Диагноз: наследник.

Чимин лежал, свернувшись калачиком, на большой кровати, утопая в мягких одеялах, словно маленький котёнок в огромном клубке пряжи. Утро давно вступило в свои права, но для него время будто остановилось. Солнечные лучи пробивались сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисуя золотистые узоры на стене и отбрасывая блики на его светлых волосах, но омега этого не замечал. Его поза была невероятно нежной и уязвимой. Он притянул колени к груди, обхватив их руками, а подбородок уткнулся в них, создавая крошечный, уютный мирок. Лицо его было скрыто, но можно было представить лёгкую, безмятежную тень, которую дарил покой. Одно одеяло было небрежно отброшено, открывая вид на тонкую линию его спины, сквозь пижамную ткань которой просвечивали очертания лопаток. Другое одеяло, пушистое и мягкое, было накинуто поверх него, словно защитный кокон. Дыхание Чимина было едва слышным, ровным и глубоким, как у спящего ребёнка. Можно было почти физически ощутить тепло, исходящее от него, и покой, который окутывал всю комнату. Казалось, что весь мир за пределами этой кровати замер, ожидая, когда он наконец-то проснётся и принесёт с собой свою утреннюю нежность. Он был словно картина, написанная акварелью: мягкие линии, приглушённые цвета и ощущение полного умиротворения. В этой позе, свернувшись калачиком, Чимин был воплощением безмятежности, полностью отрешившись от суеты и течения времени. Вот уже несколько дней омега был дома. Дни смешивались в один большой, ленивый марафон, наполненный тишиной. Он ходил по дому в пижамных штанах, его волосы были взъерошены, а взгляд иногда цеплялся за что-то в окне, но чаще блуждал по стенам, словно ища ответы на не высказанные вопросы. Каждый день приносил с собой ощущение тяжести, которое не могли снять ни долгие часы сна, ни бесцельные прогулки по комнате. Это была усталость не столько физическая, сколько душевная, глубоко засевшая под кожей. Она проявлялась в нежелании отвечать на звонки, в отложенных делах и в общей апатии, которая окутывала его, словно густой туман. Чимин понимал, что так продолжаться не может, но решиться на активные действия было невероятно трудно. И вот, на третий или четвертый день этого добровольного заточения, Чимин вдруг ощутил слабый толчок внутри. Это было не прилив энергии, а скорее тихое, но настойчивое понимание: нужно что-то менять. Он подошёл к столу, где лежал его телефон. Экран тускло светился, отражая его усталое лицо. Пальцы зависли над клавиатурой, как будто собираясь совершить нечто монументальное. Набрав несколько букв, он остановился, стёр их, набрал снова. Сердце билось чуть быстрее обычного, а в голове пронеслось тысяча возможных последствий. Но что-то внутри, та самая тихая настойчивость, подтолкнула его вперёд. Наконец, дрожащими пальцами он набрал короткое, до ужаса простое сообщение: «Беру отпуск за свой счёт». Это было всё. Ни объяснений, ни извинений, ни уточняющих деталей. Просто констатация факта. Кнопка «Отправить» казалась огромной и одновременно невидимой. Он задержал дыхание, на мгновение закрыв глаза. Щелчок. Сообщение отправлено. В этот момент Чимин почувствовал, как с его плеч свалился огромный груз. Это было не моментальное исцеление, но начало. Лёгкое, почти неуловимое облегчение разлилось по телу. Он отложил телефон, прошёл к окну и вдохнул полной грудью. На улице шёл тихий дождь, смывая пыль с листьев деревьев. Впервые за несколько дней он почувствовал, что может свободно дышать. Эти несколько дней дома, это короткое, но значимое сообщение — это был его первый шаг к тому, чтобы снова найти себя. Вот только теперь, каждое утро для Чимина стало не просто началом нового дня, а настоящим испытанием. С первыми лучами солнца, пробивающимися сквозь шторы, приходила она — тошнота. Это было не просто лёгкое подташнивание, а глубокое, выворачивающее ощущение, начинающееся где-то в желудке и медленно поднимающееся к горлу, словно ядовитый туман. Едва открыв глаза, он уже чувствовал знакомую волну дурноты, которая заставляла его сжиматься в комок, словно пытаясь оттолкнуть надвигающийся приступ. Иногда ему удавалось сдержаться. Он лежал неподвижно, пытаясь глубоко дышать, сосредотачиваясь на каждом вдохе и выдохе, надеясь, что это поможет унять бурю внутри. Пальцы впивались в простыни, пытаясь найти опору в этой зыбкой реальности. Но чаще всего эти попытки были тщетны. Внезапный спазм, который начинался с лёгкого сокращения мышц живота, быстро перерастал в неконтролируемые позывы. В такие моменты мир сужался до одного-единственного ощущения — нестерпимой рвоты. Когда это происходило, омега ощущал себя опустошённым не только физически, но и эмоционально. Слезились глаза, на лбу проступал холодный пот, а после приступа он оставался лежать, обессиленный, с ощущением горького привкуса во рту и жжением в пищеводе. Каждый такой эпизод лишал его последних сил, оставляя после себя лишь дрожь и глубокую усталость. Аппетит исчез полностью, будто его и не было. Мысль о еде вызывала лишь очередную волну тошноты. Запахи, которые раньше казались приятными, теперь становились отталкивающими. Даже вид самых любимых блюд мог вызвать отвращение. Но Чимин знал, что должен есть. Он понимал, что тело нуждается в силах, даже если желудок сопротивлялся. Это была ежедневная борьба с собой. Он заставлял себя съесть хотя бы что-то: маленький кусочек тоста, несколько ложек не солёного риса или яблоко. Каждый глоток давался с трудом, каждый укус был усилием воли. Иногда это были просто фрукты или немного йогурта — что-то лёгкое, что могло бы хоть как-то осесть в желудке. Эти утренние часы стали для Чимина синонимом мучений. Он чувствовал себя пленником собственного тела, которое внезапно перестало подчиняться ему. Каждый день был похож на предыдущий, наполненный ощущением уязвимости и бессилия перед этой непонятной, изнуряющей напастью. Наконец-то, после нескольких дней гнетущей тишины, Чимин осторожно потянулся к своему телефону. Экран вспыхнул ярким светом. Стоило только разблокировать устройство, как оно ожило, словно пробудившись от долгого сна, и на него обрушился целый шквал уведомлений. Телефон завибрировал у него в руке, не переставая, словно пытался вырваться. Одна за другой на экране вспыхивали новые иконки сообщений, а затем и пропущенных вызовов. Каждый звук уведомления был похож на лёгкий хлопок, и очень скоро они слились в сплошной гул. Все они были от Тэхёна. Сообщения приходили буквально пачками. Сначала их были десятки, потом сотни, а затем и тысячи. Они заполнили весь экран, превратив его в сплошное полотно текста. Омега видел, как строка прокрутки сжималась, показывая, сколько ещё непрочитанных сообщений осталось. Там были короткие, встревоженные вопросы: «Чимин, ты где?», «Всё в порядке?», «Ответь мне, пожалуйста!». Затем следовали более длинные сообщения, полные беспокойства и отчаяния: «Я начинаю волноваться», «Мне очень страшно, что с тобой что-то случилось», «Пожалуйста, дай о себе знать». Были и совсем эмоциональные: «Я схожу с ума от беспокойства», «Я скучаю по тебе», «Почему ты не отвечаешь?» Между сообщениями то и дело появлялись уведомления о пропущенных вызовах. Их было так много, что цифры наслаивались друг на друга, превращаясь в почти нечитаемый ком. 50 пропущенных, 100, 200… Число росло с каждой секундой, и казалось, этому не будет конца. Звонки были с разницей в несколько минут, а иногда и секунд, что ясно говорило о панике Тэхёна. Чимин чувствовал, как его сердце сжимается с каждым новым уведомлением. Он представлял себе Тэхёна, сидящего в своей квартире, не находящего себе места, снова и снова набирающего его номер, сжимающего телефон в надежде услышать его голос. Боль от осознания того, сколько беспокойства он причинил, пронзила его насквозь. Экран телефона продолжал мигать, словно пытаясь передать все невысказанные эмоции друга. Это был не просто набор цифр и букв, это был крик о помощи, мольба о внимании, эхо бесконечной тревоги и любви. Чимин смотрел на этот хаос, и единственное, что он мог думать, это то, что он должен ответить. Немедленно. Чимин медленно поднял руку, чтобы набрать номер Тэхёна. Его палец застыл над экраном, словно сомневаясь, стоит ли ему нажимать. Каждый пропущенный звонок и каждое сообщение горели на дисплее, напоминая о боли, которую он причинил. Он чувствовал, как вина сдавливает его грудь, но одновременно с этим в его сердце затеплилась крошечная искорка надежды. Он так сильно хотел услышать голос Тэ, ощутить его облегчение, объяснить всё и извиниться. Он глубоко вдохнул, готовясь нажать кнопку вызова, как вдруг по всему дому раздался резкий, настойчивый звонок в дверь. Звук был настолько неожиданным и громким, что омега вздрогнул, едва не выронив телефон. Его сердце подпрыгнуло к горлу, и он замер, прислушиваясь. Звонок повторился, на этот раз дольше и отчаяннее, будто тот, кто стоял по ту сторону двери, точно знал, что Чимин внутри, и не собирался уходить. В тишине дома этот звук был похож на оглушительный удар грома, заставивший всё вокруг вибрировать. Чимин не успел даже обдумать, кто бы это мог быть. В его голове уже сложилась единственная возможная картина. Только один человек мог так настойчиво звонить в его дверь, зная, что он здесь, и не собираясь сдаваться. Его взгляд метнулся к двери, а затем снова к телефону, на котором по-прежнему горели тысячи уведомлений от Тэхёна. Звонок прозвенел в третий раз, и теперь в нём слышалась не только настойчивость, но и откровенное нетерпение. Это был не обычный визит, это был визит того, кто не мог больше ждать. Чимин знал, кто это. И он знал, что прямо сейчас он должен был открыть эту дверь. Чимин на секунду замер, прислушиваясь к настойчивым звукам звонка. В его голове мгновенно пронеслись мысли о Чонгуке. Последние несколько дней альфа то и дело появлялся возле его дома, как будто незримо присутствуя, проверяя, всё ли в порядке. Чимин даже видел его силуэт через окно поздно вечером, когда тот просто стоял на улице, курил и смотрел на его тёмные окна. Эта мысль мелькнула в голове: «Наверное, это Чонгук, опять пришёл проверить». Медленно, с тяжёлым сердцем, омега подошёл к двери. Рука немного дрожала, когда он потянулся к ручке. В голове уже вертелись слова, которые он скажет Чонгуку: «Я в порядке». Он представил себе его обеспокоенное, но в то же время сдержанное лицо. Когда дверь распахнулась, Чимин ожидал увидеть знакомую фигуру Чонгука, его серьёзный взгляд. Но вместо этого, его глаза столкнулись с водоворотом эмоций, ярких, как вспышка молнии. Это был Тэхён. На долю секунды Чимин увидел его лицо: растрёпанные волосы, глаза, полные слёз и облегчения, покрасневшие от бессонных ночей. А затем, прежде чем Чимин успел хоть что-то сказать или даже осознать происходящее, Тэхён бросился на него, словно голодный хищник на свою жертву. Это было не просто объятие, это был порыв, шквал чувств. Тэ крепко обхватил Чимина руками, прижавшись к нему так сильно, что омега едва мог дышать. Его голова уткнулась в плечо друга, и он почувствовал, как сотрясаются плечи Тэхёна от глубоких, беззвучных рыданий. Это объятие было пропитано отчаянием, облегчением, накопившимся страхом и бесконечной нежностью. Чимин опешил. Он почувствовал сильный запах Тэхёна — лаванда, смешанного с запахом отчаяния и