную истому. Голова склонилась на бок, а сознание стало мутным, словно он погружался в тёплую, вязкую воду. Последнее, что он почувствовал, был мягкий толчок, когда чашка выскользнула из его рук, и нежные прикосновения, прежде чем он полностью провалился в сон, убаюканный заботой и травяным ароматом. Сокджин медленно подошёл к спящему Чимину. В его глазах отражалась сложная смесь чувств: нежность, сожаление и странная, тяжёлая решимость. Он опустился на колени рядом с диванчиком, его взгляд скользнул по безмятежному лицу омеги. Чимин выглядел таким хрупким и невинным в объятиях сна. Доктор осторожно протянул руку и нежно погладил Чимина по щеке. Кожа омеги была мягкой и тёплой, словно лепесток цветка. Это прикосновение было наполнено глубокой, почти отцовской нежностью, но в нём также таилась и горькая вина. — Прости меня, малыш, — прошептал Сокджин, его голос был едва слышен, ломаясь на последнем слове. Его пальцы задержались на щеке омеги, невесомо скользя по линии скулы. В этот момент, когда Чимин был так беззащитен, вся тяжесть его решения обрушилась на Сокджина. Ведь в этой чашке был не просто чай. Это было его собственное творение, да, но с одним очень важным дополнением. Сокджин тщательно, с профессиональной точностью, добавил в травяной сбор мощное, быстродействующее снотворное. Доза была рассчитана идеально, чтобы обеспечить глубокий сон, который продлится несколько часов. Альфа поднялся с колен, его взгляд задержался на спящем Чимине ещё на мгновение. Чувство вины всё ещё терзало его, но необходимость действовать была сильнее. Каждый его шаг был обдуманным, каждое движение — целенаправленным. Сокджин направился к своему столу, на котором лежал его личный мобильный телефон. Он взял его в руку, ощущая привычную тяжесть аппарата. На экране быстро набрал номер, который знал наизусть. Гудки тянулись, казалось, целую вечность, пока на другом конце не раздался низкий, нетерпеливый голос. — Он спит, — кратко произнёс доктор Ким, его голос был тихим, но в нём не было и тени сомнения, — Сейчас самое время. Мне нужно, чтобы вы немедленно приготовили всё необходимое для проведения оплодотворения. На другом конце провода повисла короткая пауза, вызванная неожиданностью такого срочного и прямого запроса. Сокджин знал, что его требование звучало необычно, но сейчас не было времени на объяснения. — Пациент уже здесь, в моём кабинете, — продолжил он, — Я отправлю его к вам через несколько минут. Подготовьте операционную номер три. Убедитесь, что всё стерильно, и персонал готов к процедуре. И главное… полная конфиденциальность. Никаких лишних вопросов. Вы понимаете? Последние слова прозвучали как приказ, не допускающий возражений. Сокджин не был склонен к подобному давлению, но в данной ситуации это было необходимо. На другом конце провода ответили чётким голосом: — Понял, господин главный врач. Всё будет готово. Сокджин отключился. Он бросил взгляд на Чимина, который всё так же мирно спал. Впереди ждала сложная процедура, но Сокджин был уверен, что это единственный путь. Едва Сокджин положил трубку, как в его кабинете раздался тихий, но настойчивый стук. Он даже не успел ответить, как дверь распахнулась. В кабинет бесшумно вошли два врача, их лица были сосредоточены и серьёзны. Оба были в стерильных медицинских халатах, а на руках — перчатки, создавая атмосферу неотложности и профессионализма. За ними, легко и бесшумно, скользнула каталка, её колёсики едва слышно шуршали по ковру. Она была застелена свежей, белоснежной простыней, а над ней возвышались стойки для капельниц, готовые к использованию. Врачи не произнесли ни слова, их взгляды были прикованы к спящему Чимину. Они подошли к диванчику, их движения были синхронны и отточены, словно они проделывали это сотни раз. Один из врачей осторожно проверил пульс Чимина на запястье, другой склонился, чтобы оценить глубину сна. Их лица оставались невозмутимыми, но Сокджин видел в их глазах понимание серьёзности момента. Сокджин кивнул им, его взгляд был столь же серьёзен. Это был безмолвный приказ к действию. Осторожно, с почтительной нежностью, врачи начали перемещать Чимина с диванчика на каталку. Его тело, расслабленное снотворным, было податливым. Они действовали настолько аккуратно, что омега даже не шелохнулся, его сон оставался глубоким и безмятежным. Словно хрупкая драгоценность, он был бережно уложен на мягкую поверхность каталки, его голова покоилась на подушке. Как только Чимин был удобно размещён, врачи без лишних слов развернули каталку. Колёса снова бесшумно скользнули по полу, направляясь к выходу из кабинета. Сокджин двинулся следом, его взгляд не отрывался от Чимина. Светло-серые стены коридора сменились на стерильно-белые, когда врачи с каталкой и Сокджин свернули в сторону операционного блока. Воздух здесь был ещё более прохладным и насыщенным запахом антисептика, предвестником высокой технологии и предельной концентрации. Они остановились перед дверью с надписью «Операционная №3». Металлическая ручка холодно блестела в ярком свете. Один из врачей бесшумно открыл её, и они вошли. Внутри царила безупречная чистота и футуристическая точность. Яркий, почти слепящий свет лился сверху, освещая каждый уголок помещения. Повсюду стояло сложное оборудование: мониторы с мигающими индикаторами, блестящие металлические инструменты на тележках, аппараты, чьё назначение было ясно лишь специалистам. Воздух был неподвижен и прохладен. Внутри уже находился помощник — молодая, но уверенная в себе омега в зелёном хирургическом костюме и маске, которая уже начала расставлять необходимые принадлежности. Она подняла взгляд, увидев входящих, и на её лице отразилась готовность к работе. Сокджин, шагнув в операционную, ощутил привычный прилив адреналина, который всегда сопровождал его перед важными процедурами. Здесь он был в своей стихии — не главный врач, а хирург, чьи руки могли творить чудеса. Он подошёл к Чимину, который всё так же мирно спал на каталке, и его взгляд стал мягче, но решительнее. — Так, — произнёс Сокджин, его голос был чётким и спокойным, словно отсекая все сомнения, — Я сам проведу процедуру. Эти слова были произнесены с такой уверенностью, что не допускали возражений. Он редко лично брался за такие деликатные операции, предпочитая доверять их своим лучшим специалистам, но в этом случае он чувствовал, что это его личная ответственность. Он повернулся к помощнице, его глаза пронзительно смотрели сквозь защитные очки. — Джиён, подготовь всё необходимое. Полный набор для In vitro*. Все препараты, инкубаторы, микроманипуляторы. Всё должно быть идеально стерильно и на своих местах, — он окинул взглядом операционную, проверяя каждый сантиметр, — И постарайся ускориться. Мы начинаем через несколько минут. В кабинете установилась напряжённая, но продуктивная тишина. Помощница, кивнув, немедленно приступила к работе, её движения стали быстрыми и точными. Два других врача, привезя Чимина, заняли свои места, готовясь ассистировать. Сокджин тем временем начал надевать стерильный халат, его разум уже был полностью поглощён предстоящей процедурой. Над операционным столом царила атмосфера напряжённой сосредоточенности. Яркие лампы освещали каждую деталь, превращая пространство в высокотехнологичную святыню медицины. Чимин лежал на столе, его тело было расслаблено и неподвижно под воздействием снотворного. Над ним склонились фигуры в стерильных костюмах, их лица скрыты масками, а глаза пристально следили за каждым движением. Сокджин стоял во главе стола, его движения были точны и отточены, как