Диагноз: наследник.

Сознание возвращалось к Чимину медленно, словно нежное течение, поднимающее со дна морского что-то давно забытое. Сначала это было лишь ощущение мягкого, обволакивающего тепла, затем едва уловимый аромат — то ли свежего белья, то ли лёгкого парфюма, витающего в воздухе. Он не сразу открыл глаза, позволяя себе ещё несколько драгоценных мгновений плыть в полусне, где реальность переплеталась с остатками ускользающих сновидений. Когда веки наконец дрогнули и приоткрылись, мир предстал расплывчатым пятном света. Никакого резкого утреннего солнца, бьющего в глаза, не было. Вместо этого — мягкий, рассеянный свет, который нежно заливал комнату. Чимин понял, что на улице уже не утро. Судя по золотистым отблескам на стенах и тому, как свет лениво просачивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, наступал вечер. Он лежал на большой, невероятно мягкой кровати, утопая в её перинах, словно в облаке. Каждое движение отзывалось приятным погружением в нежность матраса, который идеально подстраивался под контуры его тела. Подушки, пышные и воздушные, обнимали голову, создавая ощущение полной невесомости. Одеяло, лёгкое и тёплое, было откинуто лишь наполовину, оставляя открытыми руки и плечи, по которым гулял едва ощутимый прохладный ветерок. Чимин не спешил вставать. Он просто лежал, глядя в потолок. Потолок был высоким, с лёгкой текстурой, которая в сумеречном свете казалась почти бархатной. На нём не было ни ярких рисунков, ни сложных лепнин — лишь спокойная, однотонная поверхность, которая идеально подходила для размышлений. Его взгляд блуждал по теням, которые отбрасывали ветви деревьев за окном, медленно покачиваясь и создавая живые, постоянно меняющиеся узоры. Мысли были такими же ленивыми и текучими, как и свет вокруг. Не было ни срочных дел, ни тревожных мыслей. Только покой. Он ощущал каждую клеточку своего тела, расслабленную и отдохнувшую. Это было то редкое состояние, когда можно просто быть, не думая о прошлом и не беспокоясь о будущем. Просто сейчас. В этот момент. Лёжа на этой мягкой, как пуховое облако, кровати, глядя в безмятежный потолок, который будто бы хранил все секреты уходящего дня. Воздух в комнате был тёплым и умиротворяющим, пропитанным остатками его сна и обещанием наступающей ночи. Его глаза медленно закрылись, а затем снова открылись, теперь уже с более осознанным взглядом. Нет, он не засыпал. Просто наслаждался моментом, позволяя себе быть полностью поглощённым этим тихим, почти медитативным состоянием пробуждения. Мир за пределами этой комнаты мог подождать. Сейчас было время для него и этого мягкого, сумеречного покоя. Внезапно раздался тихий стук в дверь, нарушивший покой. Чимин поднял взгляд, нахмурившись от неожиданности. Прежде чем он успел ответить, дверь бесшумно приоткрылась, и на пороге возник Хосок, его телохранитель. Его фигура была расслабленной, но внимательной, как всегда. — Господин Чимин, — произнёс бета, его голос был тихим, чтобы не нарушить царившую в комнате безмятежность, — Привезли Ваши вещи. Куда их отнести? — он вопросительно приподнял бровь, ожидая указаний. Чимин немного помедлил, его взгляд скользнул по комнате, словно он взвешивал что-то в уме. Затем он легко улыбнулся Хосоку. — Вещи? Ах, да, пусть принесут их сюда, пожалуйста, — ответил омега, его голос был спокойным и мелодичным. Он жестом указал на свободный угол комнаты, где было достаточно места, — Спасибо большое. В его тоне звучала искренняя благодарность, а взгляд был тёплым и дружелюбным, показывая, что он ценит заботу и внимание телохранителя. Хосок коротко, но выразительно кивнул, принимая указание Чимина. Его взгляд задержался на омеге ещё на мгновение, словно удостоверяясь, что всё в порядке, затем он бесшумно повернулся и так же тихо, как появился, покинул комнату, плотно закрыв за собой дверь. Однако покой продлился недолго. Всего через несколько минут раздался уже более уверенный, но всё ещё вежливый стук в дверь. Не дожидаясь ответа, дверь вновь открылась. На этот раз это был не один Хосок, а целая команда. Один за другим в комнату начали входить люди — помощники Хосока — нагруженные коробками различных размеров и многочисленными сумками. Люди, вошедшие в комнату, действовали слаженно и бесшумно, словно тени. Они аккуратно расставили все коробки и сумки в том углу, на который указал Чимин. Каждая вещь находила своё место, не загромождая проход и не нарушая общей гармонии комнаты. Большие коробки составили устойчивую основу, а сверху на них легли более легкие сумки и пакеты, образуя аккуратную, компактную стопку. Как только последняя сумка была поставлена на место, люди так же тихо, как и вошли, повернулись и один за другим покинули комнату. Дверь за ними бесшумно закрылась, и в помещении вновь воцарилась полная тишина. Чимин остался один, в окружении своих недавно прибывших вещей, в уютном спокойствии своей комнаты. Омега, погружённый в свои мысли, медленно поднялся с кровати, словно только что очнулся от лёгкой дрёмы. Его движения были плавными и грациозными. Он не спеша пересёк комнату, его взгляд был прикован к аккуратной стопке коробок и сумок, что теперь возвышались в углу. Подойдя ближе, Чимин осторожно протянул руку и коснулся одной из коробок. На его лице появилось лёгкое выражение ностальгии. Все вещи из его родного дома были здесь — от знакомого запаха старой книги, которая, вероятно, лежала в одной из сумок, до мягкого изгиба любимого свитера, выглядывающего из приоткрытой сумки. Каждая коробка, каждая сумка таила в себе частичку его прошлого, привнося уют и знакомую атмосферу в это новое, пока ещё чужое пространство. Пока Чимин стоял, погружённый в воспоминания, Хосок, который, видимо, ждал неподалёку, вновь появился в дверном проёме. Он двигался так же бесшумно, как и всегда, и омега даже не заметил его приближения, пока Хосок не остановился рядом. — Господин Чимин, нужна ли Вам помощь с вещами? — спросил бета, его голос был мягким, но в нём чувствовалась готовность помочь. Он не вторгался в личное пространство, но был достаточно близко, чтобы его предложение было ясно. Взгляд Хосока был внимательным и заботливым, он словно считывал настроение Чимина, предлагая свою поддержку в этот момент. Омега медленно повернулся к бете, его лицо озарила мягкая улыбка. В его глазах читалась глубокая признательность. Он смотрел на Хосока не просто как на телохранителя, а как на человека, который проявил истинную заботу и поддержку. — Спасибо за всё, Хосок, — произнёс омега, его голос был тихим, но наполненным искренностью. Он слегка склонил голову, этот жест был наполнен уважением и благодарностью, — Ты очень помог мне. Чимин легонько коснулся руки Хосока, его жест был исполнен дружелюбия и понимания. — Хосок, ты можешь отдохнуть, — мягко сказал Чимин, его голос был полон заботы. Он слегка улыбнулся, — Я сам со всем этим разберусь. Ты уже достаточно сделал. В его словах чувствовалась искренняя признательность за проделанную работу и желание дать Хосоку возможность расслабиться после хлопот с переездом. Чимин хотел показать, что он ценит не только профессионализм мужчины, но и его личное время и силы. Хосок слегка улыбнулся в ответ на заботливые слова Чимина. Он поклонился — выражая своё уважение. — Конечно, господин Чимин, — сказал бета, его голос был мягким и успокаивающим, — Если Вам что-нибудь понадобится, просто позовите меня. Его взгляд был полон искренности, давая понять, что он всегда готов прийти на помощь. Затем, так же тихо и незаметно, как и всегда, Хосок ушёл, оставляя Чимина наедине с его вещами. Вечернее солнце уже не обжигало, а лишь ласково гладило стены комнаты последними золотыми лучами. Из груди Чимина вырвался глубокий вздох — не стон от усталости, а скорее немой