усталости. Крепкие руки друга стиснули его так, словно боялись отпустить, словно он мог исчезнуть в любой момент. В этот момент Пак понял, насколько сильно Тэ волновался, насколько он был напуган его молчанием. Он не сразу смог ответить на объятие. Он стоял, ошеломлённый, чувствуя всю боль и облегчение, исходящие от своего лучшего друга. Его руки медленно поднялись, чтобы обнять Тэхёна в ответ, прижимая его к себе так же крепко. Телефон, который он всё ещё держал в руке, выпал на пол с глухим стуком, но ни один из них не обратил на это внимания. В этот момент существовали только они двое, в этом крепком, отчаянном объятии, которое говорило больше, чем любые слова. Тэхён отстранился от объятия, но его руки по-прежнему крепко держали Чимина за предплечья, словно он боялся, что тот снова исчезнет. Его глаза, ещё красные от слёз, метали молнии, полные невысказанного гнева, смешанного с болью и облегчением. Он выглядел так, будто провёл последние несколько дней в аду, и теперь всё это вырвалось наружу. — Чимин! — его голос дрогнул, но затем стал громче, наполняясь праведным негодованием, — Ты что, вообще с ума сошёл?! Где ты был? Почему ты не отвечал?! Он начал говорить быстро, слова лились из него бурным потоком, каждое из которых было пропитано пережитыми за эти дни страданиями. — Я звонил тебе тысячу раз! Я писал сообщения, пока у меня пальцы не онемели! Ты хоть представляешь, что я пережил?! Я думал… я думал, что с тобой что-то случилось! Тэхён резко отпустил его руки и начал нетерпеливо расхаживать по прихожей, его движения были резкими и полными напряжения. — Я не спал ночами! Я обзвонил всех наших знакомых, думал, может, ты у кого-то из них! Я приходил в больницу, но никто ничего не знал. Он остановился напротив Чимина, его взгляд был пронзительным, полным отчаяния и упрёка. — Я представлял себе самое худшее, Чимин! Ты хоть понимаешь, каково это — не знать, жив ли человек, которого ты… которого ты любишь?! Который для тебя, как семья? — последние слова вырвались из него с надрывом, почти шёпотом, но от этого они звучали ещё пронзительнее. Глаза Кима снова наполнились слезами, но на этот раз это были слёзы не горя, а горькой обиды. — Ты просто исчез! Без единого слова! Как ты мог так поступить со мной?! Как ты мог заставить меня так волноваться?! Я думал, я сойду с ума! Просто сойду с ума от беспокойства! Чимин стоял, опустив голову, позволяя этому потоку эмоций обрушиваться на него. Он заслужил каждое слово. Он чувствовал, как каждое обвинение, каждый упрёк пронзает его насквозь. Он видел боль в глазах друга, слышал дрожь в его голосе и понимал, что нет никаких оправданий его поступку. Он молчал, потому что слова застряли у него в горле, а извинения казались такими ничтожными по сравнению с той бездной отчаяния, через которую прошёл Тэхён. Слова Тэхёна, полные боли и обиды, звенели в воздухе, и Чимин слушал их, чувствуя, как его сердце сжимается. Он шмыгнул носиком, пытаясь незаметно утереть набежавшие слёзы тыльной стороной ладони. Этот маленький, почти бесшумный жест не ускользнул от взгляда Кима. Он, ещё секунду назад мечущийся в приступе ярости и беспокойства, вдруг замер. Его гнев мгновенно улетучился, сменившись знакомой, безграничной нежностью. Он увидел хрупкость Чимина, его раскаяние, и сердце Тэхёна растаяло. В следующий миг Тэ обхватил Чимина руками, притягивая его к себе. Это было уже не то отчаянное, полное страха объятие у двери, а мягкое, успокаивающее, словно Тэхён хотел защитить Чимина от всего мира, даже от самого себя. Он прижал голову Чимина к своей груди, и тот услышал его учащённое сердцебиение, которое теперь постепенно успокаивалось. — Моё ты солнышко… — прошептал Тэ, его голос был низким и тёплым, пронизанным любовью и облегчением. Он нежно поглаживал волосы Чимина, затем медленно опустил руку на его спину, поглаживая успокаивающими движениями. В его голосе больше не было упрёка, только безграничная нежность и понимание. — Давай мы сядем, — продолжил Тэхён, мягко направляя Чимина к дивану в гостиной. Он не спрашивал, он просто вёл его, словно потерявшегося ребёнка домой, — И ты мне всё расскажешь, хорошо? Они опустились на диван. Тэхён не отпускал Чимина, продолжая крепко обнимать его, будто своим теплом хотел растопить весь лёд и страх, скопившиеся в душе Чимина. Он смотрел на омегу с бесконечной любовью и терпением, готовый слушать, не перебивая, сколько бы времени это ни заняло. В его глазах было написано: «Я здесь. Я никуда не уйду. Ты в безопасности». И это было всё, что нужно в тот момент. Чимин сидел, прижавшись к Тэхёну, чувствуя его тепло и успокаивающее поглаживание по спине. Комфорт объятия был таким всепоглощающим после дней одиночества и тревоги, что он почти забыл о причине своего отчаяния. Но слова Тэхёна, «ты мне всё расскажешь», мягким эхом отозвались в его сознании. Он медленно, с трудом поднял голову, его глаза, покрасневшие и припухшие от слёз, встретились с обеспокоенным, но терпеливым взглядом родного человека. В этих глазах не было осуждения, только бесконечная нежность и готовность слушать. Это только усилило чувство вины Чимина. Глубоко вздохнув, Чимин попытался выдавить из себя хоть слово, но горло словно сжалось, а язык онемел. Он чувствовал себя ребёнком, который совершил что-то плохое и теперь не знает, как объяснить свой поступок. Внутри него был целый клубок эмоций и событий, но они казались такими запутанными и хаотичными, что он не мог найти нить, чтобы начать распутывать их. — Я… — начал Чимин, и его голос был тихим, почти неразличимым шёпотом. Он запнулся, пытаясь подобрать слова, которые могли бы передать всю тяжесть его переживаний. Его взгляд блуждал по комнате, избегая прямого контакта с Тэхёном. Затем он снова посмотрел на Тэ, его глаза были полны беспомощности. — Я… я даже не знаю, с чего начать, — признался Чимин, и в его голосе слышалась искренняя растерянность. Это было не просто признание, это был крик души, свидетельство того, насколько глубоко он был потрясён. Казалось, будто все слова застряли где-то глубоко внутри, и он не мог их высвободить. Тэхён лишь крепче прижал его к себе, не говоря ни слова, давая Чимину понять, что он здесь, рядом, и будет ждать столько, сколько потребуется. Эта тишина была наполнена пониманием, и это давало Чимину силы. — Тише, тише, не спеши, милый, — прошептал Тэхён, его голос был мягким, как бархат, и полным искренней заботы. Он слегка покачал Чимина, прижимая его к себе ещё крепче, — Тебе не нужно рассказывать всё сразу. Мы никуда не торопимся. Он слегка отстранился, чтобы посмотреть Чимину в глаза, и его взгляд был полон бесконечного терпения. — Просто начни с того, что тебе легче всего. Расскажи мне всё по порядку, шаг за шагом, — предложил Тэхён, его голос был ровным и спокойным, — Даже если это будут маленькие кусочки. Мы соберём их вместе. Ким взял одну из рук Чимина в свои, нежно поглаживая большим пальцем его костяшки. — Я здесь, чтобы слушать. Я не буду перебивать, не буду осуждать. Просто расскажи мне, что случилось, и я буду рядом, — пообещал он. Его глаза передавали безмолвное послание: «Я с тобой. Я выдержу всё, что ты мне расскажешь. Просто доверься мне». Он улыбнулся Чимину лёгкой, ободряющей улыбкой. — Мы разберёмся со всём этим вместе, хорошо? Ты не один, — эти простые слова, сказанные с такой нежностью, были бальзамом для израненной души Чимина. Они давали ему разрешение выдохнуть, почувствовать себя в безопасности и, наконец, начать говорить. Чимин глубоко вздохнул, его взгляд был прикован к рукам Тэхёна, которые нежно сжимали его собственные. Слова друга, полные понимания и терпения, дали ему силы начать. Он чувствовал, как груз, давящий на него все эти дни, начинает понемногу отступать. — Это началось… немного больше месяца назад, — голос Чимина был тихим, словно шёпот, и немного дрожал, — Меня вызвал на разговор доктор Ким. Чимин поднял взгляд на Тэхёна, и в его глазах появилось отчаяние. — В тот день я впервые встретил Чонгука, — он помнил его идеально: высокий, статный, с пронзительным взглядом и аурой опасности, — Он был там, в кабинете доктора Кима. И он сразу же… он заявил, что хочет, чтобы я стал суррогатным папой для его сына. Эти слова вырвались из Чимина с болезненным выдохом. Он сжал руку Тэхёна, вспоминая шок и ужас, которые охватили его тогда. — Я… я, конечно же, отказался. Это было безумие! Но Чонгук… он не принял отказа. Он начал мне угрожать, — голос Чимина затих, когда он вспомнил холодные, пронизывающие слова Чонгука, которые лишили его дара речи, — Он сказал, что если я не соглашусь, то сделает это насильно. Чимин вздрогнул. — Он приходил ко мне домой. После этого он исчез на целый месяц. Ни звонка, ни сообщения. Я думал, что кошмар закончился. Я даже почти успокоился. А потом… он снова появился, — продолжил Чимин, и его голос снова стал дрожащим, — Несколько дней назад. Он пришёл в больницу. И когда мы оказались рядом в одном кабинете… мне стало плохо. Меня стошнило от его запаха, — Чимин помнил тошноту, головокружение, странное чувство внутри. Он замолчал, собираясь с силами. — Тогда доктор Ким сказал мне сделать тест на беременность и УЗИ. Я сделал тест. И…он оказался положительным. Я пошёл к врачу. И мне сказали, что я беременный, — слова прозвучали глухо, нереально, — Но самое страшное, Тэхён… — Чимин посмотрел на него, и в его глазах была неподдельная боль и ужас, — Оказалось, что меня оплодотворили без моего ведома. Когда я был без сознания. Слёзы снова навернулись на глаза Чимина. Он вспомнил те дни, когда он чувствовал себя особенно уставшим, когда у него были необъяснимые головокружения. Теперь всё сходилось. Чонгук и доктор Ким Сокджин… они сделали это с ним. Без его согласия. Пока он был беспомощен. — Я не знаю, как это произошло… когда точно. Но это произошло. Потом, доктор Ким признался, что это он сделал, — прошептал Чимин, и его тело затряслось от рыданий, — У меня в животе… ребёнок Чонгука. Когда Чимин закончил свой рассказ, в комнате воцарилась оглушительная тишина. Тэхён сидел, словно парализованный, его руки по-прежнему сжимали ладони Чимина, но всё остальное его тело было напряжено до предела. Его взгляд был устремлён в одну точку, но глаза казались пустыми, как будто он смотрел сквозь стену. Слова Чимина, словно острые осколки, пронзили его сознание. Суррогатное отцовство. Угрозы. Исчезновение. Тошнота. Беременность. Оплодотворение без ведома, пока Чимин был без сознания. Каждое слово было хуже предыдущего, сплетаясь в кошмарную паутину, в которую Чимин оказался пойман. Тэхён не мог поверить своим ушам. Это звучало как сценарий из дешёвого триллера, а не как реальность, с которой столкнулся его самый родной человек. Его мозг отказывался обрабатывать информацию. Он пытался собрать разрозненные кусочки головоломки, но они не складывались в осмысленную картину. Это было слишком чудовищно, слишком несправедливо. Доктор Ким Сокджин — человек, которому они доверяли! И Чонгук — кто он такой, чтобы так поступать? Тэхён почувствовал, как к горлу подступила тошнота, похожая на ту, о которой только что говорил Чимин. Не от запаха, а от осознания произошедшего. Его лицо побледнело, а губы слегка приоткрылись в немом шоке. Он хотел что-то сказать, но слова застряли где-то глубоко в груди, превратившись в беззвучный крик. Его