у виртуоза. В его руках, облачённых в тончайшие перчатки, мелькали изящные инструменты. Он подключил Чимина к мониторам, которые теперь монотонно пикали, отслеживая жизненные показатели омеги. На большом экране, расположенном над столом, появилось увеличенное изображение, раскрывающее самые сокровенные тайны организма Чимина. — Всё готово, господин главный врач, — произнесла помощница Джиён. Сокджин кивнул. Он взял в руки тонкий, почти невидимый катетер, его кончик был настолько мал, что едва различим невооружённым глазом. Это был инструмент, который должен был нести новую жизнь. Осторожно, с предельной осторожностью и многолетним опытом, он начал вводить катетер. Каждое движение Сокджина было выверено, каждый миллиметр продвижения контролировался с помощью ультразвукового аппарата, чьё изображение в реальном времени транслировалось на экран. Сонограмма показывала внутренний мир Чимина, его репродуктивные органы, которые теперь стали фокусом их внимания. Сокджин внимательно следил за изображением, его взгляд был прикован к монитору, а рука двигалась с невероятной точностью. Когда катетер достиг нужной точки, помощница, по сигналу Сокджина, подала ему небольшой шприц. Внутри него находилась мутная, едва заметная жидкость — концентрированная суспензия спермы Чонгука, тщательно подготовленная и обогащенная в лаборатории. Она была наполнена надеждой, скрывая в себе потенциал новой жизни. Сокджин взял шприц, его рука была абсолютно неподвижна. Он медленно, очень медленно нажал на поршень. Жидкость, содержащая в себе генетический материал альфы, начала поступать в тело омеги. На экране можно было увидеть, как крошечные, едва заметные точки — миллионы сперматозоидов — начинают своё путешествие, стремясь к своей цели. Процедура была безболезненной для Чимина, погружённого в глубокий сон. Для Сокджина же это был танец на грани возможного. Каждая секунда казалась вечностью. Когда последний миллилитр был введён, Сокджин осторожно извлёк катетер. Операционная снова наполнилась лишь тихим пиканьем мониторов и лёгким шелестом одежды персонала. Сокджин выдохнул. Его задача была выполнена. Теперь оставалось лишь ждать. Оплодотворение было лишь первым шагом в этом сложном и непредсказуемом процессе. — Процедура завершена, — произнёс Сокджин, его голос был тихим, но наполненным твёрдостью. Он окинул взглядом команду — двух врачей и помощника, которые стояли, ожидая его дальнейших указаний. Все они были опытными профессионалами, привыкшими к сложным и деликатным случаям, но этот был особенным. В его взгляде читалось недвусмысленное предупреждение. — Сейчас я хочу, чтобы каждый из вас понял кое-что очень важное. То, что произошло здесь сегодня, останется между нами. В полной тайне, — его голос, обычно мягкий и располагающий, теперь звучал как сталь, — Это не обсуждается ни с кем: ни с коллегами, ни с родственниками, ни с кем бы то ни было. Он сделал паузу, позволяя своим словам проникнуть в сознание каждого. — Вы понимаете, о чём я говорю? Речь идёт о конфиденциальности пациента, о его будущем и о репутации нашей больницы. Любое нарушение будет иметь самые серьёзные последствия, — его взгляд задержался на каждом члене команды по очереди, чтобы убедиться, что его слова были восприняты со всей серьёзностью. Врачи и помощник кивнули в знак согласия, их лица были столь же серьёзны. Они понимали важность сохранения такой деликатной информации. Это был не просто медицинский случай, а нечто гораздо большее. — Джиён, проследи за ним, пока он не придёт в себя, — обратился Сокджин к своей помощнице, кивнув в сторону Чимина, который всё ещё спал на столе, — Затем переведи его в палату номер 7. Никого не допускать без моего разрешения. Сокджин глубоко вздохнул. Процедура завершена. Теперь оставалось лишь ждать, пока Чимин проснётся. Джиён, помощница Сокджина, принялась за работу с привычной эффективностью. Она подошла к операционному столу, где всё ещё спал Чимин, и начала аккуратно отключать его от мониторов. Её движения были мягкими и профессиональными, чтобы ничто не нарушило его глубокий сон. Она поправила простынь, убедившись, что омеге удобно и тепло. Двое других врачей, кивнув Сокджину в знак подтверждения, что они поняли его приказ, начали расходиться. Один двинулся к раковине, чтобы вымыть руки, другой начал убирать использованные инструменты, готовя их к стерилизации. Каждый из них возвращался к своим обычным обязанностям, их лица оставались спокойными и невыразительными. Словно последние полчаса были обычной рутиной, а не моментом, который мог изменить чью-то жизнь навсегда. Джиён, с помощью одного из ассистентов, аккуратно переместила Чимина с операционного стола обратно на каталку. Снова, как и при входе в операционную, движения были бесшумными и плавными. Каталку без единого скрипа выкатили из операционной, и Чимина увезли в палату номер 7. Коридор вновь поглотил их, и вскоре лишь тихое шуршание колёс каталки, удаляющееся вдаль, было единственным свидетельством их присутствия. За дверями операционной жизнь больницы продолжалась своим обычным чередом. Медсёстры спешили по коридорам, врачи обсуждали диагнозы, посетители ждали новостей. Для всех них как будто ничего и не произошло. Секрет оставался за толстыми стенами операционной и в умах тех немногих, кто был посвящён в него. Сокджин остался в опустевшей операционной. Он оглядел помещение, где только что творилось нечто столь значимое. Чистота, порядок, яркий свет — всё это контрастировало с тяжестью его мыслей. Он знал, что последствия его решения ещё только предстоит увидеть. Первое, что ощутил Чимин, было мягкое, приятное тепло. Оно обволакивало его со всех сторон, проникая глубоко в кости, снимая накопившееся напряжение. Сознание возвращалось медленно, словно нежный рассвет, разгоняющий ночную тьму. Сначала появились смутные образы, потом звуки — тихое гудение аппаратуры, далёкие голоса, шелест простыней. Омега попытался пошевелиться, но тело казалось непривычно тяжёлым, словно налитым свинцом. Веки были будто склеены, но усилием воли ему удалось их приоткрыть. Яркий, но не слепящий свет ударил по глазам, заставляя его болезненно зажмуриться. Несколько раз моргнув, он, наконец, смог сфокусировать взгляд. Перед ним предстала незнакомая комната. Это была палата, но не обычная больничная, а скорее похожая на уютную гостевую комнату. Стены были окрашены в спокойный, светло-бежевый оттенок, а не в привычный стерильный белый. В углу стоял небольшой шкаф из светлого дерева, а рядом с ним — кресло, обитое мягкой тканью. На прикроватной тумбочке стояла ваза с живыми цветами, их нежный аромат едва улавливался в воздухе. Единственное, что напоминало о больнице, были несколько медицинских приборов, приглушенно пикающих в дальнем углу, и едва заметный запах антисептика, смешанный с ароматом цветов. Чимин начал осматривать помещение, его взгляд медленно скользил по каждой детали. Он попытался вспомнить, как он здесь оказался, но в памяти царила пустота, словно кто-то стёр последние несколько часов. Последнее, что он помнил, был травяной чай, который дал ему Сокджин, и то странное, но приятное чувство расслабления, которое охватило его. «Что произошло?» — эта мысль пронзила его сознание, вызывая лёгкую панику. Он попытался приподняться, но тело всё ещё было слишком слабым. Голова слегка кружилась, а мышцы отзывались приятной, но непривычной расслабленностью. Словно он проспал не несколько часов, а целые сутки. Чимин перевёл взгляд на свои руки, затем на тело. Он был одет в больничную рубашку, но никаких следов инъекций или процедур на руках не было. Казалось бы, ничего не произошло, но внутреннее чувство подсказывало ему обратное. Это было не просто пробуждение после крепкого сна. Он не мог понять, что произошло. Тревога, которая была подавлена действием снотворного, начала медленно, но верно возвращаться. Она закрадывалась в его разум, словно холодный туман, окутывая его с ног до головы. Вопросы роились в голове, но ответов пока не было. Он настолько погрузился в мысли, что реальный мир вокруг него перестал существовать. Стены палаты словно растворились, оставив его один на один со своими страхами и вопросами. Образ Сокджина, дающего ему чай, мелькнул в памяти, но почему-то вызвал не утешение, а лишь ещё большее смятение. В этом чае было что-то, он это чувствовал. Что-то, что лишило его сознания и памяти. Глаза Чимина были устремлены в никуда, его взгляд был затуманен. Он не заметил, как ручка двери тихонько повернулась, и дверь бесшумно распахнулась. Он не услышал, как мягкие шаги ступили на мягкий ковёр палаты. Его уши были заполнены гулом собственного беспокойства, а все чувства были направлены внутрь, пытаясь разгадать головоломку последних часов. В палату зашёл Сокджин. Он двигался медленно и бесшумно, словно призрак, не желающий нарушить покой своего пациента. Его взгляд был прикован к Чимину, который сидел, уткнувшись взглядом в стену, погружённый в свою внутреннюю борьбу. На лице Сокджина читалась лёгкая грусть и неизменная забота, но также и тень той решимости, которая привела их сюда. Он остановился в нескольких шагах от Чимина, его присутствие было пока незамеченным. — Чимин… Голос Сокджина прозвучал как эхо в его сознании, медленно просачиваясь сквозь пелену тревожных мыслей. Чимин вздрогнул от неожиданности, словно его резко вырвали из глубокой траншеи. Его тело напряглось, и он быстро повернул голову в сторону звука. Сокджин стоял у кровати, его лицо выражало глубокое сочувствие, а глаза были полны беспокойства. Он выглядел таким же безупречным и спокойным, как и всегда, но в его позе чувствовалась некоторая напряжённость. — Как Вы себя чувствуете? — повторил Сокджин, его голос был мягким и участливым. Чимин моргнул, пытаясь осознать его присутствие. Он почувствовал, как сердце бешено заколотилось в груди, а по телу пробежала волна холода. Все те вопросы, которые роились в его голове, теперь вырвались наружу, облекая в слова. — Доктор Ким? — выдохнул Чимин, его голос был хриплым и дрожащим. Он попытался приподняться, но голова закружилась, и ему пришлось снова откинуться на подушки, — Что произошло? Что со мной? Я… я ничего не помню. Его взгляд был полон растерянности и испуга, устремлённый прямо на Сокджина, словно он искал в его глазах все ответы. Он чувствовал, как нарастает паника. Тело всё ещё было слабым, но разум был в состоянии боевой готовности, требуя объяснений. Сокджин наблюдал за Чимином, его растерянным взглядом и попытками сесть. Чувство вины тяжело давило на него, но он знал, что отступать нельзя. Он должен был действовать решительно, чтобы защитить Чимина и выполнить обещание, данное Чонгуку. Сокджин сделал шаг ближе к кровати и присел на край, его движения были спокойными и обволакивающими. Он мягко улыбнулся, пытаясь вложить в эту улыбку всю свою заботу и участие, чтобы она развеяла тревогу омеги. — Тише, тише, Чимин, — произнёс он, его голос был нежным и успокаивающим, словно ласковый ветер. Он протянул руку и погладил Чимина по плечу, его пальцы легко прошлись по ткани больничной рубашки, пытаясь передать тепло и поддержку. Это было прикосновение, призванное успокоить, унять дрожь в теле и разуме омеги. — Всё хорошо. Ничего страшного не произошло, — начал альфа, его слова звучали убедительно и уверенно. Он тщательно подбирал каждое слово, чтобы его ложь звучала правдоподобно и не вызывала подозрений, — Вы… Вы просто потеряли сознание, — он сделал небольшую паузу, позволяя этим словам осесть в сознании Чимина. — После того чая, что я Вам дал, Вы очень глубоко уснули. Наверное, из-за сильной усталости. Ваш организм был на пределе, Чимин. Сокджин продолжал говорить, его голос был ровным, без единой фальшивой нотки. — Я не хотел тревожить Вас, пока Вы спали. Поэтому мы решили переместить Вас сюда, в эту палату, чтобы Вы могли отдохнуть в спокойной обстановке. Здесь удобнее, чем в моём кабинете, верно? Вам нужно было хорошо выспаться и восстановиться. Он слегка сжал плечо Чимина, его взгляд был полон искреннего сочувствия. — Сейчас Вам просто нужно продолжать отдыхать. Не волнуйтесь ни о чём. Всё под контролем. Чимин смотрел на него, его взгляд постепенно прояснился. Логика в словах Сокджина, его спокойный тон и заботливое прикосновение начали медленно, но верно рассеивать туман паники. Идея, что он просто потерял сознание от переутомления, казалась вполне реальной. В конце концов, он действительно чувствовал себя измотанным в последние дни. Чимин выдохнул, и этот выдох был долгим, прерывистым, словно из него выходил весь накопившийся страх и напряжение. Словно тяжелый груз свалился с его плеч. Его напряженные мышцы расслабились, а на лице появилось выражение, близкое к умиротворению. Он закрыл глаза на мгновение, позволяя ощущению покоя полностью овладеть им. Когда он снова открыл их, взгляд Чимина был уже другим — в нём читалось доверие и глубокая благодарность. Он посмотрел на Сокджина, который всё ещё сидел рядом, его лицо было полно заботы. — Спасибо, доктор Ким, — прошептал Чимин, его голос всё ещё был немного хриплым, но уже без прежней дрожи. Он попытался слабо улыбнуться, — Спасибо за заботу. Я… я действительно чувствовал себя так измотанно в последнее время. Думаю, Вы правы, я просто переутомился. Он почувствовал, как тепло разливается по груди. Это было облегчение от того, что его паника оказалась беспочвенной, и благодарность за то, что рядом был Сокджин, такой внимательный и заботливый. Сейчас, когда тревога отступила, он осознал, насколько сильно он нуждался в этом отдыхе и этой заботе. — Извини, что так напугал, — добавил Чимин, чувствуя себя немного неловко, — Я просто… совсем ничего не помнил. Сокджин мягко улыбнулся в ответ на извинения омеги, его глаза светились искренней заботой. Он снова легонько погладил Чимина по плечу, словно подтверждая свои слова. — Всё хорошо, Чимин, — произнёс Сокджин, его голос был мягким, как шёпот, — Вам не о чем волноваться. Совсем не нужно извиняться. Такое бывает, когда организм на пределе. Важно, что Вы сейчас здесь, в безопасности, и можете как следует отдохнуть, — он подарил Чимину ещё одну успокаивающую улыбку, которая дошла до самых глаз. Он осторожно убрал руку с плеча Чимина, давая ему пространство. — Теперь самое главное для Вас — это отдых, — сказал альфа, его тон был нежным, но не допускал возражений, — Просто закройте глаза и спите. Я проверю Вас позже. Сокджин медленно поднялся с края кровати. Его движения были плавными и бесшумными, словно он не хотел нарушить хрупкий покой, который только что удалось создать. Он бросил последний взгляд на Чимина, который уже начинал закрывать глаза, подчиняясь усталости и действию остаточного снотворного. Подойдя к двери, Сокджин ещё раз окинул палату взглядом, убедившись, что всё в порядке. Затем он осторожно, почти неслышно, вышел из палаты, прикрыв за собой дверь. В комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь редким пиканьем аппаратуры и ровным дыханием спящего Чимина. Сокджин оставил его одного, чтобы он мог погрузиться в глубокий, целительный сон, необходимый перед тем, что ждало его впереди.