диалог с самим собой, смешение лёгкой грусти по уходящему и предвкушения нового, неизвестного. Он медленно повернулся и направился к балкону, словно повинуясь невидимому зову. С каждым шагом звук его ног по паркету становился всё тише, пока не растворился совсем. Распахнув стеклянную дверь, омега шагнул наружу, в объятия свежего вечернего воздуха. Балкон встретил его прохладой, приносящей облегчение после тёплого дня. Не задерживаясь, Чимин опустился в мягкое кресло, стоявшее в углу. Его спина моментально расслабилась, утопая в нежной обивке. Подняв голову, он устремил взгляд в небо. На нём уже воцарилась бархатная синева, которая на горизонте ещё хранила последние робкие оттенки персикового и нежно-розового, словно прощальный поцелуй уходящего дня. Первые, ещё робкие звёзды, словно бриллиантовая пыль, начали проступать на этом бескрайнем полотне, зажигаясь одна за другой. Ему казалось, что он слышит их тихое мерцание, едва уловимый шепот из глубины космоса. Вдалеке, на горизонте, виднелся лес, откуда доносились звуки птиц и шум реки. Лёгкий ветерок, прохладный и ласковый, нежно трепал его волосы, принося с собой ароматы ночной свежести и далёких цветов. Чимин закрыл глаза, позволяя этому моменту полностью поглотить себя. Все мысли о коробках, переезде и суете отступили, уступив место умиротворению. Он просто дышал этим вечером, ощущая, как спокойствие проникает в каждую клеточку его тела, наполняя его невесомой лёгкостью и абсолютным покоем. Наслаждаясь прохладой и красотой вечера, Чимин погрузился в глубокие размышления. Его взгляд был устремлён в бесконечную синеву, где уже мерцали первые звёзды, но он их не видел. Перед его внутренним взором проносились картины прошлого, настоящего и будущего, переплетаясь в сложный, почти осязаемый узор. Мысли текли плавно и неторопливо, подобно реке, унося его всё дальше от реальности. Он перебирал в памяти моменты прошедшего дня, словно бусины на чётках, каждая из которых вызывала новые ассоциации. Погружённый в этот лабиринт раздумий, Чимин абсолютно потерял связь с окружающим миром. Звуки природы, что обычно проникали на балкон, казались приглушёнными, далёкими, словно они доносились из-за толстого слоя воды. Лёгкий ветерок, игравший с его волосами, стал почти неощутимым. Всё его внимание было сосредоточено внутри, на этих бесконечных переплетениях мыслей. Он не заметил, как дверь балкона, оставленная приоткрытой, тихонько скрипнула, едва слышно, словно вздох. Затем послышались осторожные, мягкие шаги, которые приближались к нему. Они были настолько бесшумны, что даже если бы Чимин не был так глубоко погружён в свои мысли, он вряд ли бы их различил. Эти шаги были лёгкими, едва касающимися пола, словно идущий старался не нарушить покой этого мгновения. Воздух вокруг омеги едва заметно колыхнулся, когда невидимый гость оказался совсем рядом, но и это изменение он не уловил. Он был полностью во власти своих мыслей, в своём собственном мире, не подозревая о том, что он больше не одинок на этом балконе. Омега так глубоко погрузился в свои мысли, что когда большая, сильная ладонь легла ему на плечо, Чимин вздрогнул от неожиданности. Его тело резко напряглось, а сердце сделало кульбит, пропустив удар. Вся тяжесть мыслей мгновенно испарилась, уступив место чистому изумлению. Он резко повернул голову, его глаза, до этого затуманенные размышлениями, теперь широко распахнулись. Перед ним стоял Чонгук. В вечернем полумраке его фигура казалась ещё более внушительной. Лёгкий ветерок шевелил его волосы, а в глазах, несмотря на наступившие сумерки, Чимин уловил знакомый огонёк. На его губах играла полуулыбка, а взгляд был прикован к нему. Вся его поза выражала спокойствие и уверенность, словно он был неотъемлемой частью этого умиротворяющего вечера. Чонгук слегка цыкнул языком, этот звук был едва слышен, но в нём читалось неодобрение. Он мягко, почти невесомо, снял с кресла плед, который до этого лежал небрежно свёрнутым, и, развернув его одним плавным движением, аккуратно накрыл Чимина. Тёплая, мягкая ткань, пахнущая свежестью и лёгким ароматом дома, окутала омегу, мгновенно даря уют и защиту от прохладного вечернего воздуха. Голос альфы был низким, в нём слышалась искренняя забота. — Чимин! Что ты здесь делаешь? На улице уже совсем холодно, ты же знаешь, что тебе сейчас болеть никак нельзя! Чимин лишь фыркнул в ответ, отвернувшись. Он прекрасно знал, что Чонгук беспокоится о нём и об их будущем малыше, но иногда эта чрезмерная опека начинала раздражать. — Не указывай мне, Чонгук. Мне здесь хорошо, и я не замёрз. Чонгук тяжело вздохнул, потирая переносицу. — Хорошо тебе, пока ты не подхватишь простуду. А потом что? Я уже говорил тебе, что ты в положении, Чимин, ты должен быть осторожнее. Пойдём в дом, пожалуйста, — он попытался потянуть Чимина за руку, но тот упрямо отдёрнул её. — Я сам знаю, что мне делать, — пробормотал Чимин, плотнее кутаясь в плед, — И вообще, не указывай мне. Лицо альфы потемнело. Он сжал кулаки, и низкое, злобное рычание вырвалось из его груди, эхом отразившись от стен. — Чимин, я не шучу! Твоё упрямство сейчас совершенно неуместно! Если ты заболеешь, я просто не смогу себе этого простить! — его голос был полон отчаяния и ярости, но Чимин лишь сильнее вцепился в плед, не сдвинувшись ни на дюйм. Его губы сжались в тонкую линию, выражая полное несогласие. Он не хотел уступать. Чимин резко поднял взгляд на Чонгука, и в его глазах загорелся огонь обиды. Голос его дрогнул, но каждое слово прозвучало чётко и резко, как удар. — Ты! Ты ещё смеешь мне указывать, Чонгук? — он отдёрнул руку от попытки Чонгука снова прикоснуться к нему, словно его прикосновение обжигало, — Это ты заточил меня здесь! Где мы вообще? В какой-то глуши, посреди ничего! Я даже не знаю, где мы находимся, и что происходит снаружи! — Чимин огляделся вокруг, и в его взгляде читалось отчаяние и чувство ловушки. Бесконечные леса, виднеющиеся вдалеке, и отсутствие каких-либо признаков цивилизации лишь усиливали его негодование. — Ты просто привёз меня сюда, оторвал от всего, к чему я привык! Мои друзья, моя работа, моя жизнь — всё осталось где-то там! А ты думаешь, мне легко быть в положении в четырёх стенах, не видя никого, кроме тебя?! — он почти кричал, и его грудь тяжело вздымалась, — И теперь ты ещё смеешь указывать мне, что делать, как одеваться, где сидеть?! Ты думаешь, я маленькое дитя, которое нужно постоянно контролировать?! Слёзы заблестели на глазах Чимина, но он упрямо моргнул, не позволяя им пролиться. Его лицо было бледным, а тонкие пальцы крепко сжимали край пледа. Он чувствовал себя пойманным в ловушку, и вся его обида и страх выливались сейчас в этот упрёк, направленный на того, кто, по его мнению, был виновником всего. Чонгук лишь молча смотрел на него, его лицо было смесью шока, боли и всё ещё не угасшего беспокойства. Глаза Чонгука сузились, и он медленно поднялся с корточек, выпрямляясь во весь рост. Его голос, поначалу низкий и сдавленный, постепенно набирал силу, пронизанный сталью. — Не смей повышать на меня голос, Чимин, — произнёс он холодно. Его глаза сверкнули, и омега невольно вздрогнул, почувствовав исходящую от него властную ауру. Это был альфа, который требовал подчинения. — Ты забываешь, что ты носишь под своей грудью, — продолжил Чонгук, его взгляд опустился на живот Чимина, где росла будущая жизнь. В его голосе прозвучало нечто, что заставило Чимина замолчать и испуганно взглянуть на него, — Ты носишь моего ребёнка. И ты должен заботиться и оберегать не только себя, но и его. Это твоя обязанность сейчас, Чимин. Он сделал шаг вперёд, и Чимин инстинктивно отпрянул, словно опасаясь, что Чонгук может применить силу. — Я не «заточил» тебя здесь, я обеспечиваю твою безопасность! И