взгляд, наконец, сфокусировался на Чимине, но в нём не было осуждения, только глубокая, пронзительная боль и ужас. Он смотрел на него, словно видя впервые, осознавая всю ту бездну, в которой Чимин пребывал в одиночестве. И самое страшное, что он, Тэхён, был так близко, но ничего не знал. Он медленно моргнул, пытаясь отогнать эту страшную реальность. Его пальцы слегка дрогнули, сжимая руки Чимина крепче, как будто он боялся, что если отпустит, то всё это окажется правдой, и Чимин исчезнет снова. Тэхён чувствовал себя беспомощным, охваченным чувством, что мир, который он знал, рухнул, оставив после себя лишь осколки ужаса и отчаяния. Он сидел в абсолютном шоке, не в силах поверить в то, что только что услышал. Его губы слегка разомкнулись, и он произнёс, почти не веря своим собственным словам, еле слышным шёпотом: — Чимин, так ты… беременный? Голос Тэхёна был настолько тихим, что его едва можно было разобрать. Это был не вопрос, а скорее констатация факта, попытка его разума принять то, что казалось невозможным. В этих словах читалась глубокая боль и полное неверие, будто он говорил о чём-то, что выходило за рамки привычного понимания мира. Он до сих пор был в глубоком шоке, словно услышал самую невероятную новость в своей жизни. Следующее движение Тэхёна было инстинктивным. Он моментально притянул Чимина к себе, обнимая его так крепко, как только мог. Это объятие было наполнено всем — горем, гневом, страхом и безграничной любовью. Он прижал Чимина к своей груди, уткнувшись лицом в его волосы, глубоко вдыхая его запах, пытаясь убедиться, что всё это не сон. — Боже… — выдохнул он, и его голос сорвался, полный отчаяния, — Мой малыш… Его руки крепко обхватили Чимина, словно он пытался защитить его от всего зла, от всех ужасов мира, которые только что обрушились на его маленького родного человека. Тэхён почувствовал, как сердце Чимина колотится под его ладонью, и это напомнило ему о новой, невероятной жизни, которая росла внутри него. — Как так… как такое могло произойти? — прошептал Тэхён, его голос был глухим от эмоций. Этот вопрос был направлен не столько Чимину, сколько всему мирозданию, которое допустило такую чудовищную несправедливость. Он держал Чимина так, словно тот был самым драгоценным сокровищем в его жизни, которое он едва не потерял и которое теперь нуждалось в его защите как никогда раньше. Чимин почувствовал крепкие объятия друга, ощутил его дрожь и услышал его прерывистый голос, полный боли. Это принесло ему некоторое облегчение, но и усилило его собственное отчаяние. Он поднял голову, его взгляд был наполнен слезами и абсолютной растерянностью. — Тэ, — прошептал Чимин, его голос был едва слышен, но в нём звучала вся глубина его отчаяния. Он слегка отстранился, чтобы посмотреть Тэхёну в глаза, ища в них ответы, которых сам не мог найти. — Что мне теперь делать? — этот вопрос вырвался из него, полный боли и беспомощности. Он оглянулся вокруг, на знакомую обстановку своего дома, который теперь казался чужим и враждебным, — Как мне жить дальше? Его голос дрогнул, и он снова уткнулся в плечо Тэхёна, его тело сотрясали беззвучные рыдания. — Я… я не знаю. Я не знаю, как с этим справиться, — признался Чимин, чувствуя себя полностью потерянным. Мир, который он знал, разрушился, и он не видел пути вперёд. Будущее казалось тёмным и неопределённым, наполненным страхом и неизвестностью. Он чувствовал себя пойманным в ловушку, и ему нужна была помощь, чтобы найти выход. Тэхён всё ещё крепко прижимал Чимина к себе, его слова поддержки эхом отдавались в тишине комнаты. Но несмотря на решимость, в его голове назревал главный вопрос, самый мучительный и неотступный. Он медленно отстранился, чтобы заглянуть в заплаканные глаза Чимина. — Чимин, — произнёс Тэхён, его голос был тихим, но в нём слышалась глубокая надежда, граничащая с отчаянием, — Скажи мне… есть ли способ это исправить? Чимин вздрогнул от этого вопроса. Он понимал, что Тэхён ищет пути решения, но для него самого таких путей не существовало. Больше всего на свете он хотел ответить «да», но слова застряли в горле. Он поднял на Тэхёна взгляд, полный безысходности, и покачал головой. — Нет, Тэ, — прошептал Чимин, и его голос был пропитан горечью, — Чонгук не позволит, — он вспомнил ледяной взгляд альфы, его непоколебимую решимость, его угрозы, — Он сказал, что это его наследник. Он не отступит. По щекам Чимина снова потекли слёзы. — Он найдёт меня везде, — добавил омега, и в этих словах звучал животный страх. Он был уверен, что Чонгук не остановится ни перед чем. Он был подобен хищнику, который не отпускает свою жертву. Чимин чувствовал себя пойманным в ловушку, без единого шанса на спасение. Тэхён медленно отстранился, чтобы посмотреть Чимину прямо в глаза. Его собственный взгляд, ещё несколько минут назад наполненный ужасом, теперь был твёрд и полон непоколебимой решимости. Он взял лицо Чимина в свои ладони, нежно поглаживая большими пальцами его щёки. — Минни, — произнес Тэ, его голос был низким и сильным, пропитанным уверенностью, — Я помогу тебе всем, чем смогу, — в этих словах не было ни тени сомнения, ни колебания, — Мы найдём выход из этой ситуации. Что бы ни случилось, мы справимся с этим вместе. Он слегка улыбнулся, пытаясь передать всю свою поддержку. — Я не оставлю тебя ни на секунду. Я буду всегда рядом, — Тэхён притянул Чимина к себе ещё раз, прижимая его голову к своему плечу, — Мы выясним, как это произошло. Мы найдём способ защитить тебя, защитить вашу… — он запнулся на мгновение, но быстро продолжил, — …вашу жизнь. Тебе не нужно проходить через это одному. Ты слышишь меня? Ты не один. У тебя есть я и Ёнджун. И ещё… ТОЧНО!!! Юнги! Мы не можем справиться с этим вдвоем. Нам нужен тот, кто может помочь, у кого есть связи, кто знает, как действовать в таких ситуациях. Чимин нахмурился, его взгляд был полон непонимания. — Но… причём здесь Юнги? — спросил он. Тэхён кивнул, его взгляд был решительным. — Юнги — он… он знает нужных людей, Чимин. Он не позволит этому так просто сойти с рук. Тем более, он неравнодушен к тебе, — он сделал глубокий вдох, собираясь с мыслями, — Ты должен рассказать ему обо всём. Тэхён крепко взял Чимина за руки. — Ему нужно знать всю правду. Каждое слово, каждую деталь. Только тогда он сможет помочь. Он не оставит тебя в беде, Чимин. Я обещаю тебе это. На лице Тэхёна читалась полная уверенность в своих словах. Он понимал, что просить Чимина заново переживать этот кошмар, рассказывая его другому человеку, было тяжело, но он видел в этом единственный выход. Он верил в Юнги, в его способности и в его преданность. И он знал, что без его помощи им будет невероятно трудно справиться с этим вдвоём. Чимин глубоко вздохнул, его взгляд был устремлён на Тэхёна. В его словах о Юнги была некая непоколебимая уверенность, которая начинала проникать сквозь плотный покров отчаяния омеги. Он знал, что Тэхён никогда не предложил бы что-то, в чём не был бы абсолютно уверен. И мысль о том, что есть кто-то ещё, кто может помочь, давала слабую надежду. — Хорошо, Тэ, — тихо произнёс Чимин, его голос был едва слышен, но в нём уже не было той абсолютной безысходности. Он кивнул, соглашаясь с необходимостью рассказать Юнги. Эта мысль всё ещё казалась пугающей, но она была единственной, что предлагала хоть какое-то направление. Однако, тут же возникла новая волна тревоги. — Но… я не знаю, как, — прошептал Чимин, его взгляд снова стал растерянным. Он представил себе лицо Юнги, его обычно сдержанную реакцию, и то, как эта новость потрясёт его. Как он сможет снова пересказать этот кошмар, глядя в глаза ещё одному человеку? — И когда? — добавил он, его голос был полон неуверенности, — Как я могу просто… позвонить ему и сказать: «Привет, Юнги, у меня тут проблема, и я беременный от человека, который меня шантажирует?» Чимин усмехнулся, но это была горькая, нервная усмешка. Он представил себе реакцию Юнги, его шок, и как это изменит их отношения. Да и вообще, когда можно было найти подходящий момент для такого откровения? — Не волнуйся об этом, — мягко произнёс Тэхён. Он взял телефон Чимина, который всё ещё лежал на диване, поднял его и протянул Чимину. — Просто напиши ему, чтобы он приехал к тебе домой, — уверенно сказал Тэхён, — Скажи, что это срочно, что вы должны поговорить. Если он спросит почему, просто скажи, что ты всё объяснишь, когда он приедет. Чимин медленно взял свой телефон, который Тэхён протянул ему. Экран всё ещё горел от пропущенных звонков и сообщений, но теперь их важность отошла на второй план. Взгляд Тэхёна, полный поддержки и решимости, дал ему толчок. Это было трудно, но он должен был это сделать. Его пальцы, слегка дрожа, набрали сообщение Юнги. Кому: Юнги Юнги, это Чимин. Можешь приехать ко мне? Это очень срочно. Я хочу с тобой поговорить. Чимин нажал «Отправить», и сообщение улетело в цифровую пустоту. Каждая секунда ожидания казалась вечностью. Он чувствовал, как его сердце колотится в груди, предвкушая реакцию Юнги. Обычно альфа отвечал не сразу, он был известен своей неторопливостью в общении. Но не в этот раз. Не прошло и минуты, как телефон Чимина завибрировал, сообщая о входящем сообщении. Чимин быстро взглянул на экран. Это был ответ от Юнги. От: Юнги Я выезжаю. Буду примерно через час. Что-то случилось? Купить тебе твои любимые пирожные? В ответных словах Юнги читалась привычная забота, замаскированная под будничность, но в самом факте мгновенного ответа и вопроса о пирожных было что-то, что тронуло Чимина до глубины души. Несмотря на таинственность и срочность просьбы, Юнги сразу же собрался, чтобы приехать, и в его первой мысли была не собственная тревога, а любимые лакомства омеги. Чимин посмотрел на Тэхёна. На его лице, несмотря на напряжение, появилась слабая улыбка. Юнги едет. И он помнит о пирожных. Это был маленький, но важный знак того, что даже в этой жуткой ситуации, в мире ещё оставались тепло и забота. Как только Чимин опустил телефон, Тэхён тут же склонился к нему, его голос был полон нетерпения. — Он ответил? — спросил тот, его взгляд был прикован к лицу Чимина, пытаясь уловить малейшие изменения в выражении. В его голосе слышалась напряжённая надежда. Чимин медленно поднял глаза на Тэхёна. В его взгляде всё ещё читалась усталость, но появилась и крошечная искорка облегчения. Он слабо кивнул. — Да, — прошептал Чимин, и на его губах появилась слабая, почти неуловимая улыбка, — Он сказал, что будет через час. Чимин поднял глаза на Тэхёна, его взгляд был полон умоляющей надежды. Несмотря на облегчение от того, что Юнги едет, страх и тревога всё ещё сжимали его сердце. Ему не хотелось оставаться одному даже на минуту. — Тэ, — прошептал Чимин, его голос был тихим и немного дрожащим. Он слегка сжал руку Тэхёна, словно боясь, что тот может исчезнуть, — Пожалуйста… останься со мной, пока Юнги не приедет. А потом, — добавил Чимин, пытаясь придать своему голосу уверенности, — Потом ты можешь ехать домой. Он хотел, чтобы Тэхён знал, что не собирается удерживать его против воли, но ему просто нужно было это присутствие, эта поддержка прямо сейчас, пока он не будет готов встретиться с Юнги и заново пережить весь этот кошмар. Ему нужна была рука, которая могла бы крепко сжать его, и взгляд, который говорил бы: «Я здесь, я с тобой». — Конечно, я останусь, — мягко сказал Тэхён. Он слегка сжал руки Чимина в своих, передавая ему свою уверенность, — Я никуда не пойду. Буду здесь, пока Юнги не приедет, и даже дольше, если ты захочешь, — его голос был полон такой теплоты и искренности, что Чимин почувствовал, как напряжение в его теле немного спадает. — Давай пока перейдём на кухню, — предложил Тэ, слегка поглаживая Чимина по спине, — Заварим чай, немного успокоимся. Тебе нужно согреться, да и мне не помешает, — он поднялся с дивана, мягко ведя за собой Чимина. Они вместе направились на кухню. Шаги Чимина были всё ещё неторопливыми, но уже не такими отягощёнными. Тэхён быстро нашёл чайник и любимую травяную смесь Чимина. Запах успокаивающих трав наполнил кухню, создавая атмосферу уюта, которая так контрастировала с недавним штормом эмоций. Пока чайник закипал, Ким поставил перед Чимином чашку, а затем и свою. Он наблюдал, как тонкие струйки пара поднимаются от горячего напитка, успокаивая своей обыденностью. Тэ передал чашку, его пальцы слегка коснулись пальцев Чимина. Они сели за стол, Тэхён напротив Чимина, чтобы иметь возможность видеть его лицо. Оба молчали, вдыхая аромат чая. Тепло чашки в руках Чимина, спокойное присутствие Тэхёна — всё это медленно, но верно, начинало действовать. Мягкий свет кухни, звук кипящей воды, аромат трав — каждый элемент этой простой сцены помогал им немного отвлечься от гнетущих мыслей, собраться с силами перед предстоящим тяжёлым разговором с Юнги. Они сидели в тишине, позволяя теплу напитка и присутствию друг друга успокоить их измученные души. Время текло медленно, каждый шорох и звук в доме казались усиленными в несколько раз. Омеги сидели за кухонным столом, пили чай, стараясь успокоиться. Тепло чашек в их руках и мягкий свет лампы создавали иллюзию уюта, но напряжение в воздухе было почти осязаемым. Они оба прислушивались, ожидая, когда нарушится эта хрупкая тишина. Внезапно, тишину прорезал резкий, но привычный звук дверного звонка. Он прозвучал как гром среди ясного неба, заставив Чимина вздрогнуть. На секунду он замер, сердце бешено заколотилось. Это был тот самый момент, которого они ждали, и который одновременно пугал. Тэхён тут же встал. Его взгляд встретился с глазами Чимина, и в нём читалась поддержка. Он протянул руку, слегка коснувшись спины друга, давая понять, что он рядом. Они вместе прошли в коридор. Каждый шаг отдавался эхом в тишине. В голове Чимина проносились тысячи мыслей: «Что я ему скажу? Как он отреагирует?» Но он знал, что отступать было поздно. Тэхён остановился чуть позади Чимина, давая ему возможность самому открыть дверь. Чимин протянул руку к ручке, его пальцы слегка дрожали. Глубоко вдохнув, он медленно повернул ручку и открыл дверь. На пороге, стоял Юнги. Он был в своей обычной одежде, но его лицо было необычно серьёзным, в глазах читалось беспокойство. В одной руке он держал небольшую коробку — вероятно, те самые пирожные. Его взгляд сразу же метнулся к Чимину, а затем, заметив Тэхёна за его спиной, стал ещё более настороженным. Вопросов было много, и они витали в воздухе, готовые обрушиться. Тэхён, заметив настороженный взгляд Юнги, сделал шаг вперёд, приближаясь к альфе. Он понимал, что сейчас каждый его жест и каждое слово должны быть точными и успокаивающими. — Юнги, — произнёс Тэхён, его голос был низким и серьёзным, отражая всю тяжесть ситуации. Он положил руку на плечо Юнги, слегка сжимая его, чтобы привлечь его полное внимание, — Ты должен выслушать Чимина. Ему нужно всё рассказать тебе. Взгляд Тэхёна встретился со взглядом Юнги, и в нём читалась мольба, смешанная с доверием. — И, пожалуйста… просто поддержи его, — продолжил Тэ, его голос стал чуть тише, наполненный глубокой заботой, — Ему сейчас это очень нужно. Больше всего на свете. Он оглянулся на Чимина, который стоял немного позади, бледный и уязвимый, и снова перевел взгляд на Юнги. — Он прошёл через ад, Юнги. Будь рядом с ним. После этих слов Тэхён повернулся к Чимину. На его лице появилась мягкая, ободряющая улыбка. Он нежно обнял Чимина, прижимая его к себе. — Я оставляю тебя в надёжных руках, малыш, — прошептал он ему на ухо, целуя в макушку, — Если что, звони. Затем Тэхён отстранился, его взгляд задержался на Чимине ещё на мгновение, полный невысказанной любви и обещаний. Он кивнул Юнги, подтверждая свою уверенность в нём, и затем, без лишних слов, развернулся и ушёл, тихо прикрыв за собой дверь. Чимин и Юнги остались одни в коридоре, в наступившей тишине, нарушаемой лишь их собственным дыханием. На плечах Юнги теперь лежала ответственность за Чимина, а Чимин стоял перед ним, готовый вновь открыть свою рану. Воздух между ними был наполнен невысказанными вопросами альфы и нарастающим страхом Чимина. — Юнги, — голос омеги был чуть тише обычного, но звучал достаточно уверенно. Он сделал шаг назад, приглашая альфу войти, — Проходи. Он развернулся и медленно пошёл по коридору в сторону гостиной. Каждый шаг казался ему неестественно тяжёлым. Чимин чувствовал, как начинает нервничать. В его животе закрутился неприятный узел, а ладони слегка вспотели. Ему предстояло заново пережить и озвучить весь тот кошмар, который он так долго держал в себе. Рассказать об этом Тэхёну было невероятно тяжело, но теперь ему предстояло то же самое с Юнги, который был известен своей прямолинейностью и порой пугающей проницательностью. Он чувствовал взгляд альфы на своей спине, ощущая его вопросы, его тревогу. Это только усиливало давление. Чимин сжал кулаки, пытаясь собраться. Ему нужно было быть сильным, чтобы пройти через это, но внутри он ощущал себя маленьким, напуганным мальчиком.

***

Сокджин, погружённый в свои мысли, сидит, подперев голову рукой, его взгляд скользит по строчкам, но сознание уже витает где-то далеко. Он абсолютно спокоен, едва уловимая улыбка играет на губах. Тишину нарушает лишь лёгкий скрип ручки по бумаге, когда он что-то отмечает. Никаких предвестников грядущего хаоса. Он в своём привычном мире, где всё размерено и предсказуемо. Внезапно дверь кабинета распахивается с оглушительным треском, ударяясь о стену. Сокджин вздрагивает, поднимая голову, и в этот самый момент в проёме появляется доктор Мин. Его глаза горят каким-то безумным огнём, а лицо искажено яростью. Прежде чем доктор Ким успевает хоть что-то сообразить, прежде чем он сможет задать вопрос или даже моргнуть, доктор Мин делает три стремительных шага. И вот, мощный кулак, который, казалось, нёс в себе всю накопившуюся ярость, с силой врезается прямо в лицо Сокджина. Удар был настолько неожиданным и сильным, что голова Сокджина резко откидывается назад, а по кабинету разносится глухой, отвратительный шлепок. Из носа мгновенно хлынула кровь, окрашивая светлую кожу, и Сокджин, ошеломлённый и едва ли понимающий, что произошло, медленно сползает со стула, не в силах удержаться. Его очки слетают, приземляясь на пол с лёгким звоном, а разбросанные бумаги оказываются под ним, когда он, потеряв равновесие, заваливается на бок. Тишина, которая мгновение назад царила в кабинете, сменилась оглушительным хаосом, и доктор Ким остался лежать на полу, залитый собственной кровью, в полной растерянности. Сокджин всё ещё лежал на полу, в полуобморочном состоянии, когда Юнги, его лицо всё ещё искажённое безудержным гневом, наклонился и резко схватил его за воротник рубашки. Ткань натянулась, сдавливая горло Кима, и его голова болезненно откинулась назад. Юнги, казалось, совершенно не замечал ни крови, стекающей по лицу Сокджина, ни его растерянного, шокированного взгляда. С невероятной силой, словно доктор Ким был всего лишь тряпичной куклой, Юнги одним рывком поднял его с пола, заставляя Сокджина неуклюже болтаться в воздухе, его ноги едва касались паркета. Глаза доктора Мина горели, а его дыхание было прерывистым и тяжёлым. Он поднёс своё лицо вплотную к Сокджину, так что тот чувствовал его горячее, злобное дыхание. — Ты урод, — прошипел Юнги сквозь стиснутые зубы, и его слова были словно удар кинжала, острые и безжалостные. Не давая Сокджину времени даже попытаться что-то сказать или понять, Юнги снова ударил его. На этот раз удар пришёлся по скуле, и звук был ещё более сочным, чем в первый раз. Голова доктора дёрнулась в сторону, а изо рта вырвался тихий стон. Перед глазами заплясали чёрные мушки, а вкус крови стал ещё отчётливее. — Ты подонок! — выплюнул Юнги вслед за ударом, и в его голосе звучала такая глубокая ненависть, что она, казалось, проникала в каждую клеточку тела Сокджина. Рука Юнги дрожала от напряжения, а хватка на воротнике главного врача была такой сильной, что ткань, казалось, вот-вот разорвётся. В глазах Сокджина медленно гасло понимание, уступая место лишь боли и глубокой, безнадёжной растерянности. Он был абсолютно беспомощен в этой вспышке ярости, не понимая, что послужило причиной такой жестокости. Сквозь туман боли и нарастающую тошноту, Сокджин, всё ещё висящий в воздухе в железной хватке Юнги, собрал последние силы. Его горло болело от крика, который застрял внутри, а разбитые губы едва могли разомкнуться. Капли крови продолжали стекать с носа, падая на рубашку, но сейчас он почти не чувствовал этого. Его взгляд, полный мучительной растерянности и недоверия, поднялся к искажённому гневом лицу доктора Мина. — Какого… чёрта… происходит? — прохрипел Сокджин, и каждое слово давалось ему с трудом. Его голос был сломан, почти неузнаваем, но в нём звучала отчаянная потребность понять этот внезапный, жестокий ад. Он молил о хоть какой-то логике, хоть о какой-то причине, которая могла бы объяснить эти нечеловеческие удары и ненависть в глазах альфы. В его глазах читался немой вопрос: «Почему? За что?» Юнги, казалось, и не думал ослаблять хватку. Его глаза сузились, а челюсть была плотно сжата. Он смотрел на доктора Кима с такой ледяной яростью, что казалось, она могла бы обжечь. Ответ не заставил себя ждать, прозвучав низким, зловещим рычанием, полным горького презрения. — Чимин, — произнёс Юнги, и само имя прозвучало как приговор. Он слегка тряхнул Сокджина, словно подчёркивая свои слова, — Он мне всё рассказал. Эти слова повисли в воздухе, тяжёлые и неоспоримые. В них не было ни малейшего намёка на сомнение или снисхождение. В одну секунду мир Сокджина, уже разбитый физическими ударами, рухнул окончательно, раздавленный этим внезапным и непонятным обвинением. Чимин. Сокджин попытался что-то сказать, но Юнги уже не слушал, его глаза горели, предвещая новые удары. Ким, шатаясь в захвате Юнги, чувствовал, как земля уходит из-под ног, а сознание тонет в мучительной боли. Слова доктора Мина о Чимине пронзили его, словно ледяные осколки, и он понял, что оказался в ловушке чудовищного недоразумения. Кровь продолжала течь, но сейчас это было неважно. Его взгляд, полный отчаяния и последней надежды, умоляюще устремился на Юнги. — Доктор Мин… Вы не… Вы не знаете всей правды! — выдохнул Сокджин, его голос был едва слышен, хриплым и надломленным. Каждое слово давалось ему с неимоверным трудом, но он цеплялся за них, как за спасительную соломинку. В его глазах отражалась мольба, попытка донести, что есть что-то ещё, что-то скрытое, что могло бы объяснить происходящее и остановить этот безумный гнев. Он пытался дотянуться до того прежнего Юнги, которого знал, того, кто мог бы выслушать. Но Юнги не слушал. Слова Сокджина, казалось, лишь подлили масла в огонь его ярости. Его лицо исказилось в гримасе, полной отвращения и глубокой, всепоглощающей ненависти. Глаза сузились до щелчок, и в них вспыхнуло что-то по-настоящему пугающее. Хватка на воротнике Сокджина лишь усилилась, сжимая горло, пока тот едва мог дышать. — Я ненавижу тебя! — прорычал Мин, и эти слова были не просто сказаны — они были выплюнуты с такой силой, словно он хотел разорвать Сокджина на части. Его голос дрожал от неконтролируемой злобы, а каждая буква звенела от невыносимого презрения. Не выпуская доктора Кима, Юнги подался вперёд, приблизив своё лицо к самому уху жертвы, и прошипел с леденящей душу убежденностью: — Я растопчу тебя. Ты пожалеешь, что вообще родился. Последние слова были сказаны с такой холодной, просчитанной жестокостью, что они пронзили Сокджина насквозь. Это было не просто угрозой, а обещанием медленной, мучительной расправы. В этот момент Сокджин понял, что перед ним уже не коллега, а нечто другое, чужое и беспощадное, ведомое лишь слепой яростью. Слова Юнги, полные яда и леденящей ненависти, всё ещё звенели в ушах Сокджина, когда тот, не отпуская его за воротник, резко дёрнул его к себе, приближая их лица на расстояние вытянутой руки. В глазах доктора Мина читалась неистовая ярость, последний, кульминационный всплеск накопившегося гнева. И вот, собрав всю оставшуюся силу, он нанёс последний, сокрушительный удар, который пришёлся прямо в челюсть Сокджина. Это был не просто удар, а воплощение всего отвращения и презрения, которое Юнги испытывал. Звук был оглушительным, влажным, и доктор Ким почувствовал, как в голове взорвались тысячи искр. Его тело обмякло, лишившись последних сил, а мир вокруг поплыл, окрашиваясь в кроваво-красные и чёрные тона. Юнги, увидев, что Сокджин уже не сопротивляется, с отвращением отбросил его от себя, словно мусор. Ким, уже не контролируя своё тело, тяжело рухнул на пол, ударившись о дерево, и остался лежать в неестественной позе, среди разбросанных бумаг и опрокинутых книг. Его очки, разбитые, валялись рядом, а кровь из носа и разбитой губы растекалась по светлой рубашке, образуя тёмные пятна. Юнги не проронил больше ни слова. Его дыхание было прерывистым, но в его глазах уже не было безумного огня. Теперь там царила холодная, леденящая пустота, словно он опустошил себя до конца. Он окинул взглядом лежащего на полу Сокджина, в его взгляде не было ни капли сожаления, лишь глубокое, мрачное удовлетворение. Медленно, но решительно, Юнги повернулся и пошёл прочь. Каждый его шаг эхом отдавался в тишине кабинета, которая теперь казалась ещё более зловещей. Он не оглянулся. Дверь кабинета, которая была так грубо распахнута, теперь захлопнулась за ним с глухим стуком, оставив Сокджина одного, в кромешной тьме его собственной боли и непонимания. Кабинет погрузился в тишину, нарушаемую лишь прерывистым, болезненным дыханием доктора Кима, лежащего на полу, среди осколков разбитого доверия и физической боли. Он лежал на полу, ощущая, как каждый нерв в его теле пульсирует от боли. Голова раскалывалась, во рту был отвратительный привкус крови, а сознание то и дело ускользало. Несколько мгновений он просто лежал, пытаясь собрать воедино осколки реальности. Медленно, с огромным усилием, Сокджин застонал и попытался пошевелиться. Каждый дюйм его тела отзывался острой болью. Казалось, гравитация вдруг увеличилась в десять раз, удерживая его прикованным к холодному полу. Дрожащими руками он упёрся в паркет, медленно, скрипя зубами от невыносимой боли, выпрямляя одну ногу, затем вторую. Его мышцы протестовали, но инстинкт самосохранения был сильнее. Наконец, цепляясь за ножку стола, он еле-еле поднялся на колени, а затем, упираясь всем телом, медленно встал, шатаясь, как маятник. Мир перед глазами кружился, а комната казалась расплывчатой и нереальной. Его взгляд, мутный от слёз и боли, скользнул по кабинету. Он должен был что-то сделать. С трудом, держась за мебель, чтобы не упасть снова, доктор Ким потянулся к шкафчику, где хранилась аптечка. Каждый шаг был агонией, каждое движение отдавалось новой волной тошноты. Рука дрожала, когда он открывал дверцу, ища спасительную коробочку с медикаментами, чтобы хоть как-то остановить кровь и облегчить боль. Он едва успел коснуться прохладной поверхности аптечки. Не прошло и нескольких минут, как в кабинете снова раздался оглушительный грохот. Сокджин вздрогнул, его сердце бешено заколотилось от нового приступа страха. Он едва успел обернуться, как дверь с силой распахнулась, ударившись о стену, и в проёме появился — Намджун. В отличие от Юнги, Намджун не ворвался с яростью, но его лицо было искажено смесью шока, тревоги и какой-то дикой паники. Его глаза, широко раскрытые, мгновенно остановились на Сокджине, на его разбитом лице, на крови, залившей рубашку. Он замер на мгновение, и в воздухе повисло напряжение, предвещая новый виток этого кошмара. Сокджин, шатаясь и опираясь на шкафчик, посмотрел на Намджуна. Его лицо было бледным, покрытым кровью, а губы распухли. Но даже сквозь эту ужасающую картину пробивался его извечный сарказм — защитный механизм, который помогал ему справляться с невыносимой болью. Он фыркнул, и этот звук был скорее болезненным хрипом, чем привычным фырканьем, но в нём всё равно читалось едкое недовольство. — Ох, прекрасно, — пробормотал Сокджин, и каждое слово давалось ему с трудом, прорываясь сквозь разбитые губы, — Значит, сегодня день посещений, о котором я не знаю? Или что? Его взгляд, мутный и уставший, скользнул по Намджуну, в нём читалась смесь измождения и горькой иронии. Доктор Ким говорил медленно, с большими паузами, словно собирая слова по частям. В его голосе не было страха, только глубокое, почти фаталистическое принятие происходящего абсурда. Эта фраза была его способом выплеснуть негодование на сложившуюся ситуацию, где его кабинет внезапно превратился в проходной двор для разъярённых «гостей», и где его жизнь в считанные минуты перевернулась с ног на голову. Он стоял, истекая кровью, но всё ещё держался за свою способность шутить, даже если эти шутки были пропитаны отчаянием. Намджун, застывший в дверном проёме, видел перед собой картину, которая заставила его сердце сжаться от ужаса. Сокджин, бледный, с разбитым лицом, истекающий кровью, держался за шкафчик, пытаясь остановить кровотечение. Хаос в кабинете — опрокинутый стул, разбросанные бумаги — дополнял ощущение катастрофы. В этот момент весь его разум сосредоточился на одном-единственном вопросе. — Джин… Что… что здесь произошло?! — выдохнул Намджун, и в его голосе слышалась смесь шока, паники и глубокой тревоги. Он сделал несколько быстрых шагов вперёд, его глаза метались между разбитым лицом альфы и общим беспорядком. В его голосе не было осуждения, только чистое, непередаваемое потрясение от увиденного. Он хотел понять, кто или что могло причинить такую боль Сокджину. Сокджин, еле державшийся на ногах, повернул голову в сторону Намджуна. Его тело пронзала невыносимая боль, но его взгляд, несмотря на отёк и припухлость, сохранял тусклую искру усталого сарказма. Он издал тяжёлый, болезненный вздох, который прозвучал как хрип, полный разочарования и какой-то горькой иронии. В этом вздохе было всё: усталость от боли, от абсурдности ситуации, от необходимости объяснять очевидное. — Ох, Намджун, — прошептал Сокджин, и в его голосе сквозила раздражённая усталость, — Неужели сам не догадаешься? Эти слова повисли в воздухе, наполненные едким подтекстом. Сокджин не стал вдаваться в подробности, не стал рассказывать о нападении Юнги, о словах ненависти, о разбитых надеждах. Вместо этого он бросил эту фразу, полагаясь на то, что Намджун, увидев его состояние и разгром в кабинете, должен был сложить два и два. В этом ответе заключалось всё его негодование: он не хотел тратить последние силы на объяснения того, что казалось ему совершенно очевидным после всего, что произошло. Намджун, поглощённый шоком и беспокойством, двинулся вперёд. Его лицо было напряжено, брови сведены в обеспокоенную морщину, а взгляд не отрывался от разбитого лица Сокджина. Он подошёл вплотную, его тело излучало готовность помочь. Сокджин всё ещё держался за аптечку, и Намджун, не говоря ни слова, потянулся к его руке, явно намереваясь взять бинт или антисептик, чтобы самому заняться ранами друга. В его прикосновении читалась забота, но и некоторая неуклюжесть, свойственная человеку, не привыкшему к таким ситуациям. Но доктор Ким, несмотря на свою слабость и боль, был непреклонен. Даже в таком состоянии его гордость и стремление к независимости оставались при нём. Он почувствовал прикосновение Намджуна, и его реакция была мгновенной. С неожиданной для его состояния резкостью, Сокджин шлёпнул Намджуна по руке, отбивая его попытку помочь. Этот шлепок был несильным, скорее символическим, но в нём читалось чёткое нежелание принимать помощь. — Я… я сам могу всё сделать, — прохрипел Сокджин, его голос был надломленным, но в нём звучала твёрдая решимость. Он отвернулся, пытаясь скрыть дрожь в руках, когда потянулся к перекиси водорода. В этот момент ему не нужна была жалость или сочувствие. Ему нужно было остаться один на один со своей болью, справиться с ней самостоятельно, по крайней мере, с физической. Этот жест был последней попыткой сохранить достоинство в ситуации, которая лишила его всего. Намджун замер, его рука повисла в воздухе, а на лице читалось полное недоумение и беспомощность перед упрямством этого несносного альфы. Намджун, рука которого всё ещё зависла в воздухе после отпора Сокджина, опустил её. На его лице читалось сочетание беспомощности и лёгкого раздражения, смешанного с глубокой печалью. Он посмотрел на Сокджина, который с трудом, но упорно обрабатывал свои раны, отказываясь от любой помощи. В этот момент Намджун издал тихий, но отчётливый цыкающий звук языком — жест, полный усталого смирения. Это был звук человека, который видел эту упрямую черту характера тысячи раз и знал, что переубедить Джина невозможно. — Ты никогда не изменишься, Джин. Его слова были произнесены не с упрёком, а скорее с горькой констатацией факта. В его голосе не было злости, лишь тоска и понимание того, что перед ним стоит человек, который даже на пороге отчаяния остаётся верен себе. Он посмотрел на альфу, чья кровь пачкала его рубашку, и с некой фаталистической усмешкой добавил: — Всё такой же упрямый, как и всегда. Эти слова были словно подведение итога долгих отношений, в которой упрямство Сокджина было неизменной константой. Намджун знал, что сейчас бесполезно спорить. Ему оставалось лишь наблюдать и ждать, пока тот сам не позволит оказать ему помощь. — Джин, к чёрту! — вырвалось у Намджуна. В его голосе прозвучало не просто раздражение, а какая-то дикая, отчаянная решимость. Он понял, что убеждать бесполезно, и пришло время действовать. — Мне поебать на твоё упрямство! — слова прозвучали грубо. Не дав Сокджину даже вздохнуть или ответить, Намджун сделал быстрый, решительный шаг вперёд. Прежде чем доктор успел что-либо осознать, Намджун схватил его за плечи. Его хватка была твёрдой и непреклонной, несмотря на боль, которую она, возможно, причиняла Сокджину. Одним мощным, но контролируемым движением, Намджун прижал Сокджина к ближайшей стене кабинета. Удар был несильным, но достаточно ощутимым, чтобы тот вздрогнул. Намджун не давил всей своей силой, но его тело, гораздо более массивное и высокое, чем у Сокджина, нависло сверху, полностью лишив того возможности двинуться или отступить. Теперь Сокджин был прижат к стене, его разбитое лицо оказалось на уровне лица Намджуна, и он чувствовал тепло его дыхания. Намджун смотрел сверху вниз, его взгляд был серьёзным и решительным, не оставляя места для споров. Прижатый к стене, чувствуя нависающую над ним фигуру Намджуна, Сокджин был дезориентирован. Боль пронзала его тело, но новая волна шока прокатилась по нему. Что, чёрт возьми, происходит? Его глаза, всё ещё мутные от ударов, поднялись к лицу Намджуна, пытаясь прочесть хоть что-то в его выражении. Несмотря на свою слабость, Сокджин издал хриплый, полный негодования выдох. — Какого… чёрта… ты… делаешь?! — выдавил из себя доктор, каждое слово было наполнено яростью и абсолютным непониманием. Его голос был хриплым, едва слышным, но в нём звенело возмущение. Это было не просто вопросом, а требованием объяснений, отчаянной попыткой понять, что происходит в этом безумном дне, который, казалось, превратился в сплошной кошмар. Он был растерян, и последнее, чего он ожидал, это такого поворота событий от Намджуна. Намджун, не отвечая на вопрос Сокджина, смотрел на него сверху вниз. В его глазах не было ни грамма смущения, лишь решимость и некое странное, тяжёлое желание. Он медленно опустил одну руку, и его пальцы осторожно, но твёрдо легли на талию Сокджина. Это прикосновение, неожиданное и интимное, пронзило альфу насквозь, заставив его вздрогнуть. Голос Намджуна был низким, почти рычащим, полным усталости и нетерпения. — Я заебался ждать, Джин, — прошептал он, и эти слова были не просьбой, а утверждением. В них читалось многолетнее, скрытое желание, которое наконец прорвалось наружу. Он наклонился ближе, его дыхание опалило кожу Сокджина, и Намджун, глядя прямо ему в глаза, с абсолютной уверенностью произнёс: — И я знаю, что ты тоже этого хочешь. Эти слова, сказанные с такой непоколебимой убеждённостью, ударили Сокджина сильнее любого удара. Они были не вопросом, а заявлением, которое вывернуло его мир наизнанку, добавив к физической боли ещё и потрясение от внезапной, ошеломляющей откровенности. Неверие, гнев и смущение захлестнули его. Он был ранен, в состоянии шока, и последнее, что он ожидал, это такого откровенного признания от Намджуна, да ещё и в такой момент. Лицо Сокджина, уже разбитое и окровавленное, исказилось в гримасе отторжения. — Что?! Нет! Ты… ты что несёшь, какого чёрта! — прохрипел Сокджин, его голос был полон отчаянного, яростного отрицания. Он попытался оттолкнуть Намджуна от себя, изо всех сил упираясь руками в его грудь. Его движения были слабыми и дрожащими, но в них читалось абсолютное нежелание принимать происходящее. — Отойди! Нет! Это неправда! Он дёргался, пытаясь вырваться из хватки Намджуна, его тело всё ещё было прижато к стене, а боль от ударов смешивалась с новым, жгучим чувством стыда и замешательства. Он отрицал не только слова Намджуна, но и саму мысль о такой возможности, особенно в этот момент хаоса и физической боли. Намджун, однако, не сдвинулся ни на дюйм. Сопротивление Сокджина, его яростные отрицания, казалось, лишь позабавили его. На его лице появилась медленная, самоуверенная ухмылка, которая лишь усиливала смущение и гнев доктора. Он смотрел на Сокджина сверху вниз, его взгляд был проницательным, словно он видел его насквозь. — Ох, Джин, — прошептал Намджун, его голос был низким и соблазнительным, полным нескрываемого торжества. Он нежно, но крепко*прижал таз Сокджина ближе к себе, так что тот не мог не почувствовать наличие неоспоримого доказательства. — Ты сам себя сдал с поличным, — продолжил Намджун, и в его голосе звучала едва уловимая насмешка, — Потому что у тебя встал член, Джин. Не ври самому себе. Эти слова, произнесённые с такой бесцеремонной прямотой и подкреплённые физическим ощущением, окончательно лишили Сокджина дара речи. Он замер, шокированный, его отрицания рухнули, разбитые вдребезги неоспоримой правдой, которую он так отчаянно пытался скрыть даже от самого себя. Сокджин, прижатый к стене, чувствовал, как его мир окончательно разваливается на части. Слова Намджуна, его уверенность, и неоспоримое физическое доказательство его собственного возбуждения лишили его возможности сопротивляться. Намджун, словно почувствовав это, сжал одну ягодицу Сокджина, его пальцы сомкнулись на упругой плоти, передавая через тонкую ткань жгучее тепло. Это прикосновение было властным и нежным одновременно, заставляя доктора вздрогнуть и выдохнуть сквозь стиснутые зубы. Затем, не отрывая взгляда от лица Сокджина, Намджун медленно начал тереться своим членом об его таз. Движения были медленными, размеренными, но неумолимыми, наращивая напряжение с каждым скольжением. Ткань их брюк шуршала, усиливая ощущение трения, а каждый контакт посылал волны жара по телу Сокджина. Это было не просто физическое прикосновение, а демонстрация власти и контроля, от которой тот не мог убежать. Его дыхание стало прерывистым, а из горла вырвался тихий, неконтролируемый стон. Боль от ударов, казалось, уступила место новому, всепоглощающему ощущению, которое было одновременно пугающим и необъяснимо притягательным. Намджун, продолжая тереться, наблюдал за реакцией Сокджина, его глаза горели тёмным, почти хищным желанием. Намджун продолжал нависать над Сокджином, их тела плотно соприкасались, а трение между ними нарастало. Его взгляд, теперь уже не просто решительный, но и полный тёмного, необузданного желания, был прикован к лицу альфы. Он наклонился ещё ближе, его губы почти касались уха Сокджина, и он пошло прошептал, так низко и хрипло, что эти слова были предназначены только для Сокджина. — Я скучал по твоим стонам, Джин, — выдохнул Намджун, и каждое слово было наполнено такой откровенной похотью, что у Сокджина перехватило дыхание. В его голосе не было и намёка на заботу о ранах Сокджина, только чистое, животное желание. Не давая доктору времени переварить сказанное, Намджун продолжил, его дыхание опаляло кожу, а каждое слово обволакивало Сокджина, словно горячий туман: — Хочу слышать, как ты будешь стонать на моём члене. Эти слова, произнесённые с такой бесстыдной прямотой, были одновременно обещанием и вызовом. Они были рассчитаны на то, чтобы пронзить Сокджина до глубины души, заставить его признать скрытое желание, которое Намджун так уверенно в нём читал. Каждое слово было пропитано вызовом, интимностью, которая была почти оскорбительна в свете произошедшего, но в то же время и невыносимо притягательна. Слова Намджуна, его пошлое шептание, пропитанное неприкрытым желанием, и физическое возбуждение, которое Сокджин больше не мог отрицать, обрушились на него, как лавина. Смесь ярости, замешательства, боли от побоев и внезапно вспыхнувшего, запретного желания захлестнула его. Это было слишком. Сквозь туман сознания, он почувствовал, как что-то внутри него ломается, уступая место первобытному инстинкту. — К чёрту! — прорычал Сокджин, и в его голосе смешались гнев, отчаяние и необъяснимая тяга. Это было не просто словом, а выдохом всего накопившегося хаоса, капитуляцией перед вихрем чувств. И, собрав последние силы, он резко толкнул Намджуна от себя. Это был не удар, а скорее попытка оттолкнуть не только его тело, но и нарастающую внутри себя бурю. Движение было отчаянным, неловким, но достаточно сильным, чтобы создать мгновенное расстояние между ними. Но это мгновенное разделение было лишь прелюдией. Намджун, не ожидавший такого резкого ответа, слегка отшатнулся, но его глаза не оторвались от Сокджина. В этот самый момент, когда их тела на мгновение разошлись, в воздухе повисло невыносимое напряжение, предвкушение чего-то неизбежного. И затем, почти одновременно, они сделали шаг навстречу друг другу. Это было спонтанное, инстинктивное движение, вызванное необузданной силой притяжения. Намджун схватил Сокджина за талию, притягивая его обратно к себе с такой силой, что Сокджин налетел на него, а тотчас же руки Сокджина вцепились в его рубашку, сминая ткань. Их губы слились в страстном, почти яростном поцелуе. Это был не нежный поцелуй, а столкновение голода, боли, отрицания и неоспоримого желания. Поцелуй был грубым, требовательным, с привкусом крови Сокджина и ментола от дыхания Намджуна. Их рты открылись, языки сплелись, исследуя друг друга с необузданной жадностью. Стоны, полные облегчения и мучительной сладости, вырвались из их глоток, растворяясь в пылу поцелуя. Мир вокруг них исчез, остался только этот момент, этот поцелуй, который был одновременно концом сопротивления и началом чего-то нового, необратимого. Поцелуй углублялся, становясь всё более отчаянным и требовательным. Сокджин, всё ещё прижатый к Намджуну, чувствовал, как его тело отзывается на каждое прикосновение. Боль от побоев никуда не исчезла, но теперь она смешивалась с нарастающим жаром и желанием, создавая странную, опьяняющую смесь. Намджун, не прерывая поцелуя, начал медленно перемещаться, делая шаги назад, увлекая Сокджина за собой. Их ноги заплетались, но они двигались синхронно, словно единое целое, ведомые необузданной страстью. Кабинет, ещё минуту назад бывший полем битвы, теперь превращался в убежище для их нарастающего желания. Их целью был кожаный диван, расположенный у дальней стены. Каждый шаг был наполнен нетерпением, а их тела прижимались друг к другу, не желая терять ни единого момента контакта. Книги, документы, опрокинутый стул — всё это оставалось позади, не имея никакого значения. Их руки блуждали по спинам друг друга, сжимая ткань, лаская кожу, усиливая голод. Когда они приблизились к дивану, поцелуй стал ещё более неистовым. Сокджин, чьи руки до этого цеплялись за рубашку Намджуна, начал отчаянно рвать её. Пуговицы отлетали, ткань трещала, обнажая сильную грудь Намджуна. Тот, в свою очередь, с такой же нетерпеливостью потянулся к рубашке Сокджина. Его пальцы, чуть дрожа, быстро расстегнули пуговицы, а затем он дёрнул ткань, почти срывая её с широких плеч Сокджина. Окровавленная рубашка упала на пол, открывая взгляду покрасневшую от ударов кожу и новые синяки. Дыхание обоих стало тяжёлым и прерывистым. Руки скользили вниз, к поясам, к молниям. Каждый торопился, словно боялся, что этот момент исчезнет. Брюки, словно мешающие преграды, были расстёгнуты и сброшены на пол. Их обувь тоже была отброшена в сторону. Комната наполнилась звуками шуршащей ткани, глухих ударов падающей одежды и нетерпеливых стонов. Через несколько мгновений они стояли друг напротив друга, их тела горели от желания, готовые к следующему шагу. Их тела, уже обнажённые и пылающие от желания, были на грани. Намджун смотрел на Сокджина, его взгляд был тёмным и глубоким, полным нетерпения и какой-то дикой, необузданной страсти. Он видел колебание в глазах Сокджина, смесь боли, смущения и почти благоговейного ужаса перед происходящим. Намджун наклонился ближе, его горячее дыхание опалило губы доктора, и он прошептал, низким, хриплым голосом, который был одновременно властным и нежным: — Джин, не сдерживай себя. Эти слова были не просьбой, а приказом, освобождением. В них читалось разрешение отбросить все сомнения, всю боль, всё отрицание и поддаться чистому, первобытному желанию. Это был призыв к капитуляции, но не насильственной, а желанной, освобождающей. Намджун хотел, чтобы Сокджин был полностью открыт, полностью отдался этому моменту, не пряча ни стонов, ни желаний. Не дав Сокджину даже возможности ответить, Намджун перешёл от слов к действию. Словно предчувствуя его колебания, он резко, но мягко толкнул того, и альфа, уже ослабленный и опьянённый страстью, не оказал сопротивления. Сокджин упал на мягкие подушки дивана, его тело приняло его с лёгким стоном. Мгновенно, без промедления, Намджун навис над ним, его мощное тело накрыло Сокджина, словно тень. Он упёрся руками по обе стороны от головы Джина, образуя над ним своеобразный мост, его лицо оказалось прямо над лицом альфы. В его глазах горел огонь, а губы были слегка приоткрыты в предвкушении. Намджун не давил всем весом, но его присутствие было всеобъемлющим, полностью охватывающим Сокджина. Воздух между ними накалился до предела, и теперь, когда Сокджин был прижат к дивану, не было пути назад. Только вперёд, в бездну их нарастающей страсти. Намджун опустил одну руку, его пальцы осторожно, почти трепетно коснулись внутренней стороны бедра Сокджина, а затем медленно скользнули вверх, к влажному входу. Сначала это было лишь лёгкое прикосновение, затем кончик пальца Намджуна осторожно надавил, изучая податливую кожу. Джин вздрогнул, из его горла вырвался тихий, сдавленный стон. Намджун не торопился. Он начал медленно растягивать Сокджина, используя кончики пальцев, затем один палец, затем второй, осторожно, но настойчиво проникая всё глубже. Каждый миллиметр продвижения был выверен, каждое движение сопровождалось чуткой реакцией на тело Сокджина. Тот, лёжа на диване, выгибался, его бёдра подрагивали, а дыхание сбивалось. Он издавал короткие, прерывистые стоны, которые были смесью боли, предвкушения и чистого, животного удовольствия. Эти стоны были именно тем, что Намджун хотел слышать. Они служили ему маяком, подтверждением того, что он делает всё правильно, что его действия приносят не только боль, но и глубокое, нарастающее наслаждение. Каждый стон Сокджина лишь подогревал решимость Намджуна, подталкивая его к более глубокому, более смелому исследованию. Он продолжал медленно растягивать Сокджина, получая от каждого его стона удовольствие. Намджун продолжал медленно, но уверенно растягивать Сокджина, наслаждаясь каждым его стоном. Он чувствовал, как тело Сокджина становится всё более податливым, горячим и готовым. Нарастающее напряжение в воздухе было почти осязаемым. Наконец, когда он был уверен, что Сокджин достаточно подготовлен, Намджун осторожно вынул пальцы, оставляя после себя ощущение влажного жара и предвкушения. Не теряя ни секунды, он подал свой эрегированный член к входу. Это было не нежное прикосновение, а решительное, почти агрессивное действие, продиктованное нетерпеливым желанием. Кончик члена Намджуна надавил, исследуя путь, и Сокджин вздрогнул, издавая сдавленный, предвкушающий стон. Затем, с внезапной, почти животной силой, Намджун толкнулся вперёд. Это не было мягким проникновением, а грубым, мощным вторжением, которое заставило Сокджина выгнуть спину и закричать. Воздух в кабинете наполнился их стонами — стонами Сокджина, и низким, удовлетворённым рычанием Намджуна, когда он почувствовал, как его член полностью входит. — Ах! — выдохнул Сокджин, его голос был надломленным, полным боли, но тут же переходящей в чистое, необузданное наслаждение. Его руки вцепились в плечи Намджуна, ногти впивались в кожу, оставляя красные следы. Намджун начал двигаться грубо и ритмично, его бёдра сталкивались с бёдрами Сокджина с влажным шлепком. Каждый толчок был глубоким, полным силы, заставляя диван скрипеть под ними. Движения Намджуна были беспощадными, но при этом точно рассчитанными, вызывая у Сокджина смесь мучительного удовольствия и непрекращающейся боли, которая теперь сливалась в единый, неразделимый поток. Сокджин извивался под ним, его тело было полностью отдано во власть Намджуна, а из его горла вырывались прерывистые, захлёбывающиеся стоны, которые Намджун так жаждал услышать. Намджун не сбавлял темпа. Его движения были мощными, глубокими, почти первобытными. Он вколачивался в Сокджина, его бёдра били с неистовой силой, заставляя диван скрипеть, а тела издавать влажные, хлюпающие звуки. Кабинет наполнился эхом их соприкасающихся тел, прерывистыми стонами и тяжёлым, сбитым дыханием. Намджун двигался словно одержимый, его лицо было искажено удовольствием и напряжением, мышцы шеи напряжены, а капли пота стекали по лбу. Сокджин, лежавший под ним, был уже полностью во власти ощущений. Его тело извивалось и прогибалось в такт движениям Намджуна. Стоны, которые сначала были смесью боли и шока, теперь превратились в чистые, захлёбывающиеся крики удовольствия, вырывающиеся из его горла. Он цеплялся за спину Намджуна, его ногти впивались в кожу, оставляя глубокие красные полосы, которые тут же покрывались влажным потом. Глаза Сокджина были полуприкрыты, сознание балансировало на грани, уносимое волнами нарастающего экстаза. Он чувствовал, как каждый толчок Намджуна проникает всё глубже, достигая самых чувствительных точек, и эта смесь боли и наслаждения была почти невыносимой. Намджун не слушал никаких слов, только стоны Сокджина, которые становились всё громче, всё отчаяннее, подталкивая его к ещё более сильным и глубоким движениям. Они были на грани, оба, истощённые, но одержимые этим безумным ритмом. Внезапно, после особенно глубокого и мощного толчка, Намджун издал низкий, гортанный рык. Его тело напряглось до предела, мышцы задрожали, а дыхание вырвалось из лёгких с хриплым стоном. — Джин! — прохрипел он, его голос был надломленным от напряжения. С последним, судорожным толчком, Намджун излился в Сокджина, его семя хлынуло внутрь, горячее и обильное. Сокджин вздрогнул, его тело выгнулось дугой, когда он почувствовал горячий поток внутри себя. Громкий, протяжный стон вырвался из его горла, чистый, неописуемый стон облегчения и наслаждения. Его конечности обмякли, а тело содрогнулось от множественных оргазмовых спазмов. Он был полностью опустошён, измождён, но в то же время наполнен до краёв. Намджун тяжело опустился на Сокджина, его тело было мокрым от пота, а дыхание прерывистым. Он прижался к нему, их тела были влажными и скользкими. Несколько мгновений они лежали так, тяжело дыша, чувствуя, как бьются их сердца, слившись в едином, послеоргазмового блаженстве. Наконец, Намджун поднял голову, его взгляд был затуманен удовольствием, и он тяжело опустил её на плечо Сокджина. Кабинет погрузился в тишину, нарушаемую лишь их тяжёлым дыханием, запахом пота и спермы, и медленно остывающими телами. Намджун, всё ещё тяжело дыша, но уже восстановив контроль над собой, медленно поднял голову с плеча Сокджина. Его взгляд, теперь уже ясный и глубокий, встретился с глазами Сокджина, в которых читались усталость, облегчение и какое-то новое, смутное понимание. По его губам скользнула медленная, довольная ухмылка, которая осветила его лицо. Это была ухмылка человека, который только что испытал нечто невероятное и был полностью удовлетворён. Он осторожно, почти нежно, провёл большим пальцем по влажной щеке Сокджина, стирая каплю пота или, возможно, слезу, смешанную с кровью. Голос Намджуна был низким, хриплым от недавних стонов, но в нём теперь звучала неприкрытая искренность и восхищение. — Джин, — прошептал он, и в этом единственном слове было столько нежности, сколько и триумфа, — Ты… ты самый лучший в сексе. Эти слова, сказанные с такой абсолютной уверенностью и откровенным удовольствием, прозвучали как окончательное признание, как высшая похвала. Они были не просто комплиментом, а подтверждением всей глубины их взаимодействия, которая вышла за рамки обычной физической близости. Сокджин, лежавший под ним, чувствовал, как эти слова проникают в него, одновременно смущая и наполняя странным чувством тепла и удовлетворения, несмотря на всю боль и хаос, предшествовавшие этому моменту. — Знаешь, — прошептал Намджун, его губы слегка касались мочки уха Сокджина, — Я бы не против повторить ещё раз. В этих словах не было ни тени вопроса, лишь уверенное предложение, намёк на продолжение, которое он ожидал. Его рука скользнула по спине Сокджина, лаская, подчёркивая своё желание. Это было дерзкое заявление, учитывая всё, что произошло, и физическое состояние Сокджина. Джин, едва восстановивший дыхание, услышал слова Намджуна. Усталость и боль всё ещё терзали его тело, но новая волна возмущения прокатилась по нему. Как он мог такое предлагать после всего?! Сквозь полуприкрытые веки он взглянул на Намджуна, и в его взгляде читалась смесь недоверия, раздражения и какой-то странной нежности. Собрав последние силы, Сокджин замахнулся рукой и шлёпнул Намджуна по плечу. Шлепок был несильным, скорее символическим, но в нём чувствовался весь его сарказм и утомление. — Ты ненасытный идиот, — выдохнул Сокджин, и в его голосе прозвучала хриплая, но отчётливая нотка усталого упрёка. Это было его привычное поддразнивание, которое, несмотря на обстоятельства, осталось при нём. Намджун, получив шутливый шлепок по плечу и услышав привычное «ненасытный идиот», лишь сильнее ухмыльнулся. Его взгляд, полный глубокой нежности и понимания, задержался на лице Сокджина. Он знал его как никто другой, видел сквозь показное возмущение и усталость. Для Намджуна это был не конец, а лишь передышка. — Я знаю, Джин, — прошептал Намджун, его голос был низким и мурлыкающим, полным интимной уверенности. Он слегка погладил бедро Сокджина, и это прикосновение было красноречивее любых слов, — Я знаю, что ты ещё хочешь. Эти слова были не предположением, а утверждением, вызовом, брошенным с абсолютной уверенностью. Намджун видел на лице Сокджина, как его тело всё ещё реагирует, несмотря на недавнее изнеможение. Он чувствовал его учащённое дыхание, ощущал тепло кожи, знал, что огонь между ними не погас. Намджун наклонился ближе, его губы почти касались уха Сокджина, и он добавил, его голос был полон игривой дразнящей нотки, но в ней звучала и глубокая правда, которую они оба знали: — Тебе всегда было мало одного раза, не так ли, Джин? Эти слова были прямым попаданием. Они напоминали Сокджину об их общей истории, о тех ночах, когда одного раза действительно было недостаточно. Намджун видел его насквозь, знал его желания, его тайные потребности, которые Джин так часто пытался скрыть под маской сарказма и независимости. В этих словах было не только признание его сексуальной натуры, но и глубокая близость, которую они делили. Слова Намджуна, его настойчивость и знание тайных желаний Джина, наконец сломали последние барьеры. Лицо Кима, всё ещё опухшее и окровавленное, исказилось в гримасе. Но это была уже не боль, а смесь раздражения, гнева и какой-то странной, уже знакомой эмоции. Он издал глубокий, хриплый вздох, а затем, собрав все силы, выругался матом — громко, звучно, выпуская из себя всё напряжение и фрустрацию. — Чёрт возьми, Намджун! — прорычал Джин, и в его голосе смешались усталость, ярость и нетерпение. Он резко толкнул Намджуна в грудь, на этот раз уже не в попытке оттолкнуть, а в призыве к действию, — Быстро собирайся! Это было неожиданно, но Намджун сразу понял. Джин, несмотря на всё, решил действовать. Он поднялся с дивана, его движения были резкими и решительными. Намджун последовал его примеру, их глаза встретились, и в них обоих читалось понимание. Они начали быстро собираться, их движения были лихорадочными, но эффективными. Одежда, валявшаяся на полу, была наброшена на тела в спешке. Рубашка Джина, порванная и окровавленная, была кое-как застегнута, брюки надеты в одно мгновение. Намджун тоже быстро оделся, его взгляд то и дело поглядывал на Джина, оценивая его состояние. Между ними не было сказано ни слова, только короткие, отрывистые звуки движения и сдавленного дыхания. Не теряя ни секунды, Джин, всё ещё шатаясь, но теперь уже целеустремлённо, направился к двери кабинета. Он не стал открывать её полностью, а лишь приоткрыл щель, выглянув наружу. Убедившись, что коридор пуст, он кивнул Намджуну. Они быстро вышли из кабинета, придерживая дверь за собой, чтобы она не захлопнулась с шумом. Затем, как тени, они двинулись по коридорам больницы, избегая основных проходов. Их целью был чёрный ход — служебный выход. Каждый шаг был осторожным, но быстрым, они двигались почти бесшумно, словно преследуемые призраками. Наконец, они добрались до неприметной двери, ведущей наружу. Джин быстро открыл её, и свежий воздух ударил им в лицо. Они вышли из больницы на стоянку, которая в этот час была почти пуста. В свете фонарей, там стояла машина Джина — чёрный седан, ожидавший их, словно немое обещание свободы и забвения. Не теряя ни секунды, альфы быстро бросились к машине, словно она была единственным убежищем от хаоса, который они оставили позади. Дверцы распахнулись почти одновременно, и они резко плюхнулись на сиденья, каждый на своё место. Сокджин, несмотря на боль, инстинктивно потянулся к ключам зажигания. Его руки немного дрожали, когда он вставил ключ и резко повернул его. Двигатель с рычанием ожил, наполнив тишину стоянки низким гулом. Намджун, не говоря ни слова, быстро пристегнулся, его взгляд был прикован к Сокджину, оценивая его состояние. Джин включил передачу, и машина с визгом шин рванула с места. Машина мчалась по улицам Сеула, быстро набирая скорость. Сокджин сосредоточенно вёл, его взгляд был прикован к дороге, но его мысли были далеко от неё. Рядом с ним сидел Намджун, его присутствие было почти физически ощутимым. Несмотря на усталость и боль, воздух в салоне был густым от невысказанных желаний и предвкушения. Каждое пройденное расстояние отдаляло их от больницы, приближая к заветной цели — дому Джина. Они не обменялись ни словом, но их молчание было наполнено смыслом. Джин чувствовал взгляд Намджуна, ощущал его нетерпение, а сам Намджун видел, как Джин, несмотря на всё пережитое, горит от желания. Дорога домой казалась бесконечной, но каждый километр приближал их к моменту, когда они смогут продолжить свои страсти в уединении и безопасности. Больница осталась позади, и теперь их ждало только их собственное пространство, где они могли полностью отдаться друг другу, завершив то, что так яростно началось в кабинете. Дорога к дому Джина казалась бесконечной, каждый метр тянулся вечность. Возбуждение в теле Джина нарастала с каждой минутой, но адреналин и предвкушение держали его в сознании. Он вёл машину, его взгляд был прикован к дороге, но помутнение перед глазами становилось всё сильнее. Рядом с ним Намджун ерзал на сиденье, его нетерпение было почти осязаемым. Они оба чувствовали, как нарастает напряжение с каждым пройденным километром по улицам Сеула. Наконец, машина Джина медленно подкатила у его дома. Парковка была пуста. Джин, дрожащими руками, заглушил двигатель, и в салоне воцарилась тишина, прерываемая лишь их тяжёлым дыханием. Они сидели так несколько секунд, собираясь с силами, прежде чем выйти. Каждая мышца протестовала, каждый удар сердца отдавался в разбитом лице Джина. Но желание, которое тлело между ними, было сильнее любой усталости. Они еле выбрались из машины, их движения были скованными и неуклюжими. Джин, поджимая губы, кое-как доковылял до подъезда, а Намджун шёл рядом, готовый в любой момент подхватить его. Ключ дрожал в руке Джина, когда он вставлял его в замок, но он всё же открыл дверь. Едва переступив порог квартиры, когда ещё даже не успел зажечь свет, их тела снова столкнулись с необузданной силой. Всё сдержанное напряжение, накопившееся за время поездки, вырвалось наружу. Не говоря ни слова, они бросились друг на друга. Их руки, словно голодные звери, начали отчаянно рвать одежду, которая едва прикрывала их. Рубашка Намджуна, уже помятая, полетела на пол, брюки с шумом упали к ногам. Джин, не церемонясь, вцепился в остатки своей одежды, сбрасывая её с себя с лихорадочной поспешностью. Звуки шуршащей ткани, стук пуговиц по паркету и тяжёлое дыхание заполнили прихожую. Одновременно с этим их губы снова слились в страстном, голодном поцелуе. Это был не нежный поцелуй, а столкновение, наполненное отчаянием, желанием и какой-то дикой, животной жаждой. Языки сплелись, исследуя каждый уголок рта, а стоны, глухие и прерывистые, вырвались из их глоток. Они прижимались друг к другу всем телом, их кожа горела, а руки блуждали по разгорячённой плоти. Их тела, полуобнажённые, столкнулись, а страстные поцелуи становились всё глубже. Намджун, не отрываясь от губ Джина, медленно опустился на колени, увлекая его за собой. Он поддерживал Джина за талию, чувствуя, как горячая кожа альфы прижимается к его ладоням. Воздух в квартире был густым от их желания. Намджун оторвался от поцелуя, его дыхание было прерывистым, а глаза горели тёмным, почти хищным огнём. Он посмотрел на Джина снизу вверх, его голос был хриплым и низким, полным нескрываемой похоти и властности. — Джин, — прошептал он, и эти слова были сказаны с такой уверенностью, что в них не было места для отказа, — Хочу, чтобы ты сам попрыгал на моём члене. Это была не просьба, а вызов, приглашение к новому уровню интимности и контроля. Намджун хотел видеть Джина активным, полностью отдающимся своим желаниям, и эта фраза была прямым указанием на то, что он желал, чтобы Джин взял инициативу на себя, двигаясь на нём. В его глазах читалось предвкушение, а его тело уже было готово к продолжению их страстных игр. Слова Намджуна, его прямой призыв, эхом отдавались в сознании Джина. Несмотря на боль и усталость, в его глазах вспыхнул огонёк азарта. Желание, которое Намджун так уверенно в нём разглядел, больше не могло быть скрыто. Джин посмотрел на Намджуна, его взгляд был полон вызова и покорности одновременно. Он осторожно, но решительно опустился на колени Намджуна, его бёдра легли по обе стороны от его напряжённого члена. Это было движение, полное грации и готовности, несмотря на физическую боль. Джин почувствовал твёрдость и жар плоти Намджуна, который уже был наготове, ожидая его. Их глаза снова встретились, и в этом взгляде было безмолвное понимание, разрешение и предвкушение. Не теряя ни мгновения, Джин медленно опустился вниз. Он почувствовал, как Намджун вошёл в него, медленно, настойчиво, заполняя его до предела. Из горла Джина вырвался низкий, дрожащий стон, когда он полностью принял Намджуна. Затем, собравшись с силами, Джин начал двигаться. Сначала это были медленные, осторожные движения вверх и вниз, привыкание к ощущению. Но очень быстро темп ускорился. Он начал скакать на члене Намджуна, его движения становились всё более смелыми и ритмичными. Джин откинул голову назад, его глаза были закрыты, а волосы растрепались. Его бёдра двигались в диком, неудержимом танце, трахая себя сам с нарастающей интенсивностью. Каждый толчок был глубоким, каждый подъём приносил новое, жгучее удовольствие. Стон вырывался из его горла с каждым движением, сливаясь с хриплым дыханием Намджуна, который снизу поддерживал его за бёдра, направляя и усиливая ощущения. Джин полностью отдался своим желаниям, позволяя себе быть абсолютно ненасытным. Джин продолжал скакать на Намджуне, его движения становились всё более быстрыми, глубокими и неистовыми. Каждый толчок был наполнен яростью и чистым, необузданным удовольствием. Он чувствовал, как Намджун стонет под ним, его руки крепко обхватили бёдра Джина, направляя и усиливая ритм. Воздух в квартире был горячим, влажным от их пота, наполненным запахом страсти и нарастающего экстаза. Стоны Джина становились всё громче, вырываясь из его горла хриплым, прерывистым потоком. Это были не просто стоны, а крики наслаждения, боли, освобождения. Его тело прогибалось, голова запрокинулась назад, а глаза были плотно закрыты. Намджун, снизу, отвечал ему низкими, гортанными рыками, его собственное дыхание было тяжёлым и прерывистым. Они оба приближались к краю, их тела были натянуты до предела, каждый мускул дрожал от напряжения. Ритм их движений становился лихорадочным, граничащим с безумием, они оба были полностью поглощены этим моментом, не замечая ничего вокруг. Внезапно, когда Джин почувствовал, что больше не может сдерживаться, из его горла вырвался протяжный, надрывный стон, который разорвал тишину. Его тело выгнулось в последнем, мощном спазме, и он кончил, его семя хлынуло на Намджуна. Одновременно с ним, Намджун, издал свой собственный, глубокий, гортанный рык. Его бёдра сделали последний, мощный толчок вверх, и он излился в Джина. Оба тела содрогнулись от сильнейшего оргазма, мышцы напряглись до предела, а затем расслабились, обмякнув. Они тяжело дышали, их тела, влажные и блестящие от пота, слились воедино. Джин опустился на грудь Намджуна, его голова уткнулась в мокрое плечо, а руки обвили его шею. Намджун крепко обнял его в ответ, прижимая к себе. Тишина, которая опустилась на квартиру, была наполнена лишь их прерывистым дыханием и биением их сердец, слившихся в единый, победоносный ритм. Измождённые, но абсолютно удовлетворённые, они лежали так, чувствуя, как последние волны удовольствия уходят, оставляя после себя сладкую истому. Время остановилось. Лежа друг на друге, тяжело дыша и ощущая сладкую истому после двух оргазмов, альфы были полностью поглощены настоящим моментом. Мысли о том, что будет завтра, о том, что им делать со всем этим хаосом, даже не касались их сознания. Будущее было лишь туманной, неважной перспективой. Они знали, что придётся говорить. Но не сейчас. Это будет потом, когда силы вернутся, когда разум сможет снова ясно мыслить. Эта невыносимая тяжесть будущего была отложена, отодвинута на задний план, словно незваный гость, которого можно прогнать на время. Сейчас было только «сейчас». Только ощущения, только тепло их тел, только прикосновения, обещающие новую волну удовольствия. Намджун слегка приподнялся, его взгляд, наполненный глубокой нежностью и желанием, встретился с глазами Сокджина. Он протянул руку и ласково, почти благоговейно, коснулся разбитой губы Сокджина, а затем скользнул пальцами по его щеке, стирая засохшую каплю крови. Сокджин прижался к этой ласке, его тело отзывалось на каждое прикосновение. Они были намерены насытиться друг другом до краёв. Это было не просто обещание, а неотложная потребность, которая должна была быть удовлетворена полностью, без остатка. Их руки снова начали блуждать по телам друг друга, вызывая новые стоны, новые приливы жара. Слова были не нужны. В их молчаливом согласии читалось обещание нежности, похоти и полного самоотречения. Все проблемы мира могли подождать. Сейчас было время только для них двоих, для их тел, для их голодных душ, которые наконец-то нашли друг в друге утешение и забвение.