Диагноз: наследник.

Месяц спустя.

Мерный стук настенных часов отсчитывал минуты, пока доктор Сок, склонившись над кипой бумаг, что-то сосредоточенно выводил на бланках истории болезни. Его очки сползли на кончик носа, и он периодически поправлял их указательным пальцем, не отрываясь от работы. Напротив, откинувшись на спинку офисного кресла, доктор Мин с задумчивым видом поглаживал свои аккуратно уложенные волосы. В его руке покоилась дымящаяся чашка кофе, от которой по ординаторской распространялся мягкий, бодрящий аромат. Комната, залитая тёплым светом настольной лампы, казалась уютным уголком среди больничной суеты. Немногочисленные растения в горшках на подоконнике добавляли свежести, а старые, но удобные кресла так и манили присесть и отдохнуть. Воздух был наполнен лёгким, едва уловимым запахом медикаментов, смешанным с ароматом свежесваренного кофе. Казалось, что здесь царил покой и размеренность, нарушаемые лишь шорохом переворачиваемых страниц и тихим шепотом. Внезапно дверь распахнулась, и на пороге возник доктор Пак Чимин. Он замер на секунду, оглядывая комнату, затем его губы скривились в выразительной гримасе. Он слегка прищурил глаза, словно пытаясь разглядеть что-то невидимое, и, сделав глубокий, показательно страдальческий вдох, сдавленным голосом произнёс, почти простонав: — Фу, здесь же нечем дышать! Доктор Сок поднял голову от бумаг, а доктор Мин медленно опустил чашку, оба взглянули на Чимина с лёгким недоумением. В воздухе повисла секундная тишина, нарушаемая лишь размеренным тиканьем часов. Доктор Пак, не дожидаясь ответа, стремительно преодолел расстояние до ближайшего окна. Его рука, словно по наитию, метнулась к лицу, прикрывая нос и рот, словно защищаясь от невидимого врага. Он сделал несколько мелких, судорожных вдохов ртом, и в его глазах читалось искреннее страдание. Его движения были быстрыми и решительными. Одной рукой он по-прежнему прижимал ладонь к лицу, а другой, нащупав оконную ручку, резко повернул её. С лёгким скрипом рама поддалась, и в ординаторскую хлынул свежий, прохладный воздух с улицы, смешиваясь с тёплым, «душным», по мнению Чимина, воздухом помещения. Занавески слегка колыхнулись, а доктор Мин и доктор Сок невольно вздрогнули от неожиданного сквозняка. Чимин облегчённо выдохнул, убирая руку от лица. На его лице появилась тень удовлетворения, словно он только что спасся от неминуемой катастрофы. Он шумно втянул носом воздух, наслаждаясь каждым глотком, и только потом повернулся к коллегам, которые всё ещё смотрели на него с недоумением. Он закатил глаза, словно не в силах вынести их немой укор, и произнёс, слегка надув губы: — Ну чего вы на меня так смотрите? Как будто я тут чумной! — в его голосе слышалась обида, смешанная с раздражением. Доктор Мин, отставив пустую чашку, слегка приподнял бровь. — Чимин, — мягко начал он, — Чего ты сегодня такой нервный и злой? Всё в порядке? Доктор Сок, наконец оторвавшись от бумаг, тоже поднял взгляд, и в его глазах читался вопрос. Он молча кивнул в знак согласия со словами Мина, словно призывая Чимина к ответу. Воздух в ординаторской вновь наполнился лёгким напряжением, но на этот раз оно было вызвано не «духотой», а невысказанными вопросами. Чимин скрестил руки на груди и недовольно фыркнул, словно обиженный ребёнок. — Со мной всё в порядке! — отрезал он, и в его голосе прозвучала нотка вызова. Он слегка приподнял подбородок, глядя прямо на доктора Сока, а затем перевёл взгляд на доктора Мина. — Просто некоторым альфам стоило бы немного сдерживать свои феромоны! Задохнуться же можно! — последние слова он произнёс с особым нажимом, подчёркивая своё негодование. В его словах прозвучала явная претензия, которая внезапно объяснила его предыдущее поведение. Реакция Юнги была мгновенной и совершенно неожиданной. Оторвавшись от стула с удивительной для его обычно неторопливой манеры скоростью, он в несколько широких шагов преодолел расстояние, разделявшее его и Чимина. На лице доктора Мина расцвела широкая, обезоруживающая улыбка, а глаза задорно прищурились. Прежде чем омега успел хоть что-то сообразить или отпрянуть, руки Юнги уже обхватили его щёки, мягко, но настойчиво. Он начал нежно, но с явным удовольствием тискать их, легко сминая и отпуская, словно играя с мягким тестом. От его прикосновений щёки Чимина слегка покраснели, и он невольно чуть отпрянул, но хватка альфы была нежной и крепкой. — Ну-ну, моя плюшечка, — проворковал доктор Мин низким, умиротворяющим голосом, в котором слышались ласковые нотки, совершенно не свойственные его обычному, серьёзному тону, — Не злись, не злись, моя сладкая булочка. Что это мы сегодня такие ворчливые? С каждым словом он продолжал нежно тискать щёки Чимина, а сам омега, застигнутый врасплох такой неожиданной атакой нежности, мог только хлопать глазами, совершенно потеряв дар речи. Его напряжение мгновенно улетучилось, сменяясь лёгким замешательством. Его щёки залил ещё более яркий румянец, и он, наконец, придя в себя, быстро вывернулся из ласковой, но цепкой хватки. С неожиданной для своей обычно спокойной манеры резкостью он шлёпнул доктора Мина по рукам, отгоняя их от своего лица. — Да прекрати ты! — воскликнул Чимин, в его голосе прозвучало наигранное возмущение, — Хён, ну сколько раз говорить, чтобы ты меня так не называл! Я тебе не плюшевая игрушка какая-нибудь! — он отошёл на шаг, демонстративно потирая покрасневшие щёки, и надул губы. — Я просто не хочу, чтобы ты ворчал, булка. — Знаешь что? Видишь этот тапок? — Чимин демонстративно поднял его, показывая альфе, — Ещё раз назовёшь меня так, то этот тапок прилетит тебе по ебальнику. Понял?! — Ух ты ж злюка. И вообще, кто тебя таким словам научил? — проворчал доктор Мин, — И всё же. Что с настроением? — Да это просто какой-то ужас, а не день! — внезапно воскликнул омега, повышая голос и обращаясь уже не конкретно к Мину, а скорее к самому мирозданию, — С самого утра всё валится из рук! Вот буквально всё! Кофе пролил, потом карточку пациента чуть не потерял, а ещё… а ещё эта медсестра Ким так посмотрела на меня, когда я попросил её принести ампулы! — его голос набирал обороты, становясь всё более эмоциональным. Он жестикулировал руками, словно пытаясь вытряхнуть из себя всю накопившуюся досаду. — И вообще, всем что-то не нравится сегодня! То слишком громко говорю, то слишком тихо, то не так смотрю, то не так дышу, видите ли! — последнее Чимин произнёс, метнув выразительный взгляд в сторону доктора Мина, — Я уже не знаю, что делать! Это просто не день, а пиздец какой-то! — закончил он, отчаянно взмахнув руками, словно сдаваясь под натиском всех невзгод этого дня. Его слова эхом отдавались в тишине ординаторской, которая ещё минуту назад была такой спокойной. Доктор Мин, выслушав эмоциональный монолог Чимина, тяжело вздохнул. Его обычно спокойные глаза устремились на взволнованного коллегу, и в них читалось понимание, смешанное с лёгкой усталостью. Он не стал спорить или приводить доводы, вместо этого его голос прозвучал мягко и сочувственно: — Что мне сделать, чтобы поднять тебе настроение, Чимин? Чимин, всё ещё немного надутый, посмотрел на доктора Мина. Его взгляд скользнул по лицу старшего коллеги, затем задержался на его руках, которые минуту назад так нежно тискали его щёки. После чего надул губки и сказал: — Хочу…те вкусные пирожные. Услышав про «те самые вкусные пирожные», на лице доктора Мина расцвела тёплая, искренняя улыбка. Она не просто тронула уголки его губ, а разошлась по всему лицу, делая его глаза чуть мягче, а морщинки у глаз — заметнее. Он слегка наклонил голову, глядя на Чимина, и в его взгляде читалось нежное, почти отцовское снисхождение. — Хорошо, моя плюшечка, — произнёс альфа низким, спокойным голосом, в котором не было и следа былой серьёзности. Он кивнул, словно подтверждая своё согласие, и добавил: — Подожди немного, сейчас принесу. С этими словами он повернулся и, не теряя ни секунды, направился к двери. Его шаги были лёгкими и уверенными, словно он не шёл за обычными пирожными, а отправлялся на важную миссию по спасению настроения. Дверь тихо закрылась за ним, оставляя Чимина и доктора Сока в ординаторской. — Вот это да, — подал голос доктор Сок. — Что? — Да так, ничего. Вижу, что вы наладили отношения, — подмигнул Сок. — Эм, ну…мы стали больше общаться, да. За последний месяц отношения между доктором Паком и доктором Мином заметно изменились. Они стали проводить гораздо больше времени вместе. Раньше их общение сводилось к коротким обменам репликами по рабочим вопросам или случайным пересечениям в коридорах. Теперь же их можно было часто застать вместе во время перерывов: Юнги, не отрываясь от своих бумаг, мог слушать оживлённый рассказ Чимина о чём-то совершенно немедицинском, или же Юнги, уютно устроившись на диванчике, делился с Чимином впечатлениями о просмотренном фильме. Их разговоры перестали быть строго профессиональными, наполняясь личными деталями и лёгкими шутками. Самым заметным изменением стал переход на «ты». Сначала это произошло случайно, в пылу жаркого обсуждения какого-то медицинского случая, когда Чимин, забывшись, выпалил «Юнги, ты не думаешь…». Юнги тогда лишь чуть заметно улыбнулся и продолжил разговор на «ты», словно так и было задумано. После этого случая обращение по имени и на «ты» стало нормой, придавая их общению новую, более тёплую и непринужденную окраску. Это «ты» звучало не как фамильярность, а как признак возросшего доверия и комфорта между ними. Теперь в их общении появились лёгкие поддразнивания, взаимные подколы и даже та самая нежность, которую альфа не так давно проявлял к «плюшечке» Чимину. И все это заметили, и начали подкалывать своих коллег о том, что они очень подходят друг другу. Едва прошло несколько минут после ухода Юнги, как дверь ординаторской вновь тихо приоткрылась. На пороге, словно по волшебству, появился доктор Мин. В его руке, бережно и аккуратно, покоилась небольшая, но интригующая картонная коробочка, перевязанная тонкой бечевкой. От неё, едва уловимо, исходил нежный, сладковатый аромат, который мгновенно наполнил комнату, прогоняя остатки больничных запахов. На лице Юнги играла та самая, знакомая Чимину, лёгкая и чуть смущённая улыбка, которую он обычно скрывал под маской серьёзности. Глаза его блестели, выражая тихое удовлетворение, словно он только что совершил нечто очень важное. Он выглядел немного растрепанным, словно спешил, и на одной из прядей волос, упавшей на лоб, запуталась крошечная, едва заметная сахарная крупинка. Казалось, он и сам не удержался от соблазна и попробовал лакомство по пути. Словно Санта-Клаус, принёсший заветный подарок, он медленно вошёл в комнату, и его взгляд тут же нашёл Чимина, который уже с нетерпением смотрел на коробочку. Юнги, с этой самой тёплой, чуть смущённой улыбкой на лице, подошёл прямо к столу, за которым сидел Чимин, и аккуратно, почти с благоговением, поставил перед ним коробочку с пирожными. Нежный аромат сладостей мгновенно усилился, обволакивая омегу и дразня его обоняние. Его глаза встретились с глазами Чимина, в которых уже загорелся неподдельный восторг. Юнги слегка наклонился, его голос стал чуть ниже и мягче, чем обычно, и с нежностью, которую теперь он позволял себе проявлять всё чаще, произнёс: — Кушай, плюшечка, — в этих двух словах было столько заботы и тепла, что Чимин мгновенно забыл обо всех своих утренних неурядицах. — Юнги, спасибо, — восхищённо пискнул омега. — Всё для тебя. Чимин, забыв обо всём на свете, погрузился в блаженство. Он осторожно взял одно пирожное из коробочки — воздушное, с нежным кремом и посыпкой, и с наслаждением откусил кусочек. Его глаза прикрылись, на лице появилось выражение чистого удовольствия. Он жевал медленно, смакуя каждую крошку, а затем потянулся за вторым, третьим… С каждым съеденным пирожным его настроение заметно улучшалось. Он уплетал их за обе щеки, маленькие крошки крема оставались на уголках губ, а щёки слегка раздувались от удовольствия. Казалось, весь утренний стресс испарился без следа, уступая место безмятежному счастью. Всё это время Юнги, прислонившись к дверному косяку, безмолвно наблюдал за ним. На его лице играла мягкая, тёплая улыбка, а взгляд был полон нежности. Он не отрывал глаз от омеги, словно перед ним разыгрывалось самое захватывающее представление в мире. В его глазах читалось не просто удовольствие от того, что Чимину хорошо, а истинное любование. Он видел, как меняется выражение лица омеги, как уходят напряжение и раздражение, как он расцветает с каждым съеденным пирожным. Для альфы этот момент был куда слаще любых пирожных, и он просто позволял себе наслаждаться этим видом, не произнося ни слова. — Ты там поаккуратнее, а то доктор Мин так смотрит на тебя, точно съесть хочет, — подал голос доктор Сок, и ухмыльнулся. — Иди к чёрту, — фыркнул Юнги, после чего повернулся к Чимину, — Не слушай этого балбеса, а кушай, — обратился к омеге. Чимин, лишь слегка хмыкнул, этот звук был едва слышен, но в нём читалась смесь лёгкого смущения и довольства. Он не прервал своего пиршества, а лишь взял со стола уже слегка остывшую чашку чая, которую, видимо, забыл в утренней суматохе. Сделав глоток ароматного напитка, доктор Пак продолжил уплетать пирожные за обе щеки, теперь уже запивая каждый сладкий кусочек тёплым чаем. Золотистый свет из окна падал на его сосредоточенное лицо, освещая лёгкие крошки, оставшиеся на губах. В его движениях появилась расслабленность, а в глазах — довольное мерцание. Он выглядел абсолютно счастливым и безмятежным, полностью погружённым в процесс наслаждения моментом, а Юнги продолжал наблюдать за ним, и его собственная улыбка становилась всё шире. — Мне сейчас станет тошно от того, какие вы оба «сладкие», — простонал доктор Сок. — Завидуй молча, — фыркнул Мин. — Короче, не буду вам мешать. Пойду на обход. — Вали уже давай, — цыкнул Юнги. После того как Доктор Сок, бросив на них понимающий взгляд, тихо вышел из ординаторской, комната погрузилась в мягкую тишину. Остались только Чимин и Юнги, и воздух сразу стал каким-то особенным, наполненным невысказанным комфортом. Доктор Пак, насытившись пирожными и чаем, почувствовал приятную расслабленность. Он отложил пустую коробочку и, потянувшись, медленно поднялся. Его взгляд упал на старый, но удивительно удобный диванчик в углу. Решив, что сейчас самое время для небольшой передышки, омега неторопливо подошёл к нему и опустился на мягкие подушки, привалившись спиной к подлокотнику. Он вытащил из сумки свой планшет, активируя экран, на котором тут же появились папки с историями болезней пациентов. С лёгким вздохом он начал просматривать записи, периодически касаясь экрана пальцами, чтобы прокрутить страницу или увеличить изображение. Его лицо стало серьёзным, сосредоточенным, погружённым в работу, но поза оставалась расслабленной и умиротворенной. Юнги, тем временем, никуда не торопился. Он остался сидеть за столом, не открывая новых бумаг и не беря в руки ручку. Вместо этого он просто наблюдал за Чимином. Его взгляд был спокойным и сосредоточенным, но в нём не было ни капли осуждения или нетерпения. Альфа ловил каждый жест, каждое движение Пака: как тот склоняет голову над планшетом, как морщит лоб, вчитываясь в диагнозы, как иногда проводит рукой по волосам. В его глазах читалось глубокое, почти интимное любование, словно он наблюдал за произведением искусства или за чем-то очень дорогим и личным. Для Юнги не было ничего важнее в этот момент, чем тихая, спокойная близость и возможность просто быть рядом, наслаждаясь присутствием Чимина. Время текло незаметно в уютной тишине ординаторской. Чимин, погружённый в медицинские записи, изредка хмурил брови или одобрительно кивал, а Юнги продолжал наблюдать за ним, растворяясь в моменте. Спокойствие и умиротворение заполнили комнату, словно невидимое покрывало. Внезапно дверь распахнулась, нарушив идиллию. В проёме возникла запыхавшаяся медсестра, её волосы слегка растрепались, а лицо было немного раскрасневшимся от спешки. Казалось, она бежала по коридорам. — Доктор Пак! — воскликнула она, переводя дыхание и обращаясь к Чимину. Её голос был громче, чем требовалось, и эхом отразился от стен, — Доктор Ким Сокджин ждёт Вас в своём кабинете! Он просил поторопиться, сказал, что это срочно! — медсестра бросила быстрый, но извиняющийся взгляд на Юнги, словно извиняясь за то, что прервала их уединение, а затем снова перевела взгляд на Чимина, ожидая его реакции. Омега вздрогнул от неожиданности, оторвавшись от планшета. Выражение его лица мгновенно изменилось: расслабленность сменилась замешательством, а на губах, секунду назад слегка улыбавшихся, появилась лёгкая тень беспокойства. Сделав глубокий, но почти незаметный вдох, Чимин моментально собрался. Он поднял голову, и на его лице появилось привычное, вежливое выражение. — Спасибо большое, — спокойно сказал он медсестре, его голос звучал ровно и профессионально, без следа раздражения, которое он проявлял утром, — Я сейчас приду, — он слегка кивнул ей, словно подтверждая готовность немедленно выполнить просьбу доктора Кима. Чимин медленно выдохнул, и этот вздох прозвучал как тихий вызов самому себе. Приятное тепло от пирожных и чая, казалось, мгновенно покинуло его, уступив место лёгкому, но настойчивому беспокойству. Он медленно поднялся с дивана, его движения стали чуть более собранными, чем несколько мгновений назад. Разглаживая невидимые складки на своём халате, омега почувствовал, как внутри зародилось предчувствие чего-то неладного. Это было не просто профессиональное чутье, а смутное ощущение, что визит к доктору Киму несёт в себе что-то ужасное. Его взгляд на секунду задержался на Юнги, который всё ещё сидел за столом, молчаливо наблюдая. В глазах альфы читалась не только поддержка, но и понимание его тревоги. Чимин едва заметно кивнул, словно прощаясь, и, собравшись с мыслями, уверенно зашагал к двери. Каждый его шаг был решительным, несмотря на внутреннее смятение. Он шёл к кабинету Сокджина, готовый ко всему, что его там ждало, даже если это «всё» было окутано предчувствием надвигающихся перемен. Чимин медленно шёл по коридору, выложенному безупречно чистой плиткой, каждый его шаг отдавался приглушённым эхом в стерильной тишине больницы. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь высокие окна, заливали коридор мягким, рассеянным светом, играя на отполированных поручнях и зелёных растениях в кадках, расставленных через равные промежутки. Из открытых дверей кабинетов доносились едва слышные звуки: шорох бумаг, тихие голоса медсестёр, еле уловимый писк медицинского оборудования — привычная симфония рабочего дня. Чимин невольно обращал внимание на детали: на идеальный порядок, поддерживаемый персоналом, на сосредоточенные лица коллег, спешащих по своим делам. Этот порядок успокаивал его, напоминая о важности их общего дела. Его белый халат, безупречно выглаженный и накрахмаленный, слегка шелестел при движении. На груди мерцал серебряный значок с эмблемой больницы. Чимин прошёл мимо отделения педиатрии, где из-за стеклянных дверей доносился звонкий детский смех, заставляя его на мгновение улыбнуться. Затем свернул за угол, и перед ним предстала более тихая, административная часть коридора. Воздух здесь стал немного другим — более строгим, но в то же время тёплым. И тут, ещё до того, как он увидел табличку с именем «Ким Сокджин, Главный Врач», Чимин уловил знакомый запах. Это был тонкий, едва уловимый, но совершенно безошибочный аромат. Не медицинский, не больничный. Он остановился прямо перед дверью, глубоко вдохнул, и его пальцы уже потянулись, чтобы постучать. На секунду застыв перед дверью, доктор Пак собрался с мыслями. Он поднял руку и трижды тихо постучал: короткие, вежливые стуки, которые, тем не менее, прозвучали достаточно отчётливо в тишине коридора. В ответ послышалось привычное, глубокое «Войдите» доктора Кима. Чимин, слегка надавив на ручку, плавно открыл дверь. Она бесшумно скользнула внутрь, открывая взгляду просторный кабинет главного врача. Солнечный свет, здесь был более приглушённым благодаря плотным жалюзи на окнах, создавая мягкое, золотистое освещение. Первое, что бросилось в глаза, это был сам доктор Ким. Он сидел за своим массивным, деревянным столом, заваленным стопками документов и открытым ноутбуком. Его безупречный белый халат гармонировал с аккуратно уложенными волосами, а строгие очки сидели на переносице, придавая ему ещё более сосредоточенный вид. Сокджин поднял взгляд, и на его лице появилась лёгкая, приветливая улыбка, предназначенная для Чимина. Он указал рукой на одно из кресел, жестом приглашая присесть. Но Чимин застыл на пороге. Его взгляд, скользнув мимо Сокджина, упал на кресло, стоявшее рядом с главным врачом. И там, расслабленно откинувшись на спинку, скрестив ноги и с совершенно невозмутимым выражением лица, сидел Чонгук. Время словно остановилось. Он не мог пошевелиться. Глаза Чимина расширились, зрачки мгновенно сфокусировались на знакомых чертах лица, на тёмных волосах, слегка растрёпанных, на выражении глаз, которые смотрели на него с неким диким огоньком. Сердце Чимина сделало болезненный рывок, пропустив удар, а затем забилось с удвоенной силой, отдаваясь глухим стуком в ушах. Это был Чонгук. Тот самый альфа, кого Чимин был уверен, он больше никогда не увидит. Тот, кто исчез из его жизни так же внезапно, как и появился. Он сидел здесь, в кабинете главного врача, спокойный и реальный, как будто никогда и не исчезал. Мир Чимина, до этого такой упорядоченный и предсказуемый, вдруг перевернулся с ног на голову. Все звуки, все запахи, даже присутствие Сокджина — всё отошло на задний план. Остался только Чонгук. И вопрос, безмолвно кричащий в голове Чимина: «Как?» В напряжённой тишине кабинета, доктор Ким Сокджин, казалось, уловил повисшее в воздухе недоумение. Он прекрасно видел застывшую фигуру доктора Пака на пороге, его расширенные глаза, устремлённые на Чонгука, и понимал, какой шок тот испытывает. Сокджин медленно отвёл взгляд от Чимина, скользнул им по Чонгуку, который по-прежнему сохранял невозмутимое выражение лица, а затем снова посмотрел на Чимина. Он мягко прокашлялся, этот звук был скорее знаком внимания, чем реальной потребностью, призванный нарушить оглушительную тишину и вернуть Чимина в реальность. — Доктор Пак, — голос Сокджина был спокойным и ровным, но в нём слышались нотки лёгкого, почти незаметного призыва к порядку, — Пожалуйста, присядьте, — он сделал небольшой жест рукой в сторону пустого кресла, стоявшего напротив его стола, рядом с тем, где сидел Чонгук. В этот момент Чимин словно вынырнул из ледяной воды. Голос Сокджина подействовал как спасательный круг. Он мгновенно осознал, где находится и кто перед ним. Чувство оцепенения стало отступать, уступая место нарастающему потоку вопросов и эмоций. Его тело, до этого недвижимое, слегка дрогнуло. Он сделал глубокий, непроизвольный вдох, который чуть не обернулся дрожащим выдохом. Медленно, словно во сне, омега переступил порог, делая несколько шагов вперёд. Его глаза по-прежнему не отрывались от Чонгука, но он уже начинал ощущать твёрдую опору под ногами и лёгкий, едва заметный запах герани, который словно привязывал его к реальности. Он молча, почти механически, потянулся к креслу, его разум лихорадочно пытался собрать воедино осколки внезапно разрушенного мира. Чимин медленно опустился в кресло, его движения были вялыми, почти механическими. Кресло, мягкое и комфортное, казалось, лишь усугубляло его состояние, поглощая его тело, но не давая ни малейшего утешения. Он находился всего в нескольких футах от Чонгука, который, как и прежде, сидел совершенно спокойно, словно ничего не произошло. Именно в этот момент, когда физическая дистанция между ними сократилась, запах альфы ударил по Чимину с новой, сокрушительной силой. В коридоре он был лишь лёгким, неопределённым фоном, но здесь, в замкнутом пространстве кабинета, он стал осязаемым, густым и невыносимым. Это был не тот привычный, мягкий аромат. Нет, это был резкий, доминирующий запах, пропитанный силой и… чуждостью. Он был тяжёлым, как густое масло, с нотами чего-то дикого и необузданного, и совершенно не напоминал тот нежный, почти сладкий аромат, который Чимин помнил. Каждая клеточка тела Чимина сжалась. Воздух вокруг него, наполненный этим запахом, казался плотным и несвежим, словно Чимин попал в ловушку. Ему стало нестерпимо трудно дышать. Грудь сжималась, лёгкие отказывались наполняться воздухом, а каждый вдох причинял почти физическую боль. В горле поднялся ком, а желудок болезненно скрутило. Резкий приступ тошноты подкатил к горлу, заставляя Чимина судорожно сглотнуть. Он сжал кулаки, пытаясь удержать приступ, который грозил вырваться наружу. Лицо его побледнело, а на лбу выступила испарина. Он чувствовал, как голова начинает кружиться, а мир вокруг него плывёт. Ему стало очень плохо, настолько плохо, что казалось, он вот-вот потеряет сознание. Все его силы были брошены на то, чтобы просто оставаться в кресле, не поддаться физической реакции на присутствие того, кто стал причиной невыносимой боли и отвращения. Он не осмеливался взглянуть на Чонгука, боясь, что даже один взгляд может окончательно сломить его. Запах альфы, плотный и удушающий, проникал в каждую клетку его тела, вызывая невыносимую тошноту. Голова кружилась, а желудок сводило от спазмов. Он чувствовал, как силы покидают его, и единственное желание — сбежать, немедленно покинуть это место, этот кошмар. Понимая, что больше не сможет сдерживать себя, он сделал над собой невероятное усилие. Он не мог оставаться здесь ни секунды дольше. Собрав последние крохи воли, Чимин резко поднялся с кресла. Это движение было порывистым, почти отчаянным. Кресло с тихим скрипом отодвинулось назад, нарушая тишину кабинета. Он не смотрел ни на Сокджина, ни, тем более, на Чонгука. Его взгляд был устремлён только на спасительную дверь. — Простите меня… — слова вырвались из его горла хриплым, едва слышным шёпотом. Это была не просьба, а скорее, мольба, вырвавшаяся из глубин его страдающей души. Голос Чимина дрожал, выдавая всю боль и панику, охватившие его. Он даже не дождался ответа, не оглянулся. И затем, словно пуля, выпущенная из пистолета, сорвался с места. Его ноги сами понесли его к выходу. Движения были резкими, почти неконтролируемыми, но удивительно быстрыми. Он рванул к двери, словно пытаясь вырваться из огненного кольца. Рука Чимина схватилась за ручку, его пальцы сжали холодный металл. Дверь распахнулась с лёгким стуком, и он вылетел из кабинета главного врача. Омега бежал по коридору, едва разбирая дорогу, его лёгкие горели, а сердце бешено колотилось о рёбра. Единственная цель — найти убежище, любое место, где можно было бы избавиться от этого ужасного ощущения, от этого запаха, от воспоминаний, которые жгли изнутри. Он свернул за угол, едва не столкнувшись с медсестрой, и, наконец, увидел спасительную дверь с табличкой «Туалет». Он резко рванул на себя дверь и ворвался внутрь, почти споткнувшись о порог. Захлопнув дверь за собой, Чимин не оглядываясь, бросился к ближайшей кабинке. Ему было наплевать на внешний вид, на приличия. Мир сузился до единственного, невыносимого желания — освободиться. Едва добравшись до унитаза, Чимин рухнул на колени, его тело согнулось пополам от спазма. Он судорожно схватился за холодный фарфор, его пальцы побелели от напряжения. В горле поднялся жгучий ком, и, не в силах больше сдерживаться, его вырвало. Желудок свело, а тело содрогнулось в конвульсиях. Звук был резким, отвратительным, эхом отражающимся от кафельных стен. Слёзы, вызванные не столько физической болью, сколько душевными муками, потекли по его щекам, смешиваясь с испариной. Каждое новое содрогание тела вырывало из него не только содержимое желудка, но и остатки самообладания, которые он так отчаянно пытался похоронить. Дыхание Чимина было прерывистым, судорожным. Он чувствовал, как силы покидают его, оставляя его опустошённым и измождённым. После того как спазмы немного отступили, он опустил голову на руки, тяжело дыша. Горячая волна отвращения к самому себе и к ситуации накрыла его с головой. Он оставался так долго, сколько мог, пытаясь собраться, пока, наконец, не смог приподняться и, шатаясь, дотянуться до раковины, чтобы ополоснуть рот и лицо холодной водой, пытаясь смыть с себя не только физическую грязь, но и этот невыносимый груз. Придя в себя, Чимин долго стоял у раковины, опершись на холодный фарфор. Вода, которую он плескал на лицо, казалось, смывала не только следы рвоты, но и остатки душевной бури. Дыхание постепенно выровнялось, но тело оставалось тяжёлым и опустошённым, словно из него выкачали все силы. Тошнота отступила, оставив после себя лишь горький привкус и чувство глубокого изнеможения. Ему нужно было вернуться. Хоть каждая клеточка его тела кричала об обратном, гордость и профессионализм не позволяли ему просто исчезнуть. Разговор с Сокджином был важен, и Чимин знал, что главный врач ждёт объяснений. Собрав волю в кулак, Чимин еле-еле выпрямился. Его ноги были словно чужие, налитые свинцом. Каждый шаг давался с трудом, как будто он шёл против сильного течения. Он вышел из туалета в коридор, где царила обычная больничная суета, но для него она казалась нереальной, далёкой. Мимо проходили медсёстры и врачи, некоторые бросали на него озабоченные взгляды, видя его бледное лицо и растрёпанный вид, но Чимин не замечал никого. Его взгляд был устремлён вперёд, в сторону кабинета главного врача. Коридор, который недавно он пробежал в панике, теперь казался бесконечно длинным. Чимин цеплялся за стену, иногда опираясь на неё, чтобы сохранить равновесие. Его белый халат теперь был помят, а волосы прилипли к влажному лбу. Спина болела, ноги дрожали, но он упорно двигался вперёд. Каждый шаг был испытанием. Он наконец достиг поворота, за которым был кабинет Сокджина. Сердце снова ёкнуло, но уже не от паники, а от предчувствия неизбежного. Запах герани вновь стал ощутим, но теперь он не вызывал тошноты, лишь лёгкое головокружение. Чимин остановился перед дверью, глубоко вдохнул и выдохнул, пытаясь собраться с последними силами. Ему нужно было войти туда, лицом к лицу встретиться со своим страхом и объяснить Сокджину то, чего он сам до конца не понимал. Еле держась на ногах, Чимин, наконец, дошёл до двери кабинета главного врача. Он глубоко вздохнул, пытаясь собрать остатки самообладания, и медленно толкнул дверь. Она бесшумно распахнулась, открывая взгляду привычный интерьер, но с одним шокирующим дополнением. В тот же миг, как Чимин переступил порог, на него сразу же устремились два взгляда. Первый — взгляд Ким Сокджина. Он сидел за своим столом, и на его обычно спокойном лице читалась явная обеспокоенность. Сокджин, очевидно, понял причину внезапного бегства Чимина и его последующего плохого самочувствия. Второй взгляд был Чонгука. Он по-прежнему сидел в кресле, но теперь его невозмутимость была слегка нарушена. Его тёмные глаза, обычно непроницаемые, сверкнули чем-то, что Чимин не мог разобрать — возможно, удивлением, возможно, даже лёгким беспокойством. В отличие от Сокджина, Чонгук не произнёс ни слова, но его взгляд был таким же пристальным, словно он пытался прочитать каждую эмоцию на лице омеги. Кабинет снова наполнился напряжённой тишиной. Чимин чувствовал на себе эти два взгляда, словно два невидимых луча, пронзающих его насквозь. Он слегка покачнулся, его бледность стала ещё заметнее, а губы были плотно сжаты. Он изо всех сил старался выглядеть собранным, но тело предательски дрожало. — Чимин, с Вами всё в порядке? — голос Сокджина прозвучал мягко, но с оттенком настойчивой тревоги. Вопрос был задан с искренней заботой, в нём не было осуждения, только чистое беспокойство за состояние коллеги. Увидев, как Чимин пошатнулся, Сокджин немедленно среагировал. Он быстро обогнул свой стол, его движения были быстрыми. Длинные шаги в считанные секунды сократили расстояние до Чимина. Доктор Ким протянул руку, его ладонь мягко, но крепко легла на спину Чимина, поддерживая его. — Давайте, присядьте, — голос Кима был полон нежной, но настойчивой заботы. Он аккуратно повёл Чимина обратно к креслу, на котором тот сидел несколько минут назад. Сокджин не давил, не торопил, просто направлял, позволяя омеге самому опереться и опуститься. Он дождался, пока Чимин снова окажется в мягком сиденье, прежде чем убрать свою руку. Омега почувствовал облегчение, когда его ноги, наконец, получили опору, а тело — поддержку. Он сделал глубокий, чуть дрожащий вдох. Глаза Чимина, до этого метавшиеся, наконец, сфокусировались на лице Сокджина. Он чувствовал на себе прожигающий взгляд Чонгука, но старался не обращать на него внимания, сосредоточившись на единственном человеке, который сейчас предлагал ему помощь. — Простите… — начал доктор Пак, его голос всё ещё был хриплым и слабым. Он прокашлялся, пытаясь избавиться от противного привкуса во рту и комка в горле, — Мне… мне просто стало плохо. Он опустил взгляд, избегая прямого контакта глаз с Сокджином, не говоря уже о Чонгуке. Стыд обжигал его изнутри, но он должен был дать какое-то объяснение, чтобы скрыть истинную причину своего состояния. Он судорожно искал правдоподобный предлог. — Я… я сегодня утром съел пирожных на голодный желудок, — слова вылетели из него с лёгким дрожанием, но звучали достаточно убедительно. Он поднял взгляд на Сокджина, пытаясь придать лицу выражение искреннего раскаяния и лёгкой неловкости, — И мне… мне стало очень плохо. Желудок не выдержал. Это была ложь, но она была достаточно простой и объяснимой, чтобы Сокджин мог её принять. Чимин надеялся, что этот невинный предлог позволит ему избежать дальнейших вопросов и, что самое главное, скрыть истинную причину его внезапного приступа: шок от встречи с Чонгуком и невыносимая реакция на его запах. Он почувствовал, как лёгкая дрожь пробежала по телу, когда он закончил говорить, но внешне старался сохранять спокойствие. Ложь о пирожных, словно тонкая, хрупкая маска, начала трескаться под давлением нарастающего кошмара. Хотя Сокджин, казалось, принял его объяснение, облегчения Чимин не почувствовал. Напротив, сидя в кресле, под пристальным взглядом Чонгука, который, хоть и молчал, но ощущался каждой клеткой его тела, тошнота вновь начала подступать. Воздух в кабинете, до этого казавшийся просто удушающим, теперь ощущался невероятно плотным и тяжёлым, словно свинцовый. Запах альфы, хоть и не такой резкий, как при первом приступе, теперь проникал глубже, вызывая дрожь и мучительное жжение в носу. Чимин чувствовал, как его легкие сжимаются, отказываясь вдыхать эту пропитанную болью атмосферу. Ему было нечем дышать. Грудь сдавило, а горло сжалось в спазме, предвещая новый приступ рвоты. Бледность на его лице стала ещё более выраженной, а тонкая струйка пота стекла по виску. Чимин сжал кулаки, пытаясь удержать нарастающий приступ, но тело его уже не слушалось. Он судорожно дёрнулся, пытаясь отклониться от Чонгука, но места в кресле было мало, а его ноги будто приросли к полу. Его взгляд метнулся к окну, за которым виднелись лишь размытые очертания города. Нужен был свежий воздух, хоть глоток чистоты, чтобы прогнать это ужасное ощущение удушья. Собрав последние крохи сил, Чимин поднял глаза на Сокджина, который стоял рядом, с тревогой наблюдая за ним. — Доктор Ким… — голос Чимина был прерывистым, едва различимым шёпотом, полным отчаяния. Он указал дрожащей рукой в сторону окна, словно это был его последний шанс на спасение, — Пожалуйста… откройте окно. Мне… мне нечем дышать, — каждое слово давалось ему с огромным трудом, как будто он выталкивал их из горящего нутра. Его глаза молили о помощи, отражая панику и физическую боль, которая грозила поглотить его полностью. Услышав хриплый, отчаянный голос Чимина, доктор Ким мгновенно среагировал. В его движениях не было ни тени промедления или сомнения. Он сразу же понял, что ситуация серьёзнее, чем просто «пирожные на голодный желудок». Сокджин быстро подошёл к окну, которое располагалось за его рабочим местом. Затем Сокджин взялся за оконную раму и резко распахнул створку. Свежий, прохладный воздух с улицы, смешанный с ароматами летнего дня и далёким запахом мокрого асфальта после прошедшего недавно дождя, хлынул в помещение, мгновенно разгоняя тяжёлый, удушающий воздух и особенно запах альфы, который так мучил Чимина. Кабинет тут же наполнился живительной прохладой. Чимин сделал глубокий, жадный вдох, и почувствовал, как лёгкие, до этого сжатые спазмом, начинают наполняться воздухом. Ему стало чуть легче дышать, но слабость и подступающая тошнота всё ещё оставались. Сокджин не остановился на достигнутом. Он быстро прошёл к небольшой тумбочке с графином и стаканами, которые всегда держал под рукой. В мгновение ока он налил полный стакан воды — прозрачной, освежающей — и протянул его Чимину. — Вот, выпейте, — сказал доктор Ким мягким, но твёрдым голосом, его глаза были полны глубокого беспокойства. Он присел на корточки рядом с креслом Чимина, чтобы быть на одном уровне с ним, демонстрируя свою готовность поддержать. Когда Чимин сделал несколько глотков прохладной воды, которая приятно обжигала его пересохшее горло, Сокджин повторил свой вопрос, теперь с ещё большей настойчивостью, его голос был тихим, но предельно серьёзным. Он смотрел прямо в глаза Чимину, пытаясь разглядеть истинную причину его страданий. — Чимин, скажите мне, что происходит? — спросил Сокджин, его голос был полон искренней тревоги, — Что с Вами? Доктор Ким продолжал удерживать зрительный контакт с Чимином, его проницательный взгляд словно сканировал каждую эмоцию, каждое физическое проявление. Он видел бледность Чимина, его дрожащие руки, неровное дыхание и знал, что «пирожные» не могли вызвать такой реакции. Сокджин был опытным врачом, и симптомы, которые он наблюдал, говорили ему о совершенно другом. Он медленно выпрямился, но не отошёл от омеги, оставаясь рядом, словно готовясь его поддержать. Голос Сокджина стал тише, более размеренным, как будто он осторожно прощупывал почву. Он начал перечислять симптомы, словно ставя диагноз, но каждый его вопрос звучал скорее как утверждение, основанное на наблюдениях. — Тошнота…слабая по утрам? — начал Сокджин, его взгляд не отрывался от Чимина. Чимин, всё ещё держа стакан с водой, еле заметно кивнул, не поднимая глаз. — Слабость… головокружение? — продолжал альфа, его голос был спокойным, почти гипнотизирующим. Чимин снова кивнул, его кивок был чуть более выраженным, словно подтверждая внутреннюю борьбу, которую он переживал. — Повышенная чувствительность к запахам? — в этом вопросе Сокджин чуть прищурился, наблюдая за реакцией Чимина. При упоминании запахов Чимина непроизвольно передёрнуло. Он снова кивнул, его губы плотно сжались. — И… пропал аппетит? — закончил Сокджин, его голос понизился до едва слышного шёпота. Чимин, наконец, поднял на него глаза, и в его взгляде читалась глубокая, почти отчаянная безнадёжность. Он кивнул в последний раз, и это был самый тяжёлый из всех кивков, подтверждающий страшную догадку, которая медленно, но верно зарождалась в сознании доктора Кима. Лицо Сокджина оставалось спокойным и профессиональным, но в его глазах мелькнула тень понимания и сочувствия. Он медленно отошёл от Чимина, направившись к своему столу. Чимин, затаив дыхание, наблюдал за каждым его движением, не понимая, что будет дальше. Альфа склонился над одним из ящиков, открыл его и извлёк небольшую, продолговатую коробочку. Взяв её в руку, он вернулся к омеге. Без лишних слов, с серьёзным, но невероятно мягким выражением лица, доктор Ким протянул Чимину эту коробочку. В руках Чимина оказался тест на беременность. Белая коробочка, знакомый символ. Мир Чимина, только что переживший шок от встречи с Чонгуком, теперь снова начал рушиться. Тест на беременность. Белая коробочка, такая обыденная, но в руках Чимина она стала чем-то невообразимым, чудовищным. Его разум отказывался принять это, отчаянно цепляясь за последние ниточки отрицания. Он поднял взгляд на доктора Кима, и в его глазах читалось полное непонимание, смешанное с ужасом. — Доктор Ким… Зачем мне это? — голос Чимина был едва слышным, полным потрясения и недоверия. Он смотрел на коробочку в своей руке, а затем на Сокджина, пытаясь найти в его лице объяснение этому безумию. Его брови свелись на переносице, образуя глубокую морщинку, а губы слегка дрожали. Он не мог понять, почему ему предлагают пройти такой тест. Это было за пределами его понимания, за пределами всего, что он когда-либо считал возможным. Сокджин, напротив, сохранял спокойствие, хотя его глаза всё ещё выражали глубокую заботу. Он видел шок Чимина, его отрицание, и понимал, насколько сложно принять такую новость. Главный врач опустился рядом с креслом Чимина, чтобы их глаза были на одном уровне, и его голос стал ещё тише, ещё мягче, но при этом оставался непреклонным. — Чимин, я понимаю, что это неожиданно, но… — Сокджин сделал небольшую паузу, позволяя своим словам проникнуть в сознание Чимина, — Я просто прошу Вас сделать тест на беременность. В этих словах не было приказа, лишь мягкая, но настойчивая просьба. Сокджин не объяснял, не приводил медицинских обоснований, не пытался убедить. Он просто повторял своё требование, позволяя Чимину самому прийти к выводу. Он знал, что сейчас любые объяснения будут лишними, что Чимину нужно время, чтобы осознать происходящее. В его голосе не было и тени сомнения, только уверенность в своих словах. И эта уверенность пугала Чимина ещё больше, чем сам тест. Слова Сокджина, тихие и уверенные, пронзили Чимина насквозь. Коробочка с тестом на беременность в его руках вдруг стала невыносимо горячей, обжигающей, словно клеймо. Он смотрел на доктора Кима, а затем на Чонгука, и чувство паники, до этого приглушенное, захлестнуло его с новой силой. Разум отчаянно искал объяснений, любую логическую цепочку, которая могла бы опровергнуть эту немыслимую реальность. — Нет… Нет! Этого не может быть! — Чимин резко покачал головой, его голос, до этого слабый, теперь прозвучал громче, полным отрицания и почти истерики. Его глаза метались между Сокджином и Чонгуком, словно ища подтверждения своей правоты, какого-то сигнала, что это всего лишь нелепая ошибка, злая шутка. — У меня нет альфы! — выкрикнул он, слова вылетали из него сбивчиво, почти в отчаянии, Я… я ни с кем не спал! — голос Чимина дрогнул, а щеки вспыхнули от стыда и негодования. Эта фраза, такая личная, такая интимная, была вырвана из него под давлением шока и страха. — Чимин, я знаю. Просто пройди тест, прошу. Я потом всё объясню. Омега сжал коробочку с тестом так сильно, что пальцы побелели. — Доктор Ким, это немыслимо. Я… я вообще-то девственник! — последние слова сорвались с его губ почти плачущим шепотом. Это было его последнее, самое отчаянное возражение, последняя стена, за которой он пытался спрятаться от этой ужасной правды. Все его убеждения, вся его жизнь, словно карточный домик, рушились под напором этой немыслимой реальности. Он был омегой, да, но всегда берег себя, не доверял никому, и мысль о том, что он может быть беременным, когда он даже не испытал первой близости, была для него абсолютным кошмаром. В его глазах отражалась глубокая боль, смешанная с полным отрицанием всего происходящего. Чонгук, до этого молчавший, подал голос. Его голос был низким, глубоким, с лёгкой хрипотцой, которая заставила Чимина вздрогнуть. Слова Чонгука были негромкими, но они наполнили кабинет, мгновенно перетянув на себя всё внимание. Он обратился не к Чимину, а к Сокджину, его взгляд был прямым и тяжёлым, полным нескрываемого удивления, смешанного с долей разочарования. — Он что… до сих пор ни о чём не знает? — вопрос Чонгука прозвучал как утверждение, как констатация очевидного факта, который для него был ясен с самого начала. В его голосе не было ни злорадства, ни упрёка, лишь глубокое недоумение. Казалось, он не мог поверить, что Чимин, или кто-либо другой, мог быть настолько слеп к столь очевидным вещам. Его слова повисли в воздухе, словно облако пыли, которое, наконец, осело, раскрывая истинную картину. Чимин застыл, его сердце вновь пропустило удар. Вопрос Чонгука, такой простой и прямолинейный, обрушился на него, как холодный душ, прогоняя последние остатки отрицания. Внезапно все кусочки головоломки начали складываться воедино: тошнота, слабость, обострённое обоняние, внезапное появление Чонгука. Его мир, который только что пытался восстановиться после первого шока, теперь был окончательно разрушен. Этот вопрос альфы не просто подтвердил его худшие опасения, он открыл глаза на страшную правду, которую он так отчаянно пытался избежать. — О чём я… должен знать? — голос омеги, до этого дрожащий, теперь прозвучал твёрже, хотя и с нотками вызова. Он почти выплюнул эти слова, его взгляд был прикован к Чонгуку, требуя объяснений. Рука с зажатым тестом на беременность опустилась, но он не выпускал коробочку из пальцев. Сокджин, заметив вспыхнувшее в Чимине негодование и понимая, что напряжение достигло предела, решил вмешаться. Главный врач сделал шаг в сторону своего стола, его движения были спокойными и обдуманными, словно он пытался своей собранностью передать её Чимину. Он взял телефонную трубку и набрал короткий номер. — Джиён, — произнёс Сокджин в трубку, — Пожалуйста, зайдите ко мне. И подготовь кабинет УЗИ. Повесив трубку, Сокджин повернулся к Чимину. Его лицо было серьёзным, но в глазах читалась поддержка. Он понимал, что Чимину будет непросто, но это было необходимо. Он протянул руку, указывая на дверь, откуда сейчас должна была прийти медсестра. — Чимин, — начал доктор Ким, его голос был мягким, но в то же время не допускал возражений, — Иди с медсестрой Джиён, — он сделал паузу, позволяя своим словам осесть в сознании Чимина, — Сделай тест. И после этого… пройди с ней на УЗИ. Эти слова были сказаны с абсолютной уверенностью, оставляя Чимину лишь один вариант. В них не было места для споров или дальнейших вопросов. Сокджин, как опытный врач, знал, что сейчас нужны не слова, а действия. Он давал Чимину возможность уединиться, переварить информацию и получить ответы на свои вопросы в более подходящей обстановке. В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь дыханием Чимина и ожиданием медсестры Джиён. Дверь кабинета главного врача тихо приоткрылась, и на пороге появилась медсестра Джиён. Её лицо, обычно приветливое, сейчас выражало профессиональную серьёзность и лёгкую озабоченность. Она бросила быстрый, понимающий взгляд на доктора Кима, который едва заметно кивнул ей, подтверждая серьёзность ситуации. Затем её взгляд остановился на Чимине. Джиён, молодая женщина с мягкими чертами лица и собранными в аккуратный пучок волосами, подошла к Чимину. В её движениях не было никакой суеты, только спокойствие и уверенность, которые так нужны были сейчас омеге. Она не задавала вопросов, не пыталась расспрашивать. Её присутствие само по себе было успокаивающим. — Пойдёмте, доктор Пак, — голос Джиён был тихим, но отчётливым. Она слегка коснулась предплечья Чимина, её прикосновение было лёгким, но ощутимым, словно приглашая его последовать за ней. Чимин, всё ещё находящийся в состоянии шока, поднялся с кресла. Он поймал мимолётный взгляд Чонгука, который по-прежнему молчал, но его глаза словно сверлили Чимина насквозь. Взгляд омеги задержался на нём лишь на секунду, а затем он отвернулся, не желая больше видеть его. Подчинившись указаниям Сокджина и немой просьбе Джиён, Чимин пошёл за ней. Они вышли из кабинета главного врача, оставив за спиной напряжённую тишину и два взгляда, устремлённых им вслед. Коридор вновь поглотил их, но теперь он не казался таким бесконечным. Джиён вела его неспешным, размеренным шагом, позволяя Чимину идти в своём темпе. Они прошли несколько поворотов, и, наконец, Джиён остановилась у двери того же самого туалета, куда Чимин недавно вбегал в панике. Она открыла дверь и сделала приглашающий жест. Чимин без слов вошёл внутрь. Джиён подала ему флакончик для сбора образца и закрыла за ним дверь, предоставив ему необходимое уединение. Оставшись один, Чимин подошёл к раковине. Его руки дрожали, когда он разворачивал упаковку теста на беременность. Инструкция казалась расплывчатой, буквы сливались. Но он знал, что нужно делать. Глубоко вздохнув, он сделал тест. Каждая секунда ожидания казалась вечностью. Сердце колотилось в груди, отдавая глухим стуком в ушах. Он не хотел смотреть на результат, боялся того, что увидит. Но одновременно он отчаянно нуждался в подтверждении, в ясности, какой бы ужасной она ни была. Секунды тянулись. Сначала появилась одна красная полоска — контрольная, подтверждающая, что тест работает. Это было ожидаемо, но не приносило облегчения. Затем, медленно, почти неуловимо, рядом с ней, словно призрак, начала проявляться вторая. Она была тонкой, поначалу едва заметной, но с каждой долей секунды становилась всё чётче, всё ярче, обретая насыщенный, кроваво-красный оттенок. Мир Чимина сузился до этого маленького пластикового теста. Он видел, как вторая полоска становится всё более отчётливой, словно чертя роковую черту на его жизни. Она была там — неоспоримая, недвусмысленная, кричащая истина. Это не было ошибкой, не было иллюзией. Тест оказался положительным. Чимин почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Воздух выбило из лёгких. Он сделал судорожный, беззвучный вдох, который оборвался на полпути. Руки, до этого крепко сжимающие тест, ослабли, и пластиковая палочка с двумя полосками чуть не выпала из его пальцев. Его тело охватила волна тошноты, гораздо сильнее, чем прежде, и ему пришлось прижаться к раковине, чтобы не упасть. Глаза омеги застыли в ужасе, зрачки расширились, отражая две красные линии, словно кровавые метки. Он был беременным. Это было немыслимо, невозможно, но факт оставался фактом. Тест, этот маленький пластиковый инструмент, разбил вдребезги его мир, его представления о себе, о своей жизни. Внутри него поднялся крик, беззвучный, но душераздирающий. Как это могло произойти? Когда? С кем? Последний вопрос повис в воздухе, обжигая его сознание. Лицо Чонгука, его молчаливый вопрос в кабинете Сокджина — всё это обрушилось на него с новой силой. Он стоял, ошеломлённый, опустошённый, потерянный в лабиринте невозможной реальности. Оглушенный, сбитый с толку, Чимин стоял, уставившись на две красные полоски, что пригвоздили его к реальности. Минуты тянулись, растворяясь в водовороте его потрясения. Он не знал, как долго простоял там, парализованный шоком. Но сквозь туман отчаяния до него донёсся тихий, настойчивый стук в дверь. — Доктор Пак? — послышался приглушённый голос Джиён, — Всё в порядке? Этот голос вырвал Чимина из оцепенения. Ему пришлось приложить невероятное усилие, чтобы заставить себя пошевелиться. Он поднял дрожащую руку, потянувшись к ручке двери, словно она была невероятно тяжёлой. Каждый мускул сопротивлялся, но ему нужно было выйти. Дверь медленно отворилась, и Чимин еле вышел из туалета. Он был бледен, словно призрак, губы подрагивали, а глаза были расширены и пусты. В руках он всё ещё сжимал тест — маленький пластиковый прибор, несущий в себе разрушительную истину. Джиён, ожидающая его у двери, тут же увидела состояние Чимина. Её профессиональный взгляд мгновенно оценил ситуацию. Она заметила его шаткую походку, потухший взгляд и, что самое главное, тест в его руке. Её глаза опустились на две яркие красные полоски, и выражение её лица стало ещё более серьёзным, но при этом полным сочувствия. В её взгляде не было ни осуждения, ни удивления, только глубокое понимание. Она сделала шаг вперёд, мягко, но уверенно взяла Чимина под локоть, поддерживая его. Её прикосновение было тёплым и успокаивающим. Джиён понимала, что слова сейчас излишни. Ей не нужно было ничего объяснять, не нужно было спрашивать. Всё было ясно без слов. — Пойдёмте, доктор Пак, — снова произнесла Джиён, её голос был нежным, но при этом решительным. Она начала вести парня за собой, направляясь не обратно в кабинет главного врача, а в другую сторону коридора, к отделению радиологии. Каждый шаг Чимина был тяжёлым, словно он нёс на себе невидимый груз. Он шёл почти машинально, позволяя Джиён вести его. Коридор казался расплывчатым, звуки больницы доносились до него словно издалека. В его голове звучало эхом лишь одно слово: «Положительный». Он не сопротивлялся, не задавал вопросов. Его тело и разум были в плену шока, и он просто позволял себя вести, зная, что следующий шаг — УЗИ — будет лишь подтверждением того, что он уже увидел собственными глазами. Джиён вела Чимина по тихому коридору, его шаги были нетвёрдыми, словно он плыл сквозь густой туман. Наконец, они остановились у двери с табличкой «Кабинет УЗИ». Джиён открыла её и мягко, но настойчиво подтолкнула Чимина внутрь. Кабинет УЗИ был прохладным и полумрачным, чтобы лучше видеть изображение на мониторе. В центре комнаты стояла длинная, обитая светлой кожей кушетка, рядом с которой находился сложный аппарат УЗИ с большим экраном и множеством кнопок. Джиён, не произнося ни слова, помогла Чимину снять халат и уложила его на кушетку. Его движения были вялыми, почти послушными. Он лёг на спину, уставившись в потолок, чувствуя холод прохладной кожи кушетки сквозь тонкую ткань рубашки. Его руки легли по швам, а взгляд был пустым, словно он уже отстранился от своего тела, от происходящего. — Сейчас будет немного прохладно, — предупредила Джиён, её голос был мягким и успокаивающим. Она взяла флакон с прозрачным гелем, который стоял на тележке рядом с аппаратом. Гель, предназначенный для лучшего контакта ультразвукового датчика с кожей, был холодным. Джиён аккуратно выдавила его на нижнюю часть живота Чимина. Прохладная, скользкая субстанция растеклась по его коже, вызывая непроизвольное дрожание. Затем она взяла датчик УЗИ — небольшой, гладкий прибор, соединенный с аппаратом проводами. Джиён включила аппарат, и экран вспыхнул голубоватым светом, на котором мелькали серые, размытые тени. Она приложила датчик к животу Чимина, и началось УЗИ. Джиён медленно водила датчиком по коже, слегка надавливая. На экране начали появляться неясные, движущиеся изображения — внутренности Чимина, его органы, кровеносные сосуды. Каждое движение датчика вызывало лёгкое, едва ощутимое давление, но Чимин почти ничего не чувствовал, его сознание было слишком далеко. В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим жужжанием аппарата УЗИ и приглушённым звуком прокручиваемых Джиён кнопок. Глаза Чимина были устремлены в потолок, он не осмеливался смотреть на экран, боясь увидеть то, что там может быть. Но его сердце, продолжая бешено колотиться, уже знало ответ. Внезапно Джиён остановила датчик. Её взгляд стал более внимательным, а на лице появилось выражение, которое Чимин не смог расшифровать — смесь удивления и подтверждения. Она нажала несколько кнопок, и изображение на экране замерло, становясь чётче. Затем она сделала ещё один щелчок, и маленький, плоский лист бумаги медленно выехал из боковой части аппарата. Джиён завершила процедуру. Она аккуратно вытерла остатки геля с живота Чимина мягкой салфеткой и помогла ему приподняться. Омега сел на кушетке, его тело было тяжёлым, а движения замедленными. Он ощущал странную пустоту внутри, будто все эмоции были выкачаны. Джиён, держа в руке свежий, ещё тёплый снимок УЗИ, повернулась к Чимину. На её лице появилась мягкая, но значительная улыбка, которую Чимин не видел на протяжении всего этого времени. Она протянула ему снимок. — Вот, видите эту точку? — голос медсестры был тихим, но наполненным тёплым волнением. Её палец указал на едва различимое, крошечное белое пятнышко, похожее на крупинку света, расположенное в самом центре тёмного, размытого овала на снимке. Это была не просто точка; это была маленькая, но отчётливая искра жизни. Чимин медленно взял снимок. Его глаза сфокусировались на указанной точке. Сначала он увидел лишь размытое изображение, но затем, по мере того как его сознание принимало увиденное, крошечное пятнышко начало обретать смысл. — Это зародыш, доктор Пак, — произнесла Джиён, её голос дрогнул от лёгкого волнения. Она не использовала сложных медицинских терминов, говоря простыми, понятными словами, чтобы Чимин мог осознать. И затем, словно финальный аккорд, Джиён произнесла слова, которые должны были быть радостными, но для Чимина прозвучали как приговор, как подтверждение всего, что он так отчаянно пытался отрицать. — Поздравляю. В этот момент мир Чимина, который уже был разрушен, теперь окончательно разлетелся на мельчайшие осколки. Зародыш. Поздравляю. Эти слова, казалось, повисли в воздухе, обволакивая его, давя на грудь. Он был беременным. И это было уже не предположение, не тест, а реальность, запечатлённая на снимке УЗИ. Снимок УЗИ в его руке казался невероятно тяжёлым, обжигающим, словно он держал в себе не крошечный зародыш, а весь груз его разрушенной жизни. Он не отреагировал на поздравление Джиён, не произнёс ни слова. Все его силы ушли на то, чтобы осознать, принять эту немыслимую реальность. Медленно, с невероятным усилием, Чимин поднялся с кушетки. Его движения были плавными, почти неземными, словно он был невесом. Ноги, до этого такие ватные, теперь казались чужими, движимыми какой-то невидимой силой. Он не смотрел на Джиён, не смотрел на аппарат УЗИ, его взгляд был устремлён в никуда, сквозь стены кабинета. Джиён, с сочувствием наблюдая за ним, не пыталась остановить или заговорить с ним. Она поняла, что Чимину нужно время, чтобы переварить эту шокирующую новость в одиночестве. Она лишь кивнула ему, её глаза выражали немую поддержку. И Чимин словом призрак покинул кабинет УЗИ. Его шаги были бесшумными, почти неслышными по больничному кафелю. Он не бежал, не торопился. Он просто плыл по коридору, белый халат развевался за ним, словно саван. Лицо омеги было абсолютно бледным, глаза невидящими, а губы плотно сжаты в тонкую нить. Вся его сущность казалась отстранённой, погружённой в некий транс. Он держал снимок УЗИ в руке, не выпуская его, словно это была единственная реальная вещь в его теперь уже нереальном мире. Его путь лежал к кабинету главного врача Ким Сокджина. Не к палате, не домой, не прочь из больницы. Что-то, нечто глубинное, тянуло его обратно к источнику этой бури, к человеку, который всё это начал. Он шёл за ответами, за объяснениями, за чем угодно, что могло бы пролить свет на эту невозможную реальность. Дверь кабинета доктора Кима была приоткрыта, словно ожидая его возвращения. Чимин не стучал. Он просто вошёл, его движения были медленными и призрачными, как и его появление из кабинета УЗИ. Взгляд его был пустым, невидящим, устремлённым куда-то сквозь пространство, сквозь фигуры, находящиеся в комнате. Он не видел Сокджина, сидящего за столом, и не видел Чонгука, который по-прежнему находился в кресле. Для него они были лишь расплывчатыми силуэтами в тумане его собственного шока. Кабинет, казалось, затаил дыхание. Сокджин, поднявший взгляд на вошедшего Чимина, мгновенно уловил его состояние — не просто бледность, а какая-то жуткая, внутренняя пустота. Чонгук тоже обернулся, его обычно невозмутимое лицо отразило лёгкую тень тревоги при виде столь изменившегося Чимина. Омега сделал несколько шагов внутрь, его ноги двигались словно на автопилоте. Он остановился в нескольких метрах от стола Сокджина, его рука, до этого сжимающая снимок УЗИ и тест на беременность, вдруг дёрнулась. Вся накопленная боль, весь ужас, всё отрицание, которое он так отчаянно пытался подавить, вдруг вырвалось наружу. Он не выдержал. Словно последняя нить терпения оборвалась. С искажённым от внутренней агонии лицом, Чимин резко бросил в доктора Сокджина снимок УЗИ и тест на беременность. Бумажный снимок бесшумно спланировал на полированный стол, а пластиковый тест с глухим стуком упал рядом. Его голос, до этого отсутствующий, вдруг вырвался из груди — не шёпот, не плач, а яростный, надрывный возглас, полный боли и отчаяния. — Что это?! Что это, доктор Ким?! — каждое слово было пропитано обвинением, дрожало от внутренней ярости, направленной на того, кто, по его мнению, мог дать ему ответы. Его глаза, до этого пустые, теперь вспыхнули нездоровым блеском, полным ярости и непонимания. — Объясните мне! Объясните! — требовал Чимин, его руки сжимались в кулаки по бокам, а тело мелко дрожало. Он не просил, он требовал объяснений. Объяснений, почему его мир рухнул, почему он оказался в такой немыслимой ситуации, почему ему, девственнику, подсунули тест на беременность, который оказался положительным. Все взгляды в кабинете, и Сокджина, и Чонгука, теперь были прикованы к нему, к его разваливающемуся на глазах состоянию. — Доктор Пак, пожалуйста, успокойтесь, — голос Сокджина был мягким, но в то же время твёрдым, призванным вернуть Чимина в реальность. Он сделал шаг к нему, протягивая руку, словно пытаясь успокоить дикого зверя, — Присядьте. Давайте поговорим спокойно, — Сокджин указал на кресло, пытаясь убедить Чимина сесть, чтобы он мог перевести дух и хоть немного прийти в себя. Он не пытался поднять брошенные предметы, его внимание было полностью приковано к Чимину. Но слова доктора Кима, призванные успокоить, возымели обратный эффект. Для Чимина они стали последней каплей. Нарастающее напряжение, шок от теста, отвращение к запаху Чонгука, гнев на его молчание — всё это хлынуло наружу. Его тело задрожало, а губы скривились. — Как я могу успокоиться?! — голос Чимина сорвался на высокий, болезненный крик, который эхом разнёсся по кабинету. Его руки сжались в кулаки, а плечи затряслись. И тогда у Чимина началась настоящая истерика. Он закрыл лицо руками, пальцы сжались в судорожной хватке, пытаясь сдержать подступающие рыдания, но это было бесполезно. Из его груди вырвался глухой, надрывный плач, который быстро перерос в неконтролируемые всхлипы. Крупные, горячие слёзы потекли по его щекам, просачиваясь сквозь пальцы, и капали на белоснежный больничный халат. Его тело сотрясалось от конвульсивных рыданий, он дрожал всем телом, словно ребёнок, которого оставили одного в тёмной комнате. Он стоял посреди кабинета, совершенно сломленный, его голос заглушался собственными стонами и всхлипами. Все его отрицания, вся его сила испарились, оставив лишь хрупкую оболочку, разрываемую болью и отчаянием. В кабинете повисла тяжёлая, гнетущая атмосфера, пропитанная криком Чимина. — Чимин, пожалуйста… — голос Сокджина был тихим, почти умоляющим. Он осторожно, но уверенно взял Чимина за плечи. Его прикосновение было твёрдым и успокаивающим, — Давайте сядем. Не дожидаясь ответа, Сокджин аккуратно усадил Чимина в кресло. Он не надавливал, а лишь направлял, позволяя Чимину самому опуститься. Чимин, сломленный истерикой, не сопротивлялся. Его тело безвольно опустилось в мягкое кресло, продолжая содрогаться от рыданий. Доктор Ким оставался рядом, присев на корточки, чтобы быть на одном уровне с Чимином, и терпеливо ждал, пока приступ плача утихнет. Минуты тянулись мучительно медленно. Постепенно, всхлипы омеги стали реже, громкие рыдания сменились тихим дрожанием плеч. Он всё ещё закрывал лицо руками, но поток слёз иссякал. Дыхание было прерывистым, но уже не таким хаотичным. Чимин немного успокоился, хотя его тело всё ещё мелко дрожало от пережитого потрясения. Он опустил руки, его глаза были опухшими и красными, но взгляд уже не был таким пустым. В нём читалось предчувствие чего-то страшного, что должно было быть сказано. Сокджин, убедившись, что Чимин способен воспринимать информацию, сделал глубокий вдох. Он знал, что правда будет горькой, но скрывать её дальше было невозможно. Он говорил тихо, размеренно, каждое слово тщательно обдумывая. — Чимин, — начал Сокджин, его голос был серьёзным, но полным глубокого сожаления. Он посмотрел Чимину прямо в глаза, чтобы тот понял всю серьёзность его слов, — Месяц назад… когда Вы потеряли сознание в моём кабинете…Вы не в обморок упали. Эти слова были сказаны чётко, без утайки. Омега вздрогнул, его взгляд стал настороженным. Он пытался что-то сказать, но Сокджин продолжил, не давая ему прервать. — В тот день… я подмешал Вам в чай сильное снотворное, — признался Сокджин, его голос стал ещё тише, почти шёпотом, но Чимин услышал каждое слово, — Когда Вы были без сознания… я провёл процедуру оплодотворения. Последние слова прозвучали как приговор. В тишине кабинета, нарушаемой лишь дыханием Чимина, эта правда обрушилась на него всей своей немыслимой тяжестью. Оплодотворение. Снотворное. Обман. Мир Чимина, который только что пытался склеиться после шока от теста, теперь был окончательно разбит вдребезги руками человека, которому он доверял. Сокджин, увидев шок и боль в глазах Чимина, почувствовал, как сердце сжимается. Он понимал, что нанёс ему невыносимую рану, но верил в свою правоту. Тяжело вздохнув, он медленно опустил голову, его взгляд упёрся в пол, словно он не мог вынести взгляда Чимина, полного обвинения. Его плечи слегка сгорбились, а вся его фигура выражала глубокое сожаление и усталость. Он выглядел так, будто весь мир обрушился на него, но он всё равно стоял на своём. — Чимин… я… я не мог поступить по-другому, — прошептал Сокджин, его голос был надломленным, но при этом в нём чувствовалась железная решимость. Он поднял взгляд на Чимина, и в его глазах, полных муки, промелькнула невыносимая тяжесть. В них читалась мольба о понимании, о прощении, но и твёрдая убежденность в том, что его действия были единственно возможными. Он не оправдывался, но пытался объяснить, что для него это был единственный выход. Признание Сокджина, его тихие, надломленные слова о невозможности поступить иначе, обрушились на Чимина, словно лавина. Он смотрел на опущенную голову доктора, на его скорбную фигуру, и вместо сочувствия в нём вспыхнула новая волна ярости, обжигающая и всепоглощающая. Боль от предательства смешалась с осознанием того, что его тело, его судьба, были использованы без его согласия. — Как… как Вы могли так поступить?! — голос Чимина сорвался на крик, полный невыносимой боли и негодования. Он рванулся вперёд в кресле, словно пытаясь достать до Сокджина, его тело дрожало от сдерживаемой ярости. В его глазах, ещё недавно полных слёз, теперь горел огонь праведного гнева. Он не мог поверить, что человек, которого он уважал, которому доверял, мог совершить нечто подобное. Его руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони. — За что?! За что Вы так со мной?! — каждое слово было пропитано обвинением, вылетало из его груди, словно камень. В этом вопросе не было мольбы, только требование ответа, требование причины этой невыносимой боли, этого разрушения его мира. Он хотел понять, почему его жизнь была так безжалостно исковеркана. Чонгук, до этого молча наблюдавший, наконец, подал голос. Его реакция была совершенно неожиданной и отрезвляющей. Вместо сочувствия или сожаления, на его губах появилась едва заметная, циничная улыбка, а из груди вырвался короткий, насмешливый хмык. Этот звук, такой холодный и безразличный, пронзил Чимина острее любого ножа. — Ты сам виноват, — произнёс Чонгук, его голос был низким, спокойным, но в нём сквозила ледяная сталь. Он не повышал голоса, не проявлял эмоций, но каждое слово было чётко выверено, словно он произносил давно заученную фразу. Он смотрел прямо на Чимина, его тёмные глаза были непроницаемыми, без тени сострадания. Чонгук медленно откинулся на спинку кресла, его поза была расслабленной, что только усиливало ощущение его превосходства и безразличия к боли Чимина. — Я же предупреждал тебя, разве нет? — продолжил он, его взгляд скользнул по Сокджину, словно ища подтверждения, а затем снова вернулся к Чимину. — Говорил, что если будешь сопротивляться… — он сделал паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе, а затем закончил фразу, произнеся её с нескрываемой угрозой, — …силой заставлю. Последние слова Чонгука прозвучали как эхо из далёкого, забытого прошлого, которое Чимин так отчаянно пытался стереть из памяти. Эти фразы, произнесённые с такой ледяной уверенностью, были напоминанием о тех угрозах, которые он слышал, но никогда не воспринимал всерьёз. Они были жестоким подтверждением того, что всё происходящее — это не ошибка, не случайность, а спланированный, хладнокровный акт. Вся кровь прилила к лицу Чимина, окрашивая его в болезненный багровый цвет. Его глаза, до этого опухшие от слёз, теперь горели диким, неистовым огнём. В них не осталось ни капли прежнего страха или беспомощности, только чистая, концентрированная ярость. Он вскочил с кресла, его движение было таким резким и неожиданным, что Сокджин, стоявший рядом, не успел среагировать. И Чимин набросился на Чонгука. Он не думал, не просчитывал последствия, не чувствовал страха. Только слепое, животное желание причинить боль, такую же невыносимую, какую испытывал сам. Он рванулся к альфе, который всё ещё сидел в кресле, слегка откинувшись назад, его поза была расслабленной, но мгновенно напряглась, когда Чимин приблизился. Чимин начал бить альфу кулачками. Эти удары были не сильными, не способными причинить серьёзный вред крепкому телу Чонгука, но они были наполнены всей яростью, всей болью, всем отчаянием Чимина. Его маленькие кулаки, которыми он привык бережно держать медицинские инструменты, теперь молотили по широкой груди Чонгука, по его плечам, по рукам, если они попадали под удар. Удары были хаотичными, неловкими, но каждый из них был пропитан ядом. Он бил его, всхлипывая и выкрикивая несвязные слова, его голос был сорванным, полным безумия. — Как ты мог?! Как ты мог?! — повторял он, его голос срывался на надрывный вой, — Ненавижу! Ненавижу тебя! Он колотил Чонгука, словно пытаясь выбить из него признание, раскаяние, хоть какое-то объяснение, но Чонгук лишь слегка отстранялся, позволяя Чимину выплеснуть свой гнев. В его глазах мелькнуло нечто нечитаемое — возможно, удивление, возможно, лёгкая досада, но он не делал попыток остановить Чимина, словно позволяя ему излить всю свою боль. — Хватит! — прорычал Сокджин, его голос был резким, властным. Он схватил Чимина за плечи, пытаясь оттащить его от Чонгука. Это прикосновение, этот звук — стали последним толчком. Словно электрический разряд, пронзивший его тело, заставил Чимина резко отпрянуть. Его глаза, всё ещё полные боли, метнулись от Чонгука к Сокджину, а затем к двери — к единственному пути к свободе. В его сознании мелькнула лишь одна мысль: бежать. Немедленно. Подальше от этих стен, от этих людей, от этой ужасной правды. — Как же я вас ненавижу! Чимин резко вскочил. Это движение было порывистым, почти инстинктивным. Он вырвался из хватки Сокджина, его тело, словно натянутая струна, рванулось к выходу. Словно выпущенная из тетивы стрела, он выбежал из кабинета. В его движении не было ни грамма сомнения или колебания, только чистое, первобытное желание спастись. Дверь захлопнулась за ним с громким стуком, эхом разнесшимся по тихому коридору. Он не оглядывался. Адреналин гнал его вперёд. Чимин побежал, его ноги несли его по знакомым больничным коридорам с невероятной скоростью. Он пронёсся мимо изумлённых медсестёр и коллег, которые бросали ему вслед недоумевающие взгляды. В его голове не было ни плана, ни чёткой мысли, только одно стремление — скрыться. Его путь лежал не к выходу из больницы напрямую, а в обход, к его личному пространству, к единственному месту, где он мог чувствовать себя в относительной безопасности — в свой кабинет. Он распахнул дверь, ворвался внутрь. За несколько секунд, дрожащими руками, Чимин схватил свои вещи: ключи от машины, мобильный телефон, бумажник. Он не брал ничего лишнего, только самое необходимое для бегства. Сжимая вещи в руках, Чимин снова вылетел из кабинета. Его бег стал ещё более отчаянным. Он не сбавлял темпа, пока не достиг лестничного пролёта, а затем, почти перепрыгивая через ступеньки, спустился вниз. Наконец, он вырвался из здания больницы, вдохнув холодный воздух. Ноги несли его через территорию больницы, мимо клумб и скамеек, к парковке. Его глаза лихорадочно выискивали знакомые очертания его автомобиля среди десятков других. И вот она — его машина, его единственный шанс на побег, на временное забвение. Чимин рванул к ней, его рука уже тянулась к дверной ручке, чтобы наконец-то оказаться в безопасности, запертым внутри, подальше от всего, что только что произошло. Дрожащей рукой Чимин нащупал ключи в кармане халата, его пальцы не слушались. Он вставил ключ в замок зажигания, и щелчок стал едва ли не самым громким звуком в его опустошённом сознании. В одно мгновение он распахнул водительскую дверь и рухнул на сиденье, тяжело дыша, словно только что пробежал марафон. Его тело, ещё недавно налитое свинцом, теперь казалось лёгким и готовым к новому рывку. Захлопнув дверь, Чимин первым делом надавил на кнопку блокировки, будто спасительный щелчок замков мог защитить его от всего мира. Он судорожно, почти на автомате, пристегнул ремень безопасности. Руки его дрожали, но инстинкты водителя взяли верх. Он повернул ключ, и двигатель взревел, наполняя салон привычным, но сейчас таким успокаивающим гулом. Передача с хрустом вошла в положение «драйв». Чимин едва успел опустить ручник, как его нога уже резко вдавила педаль газа в пол. Машина, чёрный седан, которой он привык аккуратно управлять, мгновенно отреагировала. Колёса взвизгнули, оставляя за собой тонкий след горелой резины на асфальте парковки. Седан сорвался с места с бешеной скоростью, буквально выстрелив вперёд. Деревья и здания больничного комплекса смазались в нечёткие пятна. Он не смотрел в зеркала заднего вида, не думал о возможных преследователях. Вся его сущность была направлена на одно — уехать. Как можно дальше. Как можно быстрее. Машина неслась по парковке, затем вылетела на дорогу, ведущую от больницы, не сбавляя темпа. Ветер свистел за окнами, заглушая хаотичные мысли Чимина. Он крепко сжимал руль, его пальцы побелели от напряжения. В его глазах не было слёз, только отчаянная решимость. Он гнал прочь от кошмара, от предательства, от немыслимой реальности, которая только что обрушилась на него. Куда он ехал, Чимин не знал. Главное было одно — быть как можно дальше оттуда, где его жизнь была разрушена. Машина Чимина неслась по трассе, словно преследуемая фуриями. Скорость была бешеной, за пределами разумного. Километр за километром пролетал под колёсами, но внутренний хаос омеги не утихал. Он видел лишь расплывчатую ленту дороги в свете фар, не замечая ни других машин, ни придорожных пейзажей Сеула, которые обычно приносили ему умиротворение. Его тело было напряжено до предела, руки крепко сжимали руль, костяшки побелели. На одном из поворотов, который он, не сбавляя скорости, вошёл слишком резко, машина опасно вильнула. Шины завизжали, чуть не слетев с дороги на мокрую после недавнего дождя обочину. Седан занесло, его задняя часть опасно метнулась в сторону, угрожая опрокидыванием. В этот момент, когда смерть заглянула ему в глаза, Чимин ощутил леденящий ужас. Инстинкт самосохранения, заглушённый болью и отчаянием, вдруг взял верх. Резко затормозив, омега вдавил педаль тормоза в пол. Машина заскрежетала шинами по асфальту, протестуя против такого обращения, и её бросило вбок. Седан остановился в нескольких сантиметрах от кювета, дрожа всем корпусом, словно раненое животное. Двигатель заглох, и в салоне воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь учащённым, тяжёлым дыханием Чимина и стуком его сердца. Опасность миновала, но осознание того, что он чуть не погиб, что мог унести с собой не только свою жизнь, но и жизнь невинного существа внутри него, ударило по нему с новой силой. Страх, который он подавлял, выплеснулся наружу. Чимин испугался по-настоящему, до дрожи в коленях, до онемения кончиков пальцев. Его тело обмякло, словно из него выпустили воздух. Руки, до этого сжимающие руль, упали на колени. Он закрыл лицо ладонями, и в этот момент все сдерживаемые эмоции хлынули наружу. Беззвучные всхлипы переросли в громкий, надрывный плач. Чимин залился слезами, горькими, обжигающими, бесконечными. Его плечи сотрясались, а тело билось в конвульсиях. Это был не плач от горя или предательства, а плач от животного ужаса и осознания собственной беспомощности. Он плакал над своей разрушенной жизнью, над невинным существом, которое теперь зависело от него, и над тем, что он больше не контролирует ничего в своей судьбе. Горькие рыдания сотрясали тело Чимина, когда он сидел в остановившейся машине, его мир рушился под напором невыносимого горя. Он не слышал ничего, кроме собственного плача, не видел ничего, кроме темноты, окутавшей его сознание. Но сквозь пелену слёз и отчаяния, нечто нарушило тишину — резкий звук открывающейся дверцы. Прежде чем Чимин успел осознать происходящее, он почувствовал, как сильные руки схватили его, и резко, но не грубо, вытащили наружу. Он оступился, ноги едва держали его, и он чуть не упал на мокрый асфальт, если бы его не держал так крепко. Чимин поднял взгляд, и сквозь слёзы увидел его — Чонгука. Альфа стоял прямо перед ним, его лицо было искажено гримасой ярости, а глаза горели опасным огнём. Он был весь напряжён, словно натянутая струна, и от него исходила мощная волна злости, которую Чимин, несмотря на своё состояние, ощутил каждой клеточкой. — Ты что творишь?! — голос Чонгука был низким, но таким громким, что Чимин вздрогнул. Он начал кричать на омегу, каждое слово было пропитано яростью и негодованием, — Ты хоть понимаешь, что ты делаешь?! Гнал, как сумасшедший! Чуть не разбился! Чонгук отпустил его плечи, но продолжал стоять близко, его грудь тяжело вздымалась от гнева. Он жестикулировал руками, его движения были резкими и выразительными. — Ты о ком-нибудь подумал?! О себе?! О… — он запнулся, но его взгляд красноречивее слов указал на живот Чимина. Вся эта сцена — внезапное появление Чонгука, его гневный крик — только усугубила состояние Чимина. Слова альфы, его ярость, стали новым ударом. Вместо того, чтобы успокоиться, Чимин заплакал сильнее. Его тело начало биться в ещё более сильных рыданиях, он согнулся пополам, закрывая лицо руками, пытаясь укрыться от обрушившейся на него бури. Голос Чонгука, такой громкий и резкий, был невыносим, а его присутствие вызывало лишь усиление боли и отчаяния. Он был не в состоянии ответить, не в состоянии объяснить, лишь плакать, плакать, плакать, пока не останется ничего, кроме пустоты. Видя, как Чимин сотрясается в безудержных рыданиях, его гневная ярость Чонгука мгновенно испарилась, сменившись чем-то иным — смесью отчаяния, растерянности и глубокой, первобытной потребности защитить. Ярость на его лице уступила место горькой гримасе. Он видел не просто плачущего человека, а абсолютно сломленную душу, и эта картина поразила его гораздо сильнее, чем любое сопротивление. Резкие слова, которые он хотел выкрикнуть, застряли в горле. Чонгук медленно, почти неуверенно, протянул руки. Вместо того чтобы продолжать ругаться, он сделал нечто совершенно неожиданное — то, чего Чимин, да и, возможно, сам Чонгук, не ожидал. Он прижал плачущего омегу к своей груди. Его сильные руки обхватили дрожащее тело Чимина, плотно притягивая его к себе. Прикосновение было неожиданным, но в то же время властным, не оставляющим возможности для сопротивления. Омега, потрясенный, продолжал плакать, его всхлипы теперь заглушались толстой тканью пиджака Чонгука. Он чувствовал тепло его тела, мощное биение сердца альфы, и этот неожиданный контакт, эта сила, которая не причиняла боли, а лишь удерживала, была одновременно шокирующей и странно успокаивающей. Чонгук не пытался говорить, не пытался успокаивать словами. Он просто стоял, неподвижно, как скала, крепко держа Чимина. Его подбородок упёрся в макушку омеги, а глаза закрылись. В этот момент, посреди трассы, где холодный ветер шелестел листвой деревьев, они просто стояли. Время словно остановилось. Не было слов, не было обвинений, не было оправданий. Были лишь два тела, прижавшихся друг к другу: один — в агонии горя, другой — в молчаливой попытке утешения. Слёзы Чимина продолжали течь, но теперь они были не такими горькими. В крепких объятиях Чонгука, несмотря на весь ужас произошедшего, на мгновение появилось ощущение некой странной, извращенной безопасности. И Чонгук, чувствуя, как Чимин постепенно перестаёт сопротивляться, лишь крепче сжимал его, позволяя ему выплакать всю боль. Обессилевший от слёз, Чимин, наконец, перестал дрожать в объятиях Чонгука. Его рыдания стихли, сменившись лишь редкими, прерывистыми всхлипами. Голова тяжело лежала на груди альфы, он чувствовал его сильное, размеренное сердцебиение, которое постепенно успокаивало его собственное, бешено колотящееся сердце. Запах Чонгука, до этого вызывавший отвращение, теперь, в окружении его крепких объятий, казался не таким удушающим, скорее просто… сильным. Чимин выплеснул из себя всю боль, всё отчаяние, и теперь осталась лишь изнуряющая пустота. Чонгук почувствовал, как напряжение в теле омеги постепенно спадает. Он не произнёс ни слова, просто продолжал крепко держать Чимина, позволяя ему найти в его объятиях хоть какую-то опору. Через некоторое время, когда омега уже полностью успокоился, лишь изредка подрагивая, Чонгук слегка ослабил объятия. — Пойдём, — голос Чонгука был тихим, глубоким, лишённым прежней ярости. В нём слышалась лишь усталость и некая, до этого скрытая, нежность. Он осторожно отстранил Чимина от себя, но не отпустил полностью, поддерживая его. Чимин поднял голову. Его глаза были опухшими и красными, но взгляд уже не был таким пустым. Он посмотрел на Чонгука, и в его глазах, несмотря на всё пережитое, мелькнул проблеск недоумения, смешанного с усталостью. Он не сопротивлялся, когда Чонгук начал вести его к своей машине. Альфа открыл пассажирскую дверь своего автомобиля — это был большой, чёрный внедорожник, который казался массивнее и внушительнее седана Чимина. Он осторожно, но уверенно усадил омегу на сиденье, пристегнул его ремнём безопасности, действуя с необычайной заботой, которая не вязалась с его прежним поведением. Затем Чонгук обошёл машину, сел за руль. Он завёл двигатель, и мощный внедорожник мягко тронулся с места. Чимин смотрел в окно, чувствуя себя опустошённым, но в то же время осознавая, что теперь его судьба, по крайней мере на какое-то время, переплетена с судьбой этого альфы. Черный внедорожник Чонгука мягко скользил по улицам Сеула. Внутри царила тишина, нарушаемая лишь тихим гулом двигателя и шорохом шин по асфальту. Чимин, изможденный и опустошенный, смотрел в окно, не осознавая ни маршрута, ни цели. Он был слишком погружен в себя, в хаос своих мыслей и чувств, чтобы обращать внимание на окружающий мир. Альфа, сосредоточенный на дороге, тоже молчал, время от времени бросая быстрые взгляды на омегу. Через некоторое время, машина Чонгука начала сбавлять скорость. Движение стало более плавным, внедорожник свернул с главной дороги на тихую, уютную улицу, усаженную деревьями, знакомую Чимину до каждой ветки, до каждого листочка. Сердце Чимина вдруг сделало судорожный рывок. Наконец, машина остановилась. Не у больницы, не у незнакомого дома, а именно здесь. Перед двухэтажным домом, утопающим в зелени небольшого палисадника, с аккуратными шторами на окнах и тусклым светом в одном из окон второго этажа. Это был дом Чимина. Его убежище, его личное пространство, которое до этого момента казалось таким далёким и недостижимым. Чимин медленно повернул голову. Он смотрел на свой дом, и его взгляд был полон странной смеси облегчения и нового, острого недоумения. Этот дом, казалось, был единственной константой в его разрушенном мире, и его появление здесь было одновременно утешением и новым вопросом, который требовал ответа. — Иди домой, Чимин, — голос Чонгука был низким и мягким, лишённым всякого принуждения. Он говорил медленно, словно давая Чимину время осознать каждое слово, — Тебе нужно отдохнуть. Чон слегка наклонился к Чимину, его глаза встретились с опухшими от слёз глазами омеги. В его взгляде читалось обещание, которое, как ни странно, Чимин почувствовал, что может принять. — Потом… мы спокойно поговорим, — последние слова были произнесены с особой настойчивостью, подчёркивая их важность. Он не говорил «если», он говорил «потом», давая понять, что этот разговор неизбежен, но его время ещё не пришло. Он протянул руку и мягко коснулся щеки Чимина, его прикосновение было тёплым и успокаивающим. В этом простом жесте не было ни насилия, ни принуждения, лишь тихое, но твёрдое наставление. Чимин смотрел на него, и впервые за долгое время почувствовал некое подобие покоя, хоть и омрачённого осознанием всего произошедшего. Медленно, почти машинально, Чимин расстегнул ремень безопасности. Он оттолкнул дверцу, и она тихо скрипнула. Его движения были вялыми, словно марионетка, чьи нити ослабли. Он молча вышел из машины, его ноги едва касались земли. Холодный воздух окутал его, принося лёгкое ощущение онемения. Он не оглянулся на Чонгука, не проронил ни слова. Просто двинулся к своему дому, который, казалось, ждал его, словно старый, верный друг. Каждый шаг по знакомой дорожке к крыльцу давался с трудом. Он поднялся по ступенькам, его рука автоматически нащупала ключи. Замок тихо щёлкнул. Войдя в дом, омега вдохнул привычный, родной запах — смесь старой бумаги, зелёного чая и чего-то неуловимо домашнего. Этот запах, такой привычный, вдруг ощущался странно чужим, словно он вернулся в место, которое больше не принадлежало ему. Он закрыл за собой дверь — тихо, без щелчка, будто боясь нарушить хрупкую тишину, царившую внутри. И в тот же миг, как замок мягко встал на место, последние силы оставили его. Ноги подогнулись. Чимин не дошёл до дивана, не добрался до кресла. Он просто осел на пол, прямо там, у закрытой двери. Белый больничный халат, помятый и испачканный, распластался вокруг него, словно крылья раненой птицы. Он сидел на холодном полу в полной темноте прихожей, прижав колени к груди. В его глазах не было слёз — они, казалось, иссякли. Была лишь всепоглощающая усталость и пустота. Мир рухнул, а он остался сидеть посреди обломков, не зная, что делать дальше, куда идти, и как жить с этой новой, немыслимой реальностью.