безопасность нашего ребёнка! Мир за этими стенами не так безопасен, как ты думаешь, особенно для омеги в твоём положении. И да, я буду указывать тебе, потому что сейчас ты несёшь ответственность не только за себя. Ты думаешь, мне легко видеть, как ты подвергаешь себя риску? — в голосе альфы прозвучала глухая боль, но он не позволил ей сломить свою решимость. Он наклонился, его взгляд пронзал Чимина. — Твои упрёки сейчас бессмысленны. Твои эмоции не должны брать верх над здравым смыслом. Ты должен быть благоразумным, Чимин, ради нас обоих, и ради того, кто скоро появится на свет, — он не дал Чимину ответить, лишь крепко сжал челюсти и отвернулся, давая понять, что этот разговор окончен. Чонгук резко выпрямился, его взгляд стал жестким и непреклонным. Он направившись к дверному проёму. Воздух наполнился напряжением, словно перед грозой. — Я не собираюсь больше спорить, — произнёс он низким, угрожающим тоном, не глядя на Чимина, — У тебя есть пять минут. Ровно пять минут, чтобы спуститься вниз на ужин, — он сделал паузу, давая своим словам повиснуть в воздухе, словно дамоклов меч. — Если я не увижу тебя в столовой через это время, — продолжил Чонгук, его голос понизился до зловещего шёпота, который, тем не менее, был полон решимости, — Я запру этот дом. И тогда ты не сможешь выйти даже в сад. Ты понял меня? — он не стал дожидаться ответа, лишь резко вышел из дверного проёма, оставив Чимина одного в прохладе осеннего вечера, окутанного не только пледом, но и леденящим чувством абсолютной беспомощности и гнева. Дверь захлопнулась за ним с глухим стуком, эхом отдаваясь в тишине. В тот момент, когда дверь за Чонгуком захлопнулась, словно отрезая его от всего мира, Чимина накрыла волна ярости. Он не мог поверить в то, что только что услышал. Это был не ультиматум, а прямая угроза, и она задела его до глубины души. С глухим рычанием, полным возмущения, омега резко скинул с себя плед, отбросив его в сторону. Плед, ещё недавно уютно согревающий его, теперь казался тяжкими оковами. Он вскочил с кресла, его тело дрожало от негодования. Глаза горели от злости, а губы были плотно сжаты. Он развернулся и вихрем ворвался в свою комнату, которая теперь казалась ему не уютным убежищем, а клеткой. Тяжёлые шаги эхом отдавались по паркету, пока Чимин начал ходить из угла в угол, словно загнанный зверь. Его руки сжались в кулаки, а волосы слегка растрепались от резких движений. — Как он смеет?! Как он вообще смеет так со мной разговаривать?! — прошипел он сквозь зубы, обращаясь в пустоту комнаты, словно сам воздух был его немым слушателем. Он приложил руку к животу, где мирно спал их малыш, и его сердце сжалось от странной смеси нежности и обиды, — Он что, думает, я сам о себе не позабочусь? Что я какой-то беспомощный? Каждый шаг Чимина по комнате был наполнен возмущением. Он подошёл к окну, резко отдёрнул шторы и уставился на темнеющий пейзаж за окном. — Запрёт он меня! Как собаку! В этом проклятом доме, посреди нигде! — голос его сорвался на крик, и он отвернулся от окна, снова начав свою гневную прогулку, — А если мне станет плохо? Если мне понадобится помощь? Он что, будет держать меня взаперти до самых родов?! Это просто невыносимо! Тиран! Настоящий тиран! Чимин сжал виски, чувствуя, как пульсирует кровь в голове. Вся ситуация казалась ему невыносимой ловушкой, и слова Чонгука лишь усугубили это чувство. Он был готов взорваться от обиды, злости и полной беспомощности перед таким властным и непреклонным альфой. И, несмотря на нарастающий гнев, глубоко внутри тлел маленький уголёк страха перед последствиями его неповиновения. Его гневная тирада внезапно оборвалась. Сквозь ярость и собственное возмущение Чимин услышал это. Сначала едва различимые, а затем всё более чёткие и уверенные шаги по коридору. Тяжёлые, размеренные, они приближались к его двери, словно отсчитывая последние секунды его «свободы». Каждый шаг был как удар молота по наковальне, отдающийся в груди Чимина. Его глаза расширились. Он замер посреди комнаты, сердце бешено забилось, заглушая собственные мысли. Неужели Чонгук действительно… Несколько секунд тянулись бесконечно долго. Напряжение в воздухе стало почти осязаемым. И вот, когда Чимин уже почти не мог дышать от ожидания, дверь его комнаты распахнулась настежь с громким, решительным скрипом. На пороге стоял Чонгук. Его фигура заполнила весь дверной проём, отбрасывая длинную тень в комнату. Глаза альфы горели холодным, стальным блеском, а челюсти были крепко сжаты. Лицо его было искажено нескрываемой злостью и решимостью. Вся его поза выражала абсолютное негодование. — Время вышло, Чимин, — произнёс он низким, опасным голосом, в котором не было ни тени прежней нежности или даже раздражения. Только холодная, безжалостная констатация факта. Чимин почувствовал, как по его спине пробежал холодок, осознавая, что Чонгук, кажется, действительно готов выполнить свою угрозу. Чимин хотел что-то крикнуть в ответ, но слова застряли в горле. Его взгляд встретился со стальным взором альфы, и в этот момент омега понял, что никакие споры или возмущения сейчас не помогут. Чон был настроен крайне решительно. Без дальнейших слов, Чонгук сделал несколько широких шагов, пересекая комнату и стремительно приближаясь к Чимину. Его движения были быстрыми и точными, в них не было и капли сомнения. Он не дал Чимину и шанса увернуться или протестовать. Прежде чем омега успел хоть как-то отреагировать, сильные руки Чонгука обхватили его талию и спину. Одним плавным, уверенным движением Чонгук поднял Чимина на руки, словно невесомую ношу. Омега ахнул от неожиданности, его ноги беспомощно повисли в воздухе. Он инстинктивно вцепился в плечи Чонгука, пытаясь сохранить равновесие. Лицо Чона, оказавшись так близко, было по-прежнему суровым, но в его глазах промелькнула едва уловимая тень беспокойства. Он смотрел прямо в расширенные глаза омеги, его голос прозвучал низко и решительно, словно приговор. — Если ты сам не хочешь идти, — сказал Чонгук, и в его голосе не было и намёка на торг или уговоры, — То я понесу тебя. Ужин ждёт. И я не собираюсь оставлять тебя голодным, Чимин, ни тебя, ни нашего ребёнка. С этими словами, Чонгук, не дожидаясь ни слова протеста или согласия, развернулся и решительно направился к двери, вынося Чимина из комнаты. Неожиданность и властность его действий лишили омегу дара речи, и он, стиснув зубы, молча висел на руках альфы, понимая, что в этой ситуации он полностью проиграл. Чонгук нёс Чимина по широкой лестнице, его шаги были твёрдыми и уверенными, а омега молча и упрямо виснул на его руках. Атмосфера была наэлектризована невысказанным напряжением. Через мгновение они оказались в просторной, залитой мягким светом столовой. На большом деревянном столе уже был накрыт ужин: ароматное тушеное мясо, свежие овощи и пышный хлеб. Приятный запах еды наполнял комнату, но Чимин был слишком зол, чтобы почувствовать голод. Чонгук подошёл к столу, к одному из стульев, расположенных напротив его собственного места. С предельной аккуратностью, словно Чимин был хрупкой вазой, альфа опустил его на стул. Мягкая обивка кресла приятно обволокла тело Чимина, но тот оставался напряжённым и упрямым. Его ноги всё ещё слегка дрожали от гнева. Чонгук не сказал ни слова, его лицо оставалось непроницаемым. Он взял с края стола тарелку, наполненную горячей, аппетитной едой. Пар поднимался над ней, обещая тепло и насыщение. Аккуратно и целенаправленно альфа подвинул тарелку прямо перед Чимином, словно безмолвно приказывая ему есть. Рядом с тарелкой он положил столовые приборы. Чимин, однако, даже не взглянул на еду. Его губы были сжаты в тонкую, упрямую линию, а глаза горели от обиды. Он демонстративно отвернулся от тарелки, глядя куда-то в сторону окна, за которым сгущались сумерки. Затем, с видимым вызовом, он скрестил руки на груди, словно возводя невидимую стену между собой и Чонгуком, между собой и едой. Его поза кричала о полном отказе, о нежелании признавать власть альфы. Чонгук лишь тяжело вздохнул, его взгляд стал ещё более мрачным. Альфа, видя это, тяжело, сдавленно вздохнул. Это был не просто выдох, а звук глубокого разочарования и нарастающего отчаяния. Он присел на свой стул напротив Чимина, его взгляд был прикован к упрямому лицу омеги. На мгновение его плечи поникли, словно он устал от этой битвы воли. Но затем он снова собрался. Его рука протянулась к тарелке. Он взял ложку, её серебро тускло блеснуло в свете люстры, и аккуратно зачерпнул немного тушеного мяса с овощами. Подняв ложку, он медленно, почти настойчиво, подносил её к губам Чимина, словно предлагая ребёнку, который капризничает перед едой. — Чимин, пожалуйста, — тихо произнёс Чон, его голос был теперь мягче, но по-прежнему твёрд, — Тебе нужно поесть. Ради ребёнка. Но Чимин лишь ещё сильнее отвернулся, мотнув головой. Он упрямо зажмурился, а затем, открыв глаза, встретился взглядом с Чонгуком. — Я не хочу есть! — его голос был глухим, полным обиды, каждое слово выходило с трудом, словно он давился ими. Он резко отвернул голову в сторону, когда ложка приблизилась слишком близко, заставив еду чуть ли не коснуться его щеки. Его тело напряглось, готовое увернуться от любой попытки. Это было последней каплей. Лицо Чонгука исказилось от внезапно вспыхнувшей ярости. Его терпение, казалось, иссякло окончательно. Он резко отдёрнул ложку, так что она с лязгом ударилась о край тарелки. Громкий звук эхом разнёсся по столовой. Чонгук вскочил со стула, его глаза потемнели, а тело напряглось. Низкий, звериный рык вырвался из его груди, а затем он вскрикнул, его голос был полон ярости и разочарования, сотрясая тишину комнаты. — Раз ты не хочешь есть, — прогремел он, указав дрожащей рукой на дверь, — Тогда уходи в свою комнату! И сиди там голодный! — каждое слово было произнесено с такой силой и злобой, что Чимин вздрогнул, его глаза расширились от шока и страха. Впервые он видел Чонгука настолько вышедшим из себя. Слова Чонгука, словно ледяной душ, обрушились на Чимина, но вместо того, чтобы сломить его, они лишь подстегнули его ярость. Шок от крика быстро сменился вспышкой негодования. Как он смеет так с ним разговаривать? Угрожать голодом? Глаза Чимина вспыхнули. Он резко вскочил на ноги, стул за ним с грохотом отъехал назад, почти опрокинувшись. В его глазах читалась смесь обиды, вызова и абсолютного неповиновения. — Вот и пойду! — выкрикнул он в ответ, его собственный голос сорвался на высокой ноте. В каждом слове сквозило чистое, ничем не сдерживаемое упрямство. Он не собирался оставаться здесь ни секунды дольше. Не дожидаясь, Чимин резко развернулся и, не глядя ни на оставленную еду, ни на тишину опустевшей столовой, бросился бежать. Его лёгкие домашние тапочки скользили по полированному полу, когда он, почти спотыкаясь от спешки, устремился к выходу из столовой. Он мчался вверх по широкой лестнице на второй этаж, его шаги были быстрыми, но неровными, словно он убегал от чего-то невидимого, от угрозы, которая давила на него в этом доме. В его груди горело негодование, а обида душила горло. Он представлял, как Чонгук стоит внизу, возможно, смотрит ему вслед, и это лишь подхлёстывало его бег. Добравшись до своей комнаты, Чимин не замедлил хода. Он резко распахнул дверь, так что она с силой ударилась о стену, создавая оглушительный грохот, эхом прокатившийся по всему дому. Залетев внутрь, он не задумываясь, захлопнул её с такой силой, что весь дом содрогнулся. Глухой, резкий удар раздался в тишине, словно выстрел, возвестивший об окончании их ссоры. Или, скорее, о её временном прекращении. Запершись в комнате, омега прислонился к двери, тяжело дыша, его сердце всё ещё колотилось, а слёзы жгли глаза. Он был один, зол и голоден, но это было его собственное решение. Оказавшись в своей комнате, отгороженной от всего мира толстой деревянной дверью, Чимин больше не мог сдерживаться. Звонкий удар захлопнувшейся двери словно выпустил наружу все сдерживаемые эмоции. Он оттолкнулся от двери, сполз по ней на пол, прижав колени к груди. Первые слёзы хлынули из его глаз, горячие и жгучие, оставляя мокрые дорожки на щеках. Они текли быстро, одна за другой, и вскоре лицо омеги было залито ими. Его дыхание стало прерывистым, сдавленные всхлипы вырывались из горла. Он закрыл лицо руками, пытаясь сдержать рыдания, но это было бесполезно. Боль, обида, гнев и отчаяние переполняли его. — Я… я ненавижу его! — прошептал он сквозь слёзы, его голос был едва слышен, ломался и дрожал. Каждое слово было пропитано чистой, горькой ненавистью, которая, казалось, сжигала его изнутри. Он попытался встать, но ноги не слушались, тело было слабым и тряслось от эмоций. Он был бессилен. Абсолютно ничего не мог сделать. Он был пойман в ловушку в этом огромном, но чужом доме, вдали от привычной жизни, полностью зависящий от воли Чонгука. Эта беспомощность была самой страшной. — Я ненавижу всё это! — выкрикнул он, его голос был полон боли. Он бил кулаками по полу, пытаясь выместить свою фрустрацию, но это лишь усиливало отчаяние. Эта ситуация — его беременность, их вынужденное уединение, постоянный контроль Чонгука — всё это душило его, лишало свободы, его самого. Он чувствовал себя марионеткой в руках альфы, и это было невыносимо. Слёзы продолжали литься, и Чимин свернулся в клубок, пытаясь исчезнуть, стать невидимым. Он просто хотел, чтобы всё это закончилось, чтобы вернуться в свою прежнюю жизнь, где он был свободен, где он мог сам принимать решения, где не было этого невыносимого давления и постоянных ссор. Но он понимал, что пути назад нет, и это осознание лишь усиливало его горькое, безвыходное состояние. Постепенно, сквозь пелену слёз и всхлипываний, до Чимина начали доноситься звуки из-за двери. Сначала это было лишь капошение, неясный шорох, словно кто-то топтался на месте или осторожно двигался. Затем послышался приглушённый, глубокий вздох, полный тоски и раскаяния. Сердце Чимина сжалось. Он узнал этот звук. И вот, наконец, сквозь толщу деревянной двери прорвался голос Чонгука. Он был неожиданно тихим, почти шёпотом, лишенным той ярости, что ещё минуту назад сотрясала дом. В каждом слове сквозила боль, но и слышалась запоздалая, мольба. — Чимин… прости меня, — прозвучало за дверью, и эти слова, произнесённые так тихо и сломлено, резанули омегу по сердцу сильнее любого крика. Голос альфы звучал совсем не так, как всегда, в нём не было ни капли властности, лишь раскаяние. — Я… я не хотел так говорить, — продолжил альфа, его голос всё ещё был приглушённым, но теперь в нём слышалась дрожь. Казалось, он прижался лбом к двери, его дыхание было неровным, — Я просто… очень волнуюсь за тебя. И за малыша. Я перегнул палку. Прости. Чимин замер, всхлипы застряли в горле. Он слушал, не веря своим ушам. Чонгук, гордый, властный альфа, извиняется? — Пожалуйста, открой дверь, Чимин, — попросил Чонгук, и в его голосе теперь было что-то такое… что-то уязвимое, что заставило Чимина содрогнуться, — Давай поговорим. Я не хочу, чтобы ты был голодным. И я не хочу, чтобы ты плакал. Пожалуйста, Чимин… открой. Тишина повисла в воздухе, нарушаемая лишь редкими всхлипами Чимина. Он всё ещё сидел на полу, прижавшись к двери, чувствуя тепло, исходящее от неё, словно это тепло передавалось от прижавшегося к ней Чонгука. Его гнев всё ещё не угас полностью, но слова извинений, произнесённые таким сломленным голосом, затронули самые чувствительные струны его души. Он не знал, что делать. Чимин всхлипнул, его тело содрогнулось от нового приступа рыданий, но эти слёзы теперь были не только от обиды, но и от странной, смешанной боли. Его голос был хриплым и надломленным, но в нём всё ещё звучало упрямство, хотя и ослабленное. — Просто… оставь меня одного, — выдохнул он, едва слышно, уткнувшись лицом в колени. Ему нужно было время. Время, чтобы переварить всё, что произошло, чтобы справиться со своими эмоциями, чтобы отпустить гнев и боль. Он не был готов сейчас видеть Чонгука, не был готов прощать, не был готов говорить. Ему нужна была изоляция, чтобы собраться с силами. За дверью на мгновение воцарилась полная тишина, настолько глубокая, что Чимин мог слышать биение собственного сердца. Затем раздался ещё один, тяжёлый, протяжный вздох Чонгука. Этот вздох был наполнен отчаянием, но в то же время и пониманием. Казалось, альфа сдался, осознав, что сейчас нельзя давить. — Хорошо, Чимин, — голос Чона, звучавший теперь ещё тише, почти сломлено, просочился сквозь дверь. В нём не было больше ни гнева, ни даже мольбы, только глубокая, усталая печаль, — Я дам тебе время. Столько, сколько тебе нужно. Чимин продолжал молчать, лишь всхлипывая. Он чувствовал, как облегчение смешивается с новой волной непонятных чувств. — Но, пожалуйста, — голос Чонгука снова стал чуть твёрже, в нём промелькнула нотка прежней заботы, — Если ты проголодаешься, или если тебе что-то понадобится… просто позови Хосока. Чимин слегка поднял голову, его мокрые глаза уставились на дверь. Хосока? Точно. Он про него совсем забыл. — Он… он всё для тебя сделает, — продолжил Чонгук, его голос был теперь более уверенным, словно он пытался передать Чимину чувство защищенности, даже находясь по другую сторону двери, — Он принесёт тебе еду, или воду, или всё, что угодно. Просто позови его, хорошо? Не сиди голодный. С этими словами послышались отдаляющиеся шаги. Медленные, тяжёлые, они постепенно стихали вдали. Чимин остался один в тишине комнаты, лишь его собственные всхлипы нарушали её. Слова Чонгука, хоть и были сказаны через закрытую дверь, оставили после себя горький привкус. Альфа ушёл. Когда последние отголоски шагов Чонгука стихли, и дом погрузился в глубокую тишину, Чимин почувствовал, как волна усталости накрывает его с головой. Эмоциональное напряжение последних минут истощило его до предела. Слёзы медленно иссякли, оставив лишь ощущение горечи и тяжести в груди. Он сидел на полу, прислонившись к двери, и прохлада от пола начала проникать сквозь тонкую ткань его домашней одежды. Медленно, с трудом, омега поднялся с пола. Его ноги слегка дрожали, а тело ныло от напряжения. Он оглядел свою комнату. Она казалась огромной и пустой, несмотря на всю мебель. Лунный свет, проникающий сквозь щели в шторах, создавал длинные, призрачные тени, добавляя атмосфере меланхолии. Его взгляд упал на кровать, расположенную в центре комнаты. Большая, широкая, заправленная мягким, пушистым одеялом кремового цвета. В этот момент она казалась ему единственным спасением, островом покоя и уюта посреди бушующего моря эмоций. Чимин подошёл к кровати. Она встретила его манящей мягкостью, словно приглашая погрузиться в свои объятия. Он медленно опустился на край, ощущая, как пружины приятно прогибаются под его весом. Затем, словно повинуясь инстинкту, он потянулся к одеялу. Его пальцы скользнули по шелковистой поверхности, ощущая нежную мягкость и тепло, которое, казалось, оно излучало. С дрожащими руками Чимин поднял одеяло и укутался в него с головой, словно пытаясь спрятаться от всего мира, от своих проблем, от своих чувств. Мягкая ткань обволокла его со всех сторон, создавая кокон тепла и безопасности. Он свернулся клубочком, подтянув колени к груди, и уткнулся лицом в мягкую подушку. Запах свежего белья, смешанный с лёгким, едва уловимым ароматом Чонгука, который, кажется, остался в воздухе, на мгновение принёс странное утешение. Он лежал так, прислушиваясь к своему дыханию, к тихому стуку сердца. Внешний мир перестал существовать, остались только он и его убежище под одеялом. Оно дарило ему ощущение защищенности, хоть и временной, позволяя забыть о произошедшей ссоре, о чувстве ловушки, о тревогах за будущее. В этой мягкой, теплой оболочке он мог позволить себе быть слабым, быть уязвимым. И, возможно, ненадолго найти покой. Но покой был обманчив. Даже сквозь мягкость одеяла и тепло его убежища, мысли Чимина продолжали метаться, словно пойманная птица. Он лежал, глядя в одну точку на стене, и постепенно его взгляд скользнул к окну. Шторы были закрыты, но он знал, что там, за ними, раскинулся огромный сад, который он так и не успел исследовать до конца. А за ним безграничный лес. Лес, который теперь стал его тюрьмой. Мысли о побеге начали медленно, но настойчиво проникать в его сознание. Это было безумие, он знал. Он был беременным, в незнакомом месте, без денег, без плана. Но чувство безысходности и отчаяния было настолько сильным, что любая, даже самая безумная идея, казалась спасительной. Он начал прокручивать в голове всё, что он видел и слышал с того момента, как Чонгук привёз его сюда. Внезапно в памяти всплыл один образ. Когда он ходил по территории сада, Чимин обратил внимание на дальнюю часть сада. Там, где старый, почти дикий кустарник переплёлся с каменной оградой, он заметил что-то. Тогда это показалось ему просто частью ландшафта, но теперь… Это была лазейка. Небольшой проход, почти невидимый среди густых зарослей шиповника и плюща, которые плотно обвивали старые, замшелые камни стены. Щель была неширокой, но Чимин был миниатюрен, особенно сейчас, пока живот не стал слишком большим. Если пригнуться, если протиснуться… он мог бы пролезть сквозь неё. Сердце Чимина забилось быстрее, и это было уже не от страха, а от вспыхнувшей в груди искры надежды. Он представил себе, как пробирается через эту щель, как оказывается на свободе, вдыхает полной грудью воздух, не контролируемый Чонгуком. Куда он пойдёт? Он не знал. Но любая неизвестность казалась лучше, чем эта золотая клетка. Он начал прикидывать. Ночь. Все спят. Он мог бы… Его размышления резко прервал тихий стук. Тук-тук. Это был не тот решительный стук Чонгука, который всегда требовал внимания. Это был осторожный, почти робкий звук, словно кто-то боялся нарушить тишину. Чимин вздрогнул, его мысли о побеге мгновенно улетучились, сменившись резким напряжением. Кто это? Чонгук вернулся? Или это Хосок? Он лежал неподвижно, затаив дыхание, его сердце снова заколотилось, но уже от нового чувства — настороженности. Стук повторился, чуть громче, но по-прежнему деликатно. — Кто там? — голос Чимина прозвучал хрипло, чуть дрогнув от недавних слёз и сухости в горле. Он не вставал с кровати, оставаясь завёрнутым в одеяло, словно пытаясь оставаться невидимым, защищённым от вторжения. Его глаза были широко распахнуты, взгляд устремлён на дверь, как будто он мог разглядеть сквозь неё того, кто стоял по ту сторону. В ответ послышался мягкий, спокойный голос, который сразу же вызвал в омеге облегчение, смешанное с лёгкой растерянностью. Это был голос Хосока. Такой ровный, ненавязчивый, всегда излучающий доброту и понимание. Это был именно тот, кого Чонгук упомянул, давая Чимину время. — Чимин-щи? Это Хосок, — прозвучало из-за двери. Голос беты был таким же тихим и осторожным, словно он боялся спугнуть Чимина, — Я… я принёс Вам поесть. Чонгук-щи беспокоится, что Вы голодны. Могу я войти? Упоминание Чонгука снова заставило Чимина нахмуриться, но мягкость голоса Хосока, его ненавязчивость, действовали успокаивающе. Он не давил, не угрожал, просто предлагал помощь. И признаться честно, после всех переживаний и ссоры, в животе Чимина уже начинало урчать. Медленно, с небольшой заминкой, Чимин выбрался из уютного кокона одеяла. Оно рассыпалось вокруг него, и лёгкая прохлада комнаты снова ощутилась на коже, но теперь она была не такой резкой. Он опустил ноги на мягкий ковер, его домашние тапочки бесшумно ступили на пол. Медленно поднявшись, омега выпрямился, поправляя помятую одежду. Его движения были задумчивыми, словно он всё ещё не до конца определился, как реагировать на визит. Он глубоко вдохнул, пытаясь успокоить дыхание и привести в порядок мысли. Каждый шаг к двери казался ему долгим, но в то же время неизбежным. Он дошёл до массивной деревянной двери, его пальцы коснулись прохладной ручки. На мгновение он замер, ещё раздумывая, стоит ли открывать. Но затем, с тихим щелчком, Чимин повернул ручку и медленно, с едва слышным скрипом, распахнул дверь. На пороге, подсвеченный мягким светом из коридора, стоял Хосок. В руках он держал небольшой, но изящный поднос, на котором стояла тарелка, от которой поднимался тонкий пар, обещая тепло и аппетитный аромат. Рядом с тарелкой стоял стакан воды и небольшой, нарезанный ломтиками фрукт. Лицо Хосока выражало искреннюю, нежную заботу. Его глаза были мягкими и понимающими, и в них не было ни тени осуждения или злости, лишь чистое желание помочь. Он не делал никаких резких движений, просто стоял, терпеливо ожидая, пока Чимин будет готов его принять. Омега окинул его взглядом, и в этот момент, глядя на Хосока с тарелкой в руках, он почувствовал, как напряжение, которое держалось в нём так долго, начало понемногу отпускать. Чимин, всё ещё немного бледный после недавних слёз, кивнул, почти незаметно. Этого было достаточно для Хосока. С его лица не сходила мягкая, понимающая улыбка, и он аккуратно шагнул в комнату. Дверь за ним осталась слегка приоткрытой, не создавая ощущения полной изоляции, что Чимин оценил. Хосок двигался с неслышной грацией, присущей опытным бетой, который всегда знал, как быть незаметным и эффективным. Его шаги были бесшумными, словно он не касался пола. В его движениях не было ни спешки, ни суеты, только спокойствие и размеренность. Он прошёл в центр комнаты, где стоял небольшой прикроватный столик, выполненный из тёмного, полированного дерева. Столик был изящен, с тонкими резными ножками, и выглядел очень уютно. Рядом со столиком находилось мягкое кресло, похожее на то, что было на балконе, только ещё более уютное и глубокое, с подушкой, утопающей в пушистом ворсе. Казалось, оно само приглашало сесть и расслабиться. Словно предвидя желание Чимина, Хосок осторожно поставил поднос на поверхность столика. Он сделал это с такой деликатностью, что не раздалось ни единого звука, даже лёгкого звона посуды. Пар от еды стал чуть более заметным, и аромат тушеного мяса с травами наполнил комнату, пробуждая в Чимине неожиданное чувство голода. Хосок выпрямился и медленно повернулся к Чимину. Он не спешил, давая Чимину время осмотреться и привыкнуть к его присутствию. На его лице читалось искреннее сочувствие. — Я оставил Вам горячий ужин, — сказал Хосок тихим, спокойным голосом, его глаза мягко смотрели на Чимина, — И немного свежих фруктов. И вода, конечно. Если Вам что-то понадобится, просто скажите мне. Я буду неподалёку. Он не стал настаивать, не стал уговаривать. Просто предложил, дав Чимину полную свободу выбора. Он знал, что сейчас омеге нужно пространство и возможность самому принять решение. Его присутствие было успокаивающим, но ненавязчивым, словно мягкое, невидимое покрывало, окутывающее комнату. В глазах Чимина, всё ещё немного опухших от слёз, мелькнула искра благодарности. Он не мог найти слов, чтобы выразить всю гамму чувств, которые его переполняли, но Хосок, казалось, понимал его без слов. Лёгкое, почти неслышное «Спасибо» сорвалось с губ Чимина. Это было сказано едва слышно, но с такой искренностью, что Хосок понимающе улыбнулся в ответ. Наконец-то голод взял своё, перебивая остатки обиды и усталости. Запах еды, теперь такой близкий и аппетитный, манил неудержимо. Омега медленно, почти шатаясь, подошёл к креслу, к которому его подвёл Хосок. Его ноги всё ещё ощущали некоторую слабость после эмоционального потрясения. Он осторожно опустился в мягкое кресло, его тело мгновенно утонуло в уютной глубине. Пушистая обивка приняла его, словно нежные объятия, обволакивая со всех сторон. В этот момент кресло казалось ему самым безопасным и комфортным местом во всем мире. Он почувствовал, как напряжение в мышцах медленно отпускает, а тело начинает расслабляться. Хосок, видя, что Чимин удобно устроился, снова кивнул, его взгляд был по-прежнему полон заботы. — Приятного аппетита, Чимин-щи. Я оставлю Вас одного, чтобы Вы могли спокойно поесть, — с этими словами он бесшумно развернулся и так же тихо, как вошёл, вышел из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь, не закрывая её на замок. Чимин остался один. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь его собственным дыханием и тихим тиканьем настенных часов. Его взгляд упал на тарелку. Горячее, ароматное тушеное мясо с овощами выглядело невероятно соблазнительно. Желудок Чимина издал едва слышный урчащий звук, подтверждая, что он действительно голоден. Медленно, наслаждаясь каждым движением, омега протянул руку к вилке. Его пальцы обхватили прохладный металл, затем он аккуратно подцепил небольшой кусочек нежного мяса, пропитанного ароматными травами, и немного мягких, разваренных овощей. Пар всё ещё поднимался от еды, дразня обоняние. С замиранием сердца, словно пробуя нечто запретное, Чимин медленно поднёс вилку к губам. Его глаза прикрылись, предвкушая вкус. Кусочек мяса коснулся его языка, и Чимин медленно, с удовольствием прожевал его. Нежный, насыщенный вкус тушеного мяса распространился по всему рту, согревая изнутри и принося мгновенное облегчение. На лице Чимина появилась лёгкая, едва заметная улыбка, а глаза, до этого полные боли, на мгновение посветлели. Наконец-то он чувствовал себя немного лучше. Чимин продолжал есть, неторопливо, наслаждаясь каждым кусочком. Его движения стали более плавными, в них уже не было прежней скованности и дрожи. Казалось, каждый кусок еды не только насыщал его тело, но и успокаивал его израненную душу. Тепло от еды растекалось по телу, снимая напряжение, а сытость приносила чувство умиротворения. Он осторожно откусывал от мягкого, домашнего хлеба, вытирая им остатки соуса с тарелки. Ни одна капля, ни одна крошка не была упущена. Тарелка постепенно опустошалась, становясь чистой, словно её только что помыли. Когда последний кусочек мяса был проглочен, а тарелка стала совершенно пустой, Чимин тяжело вздохнул. Это был вздох, наполненный не печалью, а глубоким удовлетворением и, возможно, даже небольшим стыдом за своё недавнее упрямство. Он прислонился к спинке кресла, расслабляясь. В животе царила приятная тяжесть, а тело было наполнено теплом. Он чувствовал себя полностью сытым и спокойным. Все его чувства, которые недавно были на пределе, теперь успокоились. Он взял стакан с водой и медленно выпил её, чувствуя, как прохладная жидкость освежает горло. Затем его взгляд упал на оставшиеся на подносе ломтики фруктов. Он взял один, сочный и ароматный, и отправил его в рот. Сладкий вкус фрукта стал прекрасным завершением трапезы. Несколько минут он просто сидел, прислушиваясь к тишине, к собственным, теперь уже ровным, ударам сердца. Мысли о побеге отошли на второй план, уступив место приятной тяжести в животе и чувству умиротворения. Едва Чимин закончил с фруктами, как в дверь снова постучали. На этот раз стук был чуть более уверенным, но по-прежнему деликатным, словно Хосок ждал, когда Чимин закончит трапезу, чтобы не потревожить его. Чимин не стал ждать и, чувствуя себя гораздо лучше, чем раньше, позволил себе улыбнуться. Он ответил чуть более звонко, чем в прошлый раз: — Войдите. Дверь медленно распахнулась, и на пороге снова появился Хосок. Он вошёл так же бесшумно, как и раньше, его мягкие шаги едва слышались. Его взгляд тут же упал на пустую тарелку на столике, и на его лице расцвела искренняя, тёплая улыбка, осветившая его глаза. Было видно, что он искренне рад, что Чимин поел. — Я рад видеть, что Вы хорошо поели, Чимин, — сказал Хосок, его голос был мягким и участливым. Он подошёл к столику, аккуратно поднял поднос с пустой тарелкой и стаканом, и поставил его в сторону, не производя шума. Затем он повернулся к Чимину. — Вы наелись? — спросил он. Чимин кивнул, его улыбка стала чуть шире. Он почувствовал, как щёки слегка покраснели от приятной сытости. — Да, Хосок-щи. Я наелся. Большое спасибо. Было очень вкусно. Хосок удовлетворенно кивнул, его улыбка стала ещё теплее. Он сделал шаг ближе к омеге, его глаза были полны сочувствия и серьёзности. — Господин Чимин, — начал Хосок, его голос стал чуть тише, а тон — более серьёзным, — Не могли бы Вы выслушать меня? Мне нужно кое-что Вам рассказать. Чимин слегка нахмурился. Что же мог сказать ему Хосок? Его взгляд встретился с серьёзным, но всё таким же добрым взглядом беты, и Чимин понял, что разговор будет важным. Он глубоко вздохнул, его тело, теперь уже сытое и расслабленное, было готово внимать. Он кивнул, безмолвно соглашаясь выслушать мужчину. Хосок, удостоверившись, что Чимин готов слушать, аккуратно присел на корточки прямо перед креслом, чтобы их глаза были на одном уровне. Он не стал садиться на другой стул, чтобы не создавать формального барьера, предпочитая более личное, доверительное общение. Его движения были плавными и бесшумными, словно он боялся нарушить хрупкое равновесие в душе Чимина. Затем, с неслыханной нежностью, Хосок протянул свои ладони и осторожно взял прохладные ладошки Чимина в свои. Его прикосновение было мягким, но в то же время удивительно тёплым и успокаивающим, словно он передавал омеге часть своего собственного спокойствия. Хосок не сжимал их крепко, лишь слегка обхватывал, давая Чимину понять, что он рядом, готов поддержать. Хосок посмотрел Чимину прямо в глаза, и в его взгляде читалась такая искренняя доброта и понимание, что у омеги едва не навернулись слёзы. Там не было ни осуждения, ни упрека, только сочувствие. — Господин Чимин, — начал Хосок, его голос был тихим и ласковым, словно он говорил с ребёнком, но в каждом слове чувствовалась мудрость и зрелость, — Пожалуйста, не злитесь на Чонгука. Чимин хотел было что-то возразить, открыть рот, чтобы высказать свои обиды, но бета мягко сжал его ладони, и Чимин замолчал, продолжая слушать. — Я знаю, что он иногда ведёт себя… не самым лучшим образом, — продолжил бета, и в его голосе прозвучало лёгкое, понимающее сожаление. Он сам, видимо, не раз сталкивался с подобным поведением альфы, — Он может быть таким засранцем. И порой он перегибает палку. Он сам потом об этом жалеет, поверьте мне. Хосок вздохнул, его взгляд стал задумчивым, словно он погрузился в воспоминания. — Но, Чимин-щи, Вы должны знать, что в душе он очень добрый. Очень. Просто он… он не всегда умеет выражать свои чувства правильно. Он привык быть сильным, контролировать всё, и когда он чувствует, что теряет контроль, особенно над тем, что ему дорого… он становится таким. Чимин слушал, не отрывая взгляда от лица Хосока. Слова беты находили отклик в его сердце, хоть он и не хотел этого признавать. — Он очень боится, Чимин-щи, — тихо продолжил Хосок, его голос стал чуть серьёзнее, — Боится за Вас. И за вашего малыша. Это его первый ребёнок, и он чувствует огромную ответственность. Он не хочет, чтобы что-то случилось. И его беспокойство иногда проявляется таким вот… нелепым образом. Как сегодня, — Хосок снова посмотрел Чимину в глаза, его взгляд был полон сочувствия, — Он просто не знает, как быть иначе. Бета слегка погладил ладошки Чимина, его прикосновение было утешительным. — Я знаю, что Вам тяжело. Это непростое положение. И быть здесь, вдали от всего, к чему Вы привыкли… Но, пожалуйста, Чимин-щи, постарайтесь не обращать внимания на его такие вот заскоки. Постарайтесь понять, что за этими вспышками стоит огромная любовь и забота. Он не хочет Вам зла. Он просто хочет Вас защитить. Он любит Вас, Чимин-щи, больше всего на свете. А скоро он будет любить и вашего малыша так же сильно. Просто… дайте ему время научиться быть отцом. И быть альфой, который не только защищает, но и доверяет. Хосок замолчал, позволяя своим словам раствориться в тишине комнаты. Его взгляд был по-прежнему прикован к Чимину, полный надежды и понимания. Он держал его ладони в своих, продолжая передавать ему своё тепло и спокойствие, пока Чимин переваривал услышанное, и его сердце, словно по волшебству, начало немного оттаивать. Его губы задрожали. Он попытался глубоко вдохнуть, чтобы успокоиться, но вместо этого из его горла вырвался глубокий, надрывный всхлип. Это был не просто звук, а целая волна боли, которая вырвалась наружу. Его плечи начали дрожать, а затем и всё тело. Из глаз Чимина снова хлынули слёзы, горячие, жгучие. Они текли быстро, капая на сцепленные ладони, накрытые тёплыми руками Хосока. Он не мог их остановить, они были слишком сильными, слишком горькими. Он покачал головой, медленно, почти отчаянно, не в силах вымолвить ни слова. Хосок, видя его реакцию, лишь крепче сжал его ладони, не отпуская их, словно пытаясь удержать Чимина от полного краха. Его взгляд оставался нежным и понимающим, он просто ждал, когда омега будет готов говорить. Когда всхлипы немного утихли, Чимин, с трудом сдерживая дрожь в голосе, наконец смог произнести слова, которые так долго давили на него. Каждое слово было наполнено болью и отчаянием. — Хосок, — начал он, его голос был хриплым и надломленным, — Ты… ты не знаешь всей правды. Он поднял свои мокрые глаза на бету, и в них читалась такая глубокая печаль и безысходность, что сердце Хосока сжалось. Чимин сглотнул, пытаясь собраться с мыслями, его взгляд метался, словно он боялся говорить, но в то же время не мог молчать. — Ты говоришь, что он добрый… Что он боится… Что он любит, — продолжал Чимин, его голос постепенно набирал силу, но она была пропитана горечью. Он выдернул свои ладони из рук Хосока, словно это прикосновение стало слишком невыносимым, слишком утешающим, когда он чувствовал себя так плохо. Его руки сжались в кулаки, упираясь в колени. — Но он… он причинил мне столько боли, — прошептал Чимин, и эти слова были почти физически ощутимы. Он отвернулся от Хосока, его взгляд устремился куда-то в сторону, словно он не мог вынести сочувствия в глазах беты, — Он забрал у меня всё. Слёзы снова навернулись на глаза, и он сжал губы, чтобы не заплакать снова. Его голос стал более твёрдым, хоть и дрожал от эмоций. — Я не могу… я просто не могу его принять. Я не могу его простить, Хосок-щи. Ни за что. Чимин снова посмотрел на бету, его глаза были полны отчаяния и усталости. Он был истощен этой борьбой, этим постоянным чувством обиды и невозможности простить. Он чувствовал себя пойманным в ловушку своих собственных эмоций, не в силах выбраться из них. Хосок молчал, его лицо было серьёзным, он слушал, не перебивая, понимая, что сейчас самое главное — дать Чимину высказаться. Хосок продолжал смотреть на Чимина, его глаза были полны сочувствия. Он видел боль в глазах омеги, слышал надрыв в его голосе и понимал, что слова здесь бессильны. Есть вещи, которые нужно пережить, принять, и только потом, возможно, придёт прощение. Он не стал давить, не стал уговаривать, понимая, что это лишь усугубит состояние Чимина. Он глубоко вздохнул, его собственный вдох был едва слышен, но в нём читалась тяжесть. Это был не вздох отчаяния, а скорее вздох принятия и понимания сложности ситуации. Хосок опустил голову, признавая, что сейчас он больше ничем не может помочь. Затем он медленно поднялся с корточек, его движения были такими же плавными и грациозными, как и всегда. Он не сделал резких движений, чтобы не напугать Чимина, который всё ещё был на грани эмоционального срыва. — Я понимаю, Чимин-щи, — произнёс Хосок тихим, спокойным голосом, его взгляд по-прежнему был мягким и участливым. В его голосе не было и тени осуждения или разочарования, только глубокое понимание, — Я не буду Вас больше беспокоить. Он сделал несколько шагов назад, отдаляясь от Чимина, давая ему пространство. Затем повернулся, чтобы уйти. Он уже почти дошёл до двери, его рука уже почти коснулась ручки, чтобы выйти из комнаты. В этот момент, когда тишина снова начала окутывать комнату, Чимин, сквозь остатки слёз и дрожь в голосе, произнес: — Хосок-щи! Хосок замер, его рука, только что собиравшаяся открыть дверь, опустилась. Он медленно повернулся к Чимину, его лицо выражало лёгкое удивление, но в то же время готовность выслушать. — Хосок-щи… — повторил Чимин, немного запнувшись, словно собираясь с духом. Он сделал глубокий вдох, пытаясь успокоить биение сердца, — Можно… можно я попрошу тебя об одном? Хосок терпеливо ждал, кивнув в знак согласия. — Пожалуйста, — произнёс Чимин, и эти слова были сказаны с такой искренностью, что бета почувствовал, как что-то сжалось в его груди, — Не обращайся ко мне… так формально. Чимин слегка покраснел, его взгляд опустился. Он чувствовал себя неловко, прося об этом, но ему так не хватало простого, человеческого тепла и близости в этом чужом и холодном доме. — Не называй меня Чимин-щи, и не обращайся на «вы», — прошептал он, снова подняв взгляд на Хосока, — Просто… просто Чимин. Хорошо? — в его голосе прозвучала надежда, тонкая, как ниточка. Он хотел, чтобы Хосок, который казался единственным человеком, способным понять его сейчас, стал чуть ближе. Он хотел чувствовать себя не просто «омегой», а просто Чимином. Хосок замер, его глаза расширились от неожиданности, а затем на его лице медленно, но верно, расцвела тёплая, искренняя улыбка. Это была улыбка, которая дошла до самых уголков его глаз, наполняя их светом. Он почувствовал, как сердце Чимина раскрывается к нему, и это было для него очень важно. — Хорошо, Чимин, — сказал Хосок, его голос был теперь наполнен такой нежностью и теплотой, что омега почувствовал, как лёгкая волна спокойствия разливается по его телу. Он не стал использовать «хён» сразу, давая им обоим привыкнуть к этой новой, более близкой форме общения, — Как пожелаешь. Он снова кивнул, его улыбка была такой же тёплой. — Теперь, Чимин, ложись отдыхать, — сказал Хосок, его голос был мягким, но в то же время он не позволял Чимину ослушаться, — Тебе нужно набраться сил. И не волнуйся ни о чём. Я буду рядом. С этими словами, Хосок, оставив за собой лёгкое, успокаивающее присутствие, бесшумно вышел из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь. Чимин остался один, но теперь его одиночество не было таким острым. В его сердце зародилась маленькая искорка надежды, а мягкость голоса Хосока всё ещё звучала в его ушах, словно обещание, что не всё ещё потеряно. Чимин остался один. Слова Хосока, его тёплая улыбка и согласие на неформальное обращение, словно лёгким ветерком, пронеслись по его душе, оставив за собой след утешения. Он чувствовал, как груз, давивший на него весь день, немного ослаб. Медленно, с едва заметным вздохом, Чимин повернулся к кровати. Огромная, мягкая, она казалась ему самым желанным местом на свете. Он медленно подошёл к ней, его ноги больше не дрожали от гнева, а лишь от усталости. Физическая усталость была незначительной, но моральное истощение было огромным. Каждый нерв был натянут до предела, каждая эмоция пережита с неимоверной силой. Он чувствовал себя выжатым лимоном, опустошенным и измотанным. Чимин опустился на край кровати, его тело сразу же утонуло в нежной мягкости. Прохладная, свежая простыня приятно касалась кожи, а пухлые подушки словно сами приглашали прилечь. Он медленно, с наслаждением, потянул на себя пышное одеяло. Оно было лёгким и воздушным, но при этом дарило ощущение невероятного тепла и уюта. Он забрался под него полностью, укутавшись с головой, словно маленький птенец, ищущий убежища в гнезде. Мир за пределами одеяла перестал существовать. Там, под его мягкими слоями, он мог наконец-то отпустить все свои тревоги, всю свою боль. Он свернулся клубочком, инстинктивно подтягивая колени к животу, оберегая своего малыша. Лёгкий, чуть сладковатый аромат стирального порошка, смешанный с еле уловимым запахом Чонгука, который, казалось, впитался в ткани, окутал его, создавая ощущение безопасности. Чимин закрыл глаза, и тяжёлые веки, казалось, весили тонну. Он чувствовал, как каждый мускул в его теле расслабляется, как напряжение медленно отступает. Дыхание стало ровным и глубоким. Он не думал ни о Чонгуке, ни о прошлом, ни о будущем. Только о настоящем моменте, о тепле, о мягкости, о покое. Словно огромная волна смыла весь мусор прошедшего дня, оставляя после себя лишь чувство абсолютной усталости и желания забыться. Моральное истощение было настолько сильным, что он чувствовал его физически, оно проникало в каждую клеточку его тела, заставляя его жаждать забвения. Он позволил себе полностью раствориться в этом ощущении, зная, что ему просто необходимо отключиться. Тишина комнаты была глубокой и умиротворяющей. Где-то вдали послышался лёгкий шелест осенних листьев за окном, словно природа тоже успокоилась, убаюкивая его. Чимин медленно погружался в глубокий, целительный сон, надеясь, что с рассветом этот день останется лишь болезненным воспоминанием, а завтра принесёт хотя бы каплю облегчения. Дыхание Чимина стало ровным и глубоким, почти неслышным. Каждый вдох приносил с собой спокойствие, каждый выдох уносил последние крупицы напряжения. Его тело, такое хрупкое и уязвимое в этот период, теперь полностью отдалось во власть сна. Он почувствовал, как сознание медленно плывёт, растворяясь в мягкой дымке забытья. Мысли, которые ещё недавно беспорядочно метались, теперь замедлились, стали расплывчатыми, а затем и вовсе исчезли, уступая место безмятежной пустоте. Чимин погрузился в глубокий, расслабляющий сон. Это был не просто сон, а настоящее забвение, целительное и обволакивающее. Он чувствовал, как тяжесть дня, все обиды и боль, отступают, растворяясь в темноте. Одеяло, словно облако, нежно обволакивало его тело, даря ощущение абсолютной защищённости и тепла. Покоившись в своей кровати, Чимин был полностью отдан во власть сна, освобожденный от бремени эмоций, которые так измучили его в течение дня. Он спал безмятежно, словно ребёнок, укрытый от всех невзгод мира, и каждый вдох и выдох свидетельствовали о его глубоком, умиротворяющем покое.

***

Мягкий свет настольной лампы озарял часть комнаты Чонгука, оставляя остальное пространство в полумраке, таком же густом, как мысли, роившиеся в его голове. Он сидел в своем кресле, том самом, из которого так часто наблюдал за садом, но сейчас его взгляд был прикован к стене, к невидимой точке, где пересекались его гнев и бесконечное беспокойство. Внутри Чонгука бушевала настоящая буря. Он был зол. Зол на Чимина, на его невыносимое упрямство, на его непокорность. Как он мог быть таким безрассудным, сидеть на холодном балконе, когда на улице уже прохладно? А потом и вовсе отказаться от еды! Это было настолько безответственно, настолько опасно для него и для малыша, что Чонгук чувствовал, как кулаки невольно сжимаются. Он представлял, как Чимин сидит сейчас в своей комнате, наверняка голодный и обиженный, и это лишь подхлестывало его раздражение. — Глупый, глупый омега! — прошептал Чонгук сквозь стиснутые зубы, его голос был низким и резким. Он вскочил с кресла, начал расхаживать по комнате, словно зверь в клетке. Каждый его шаг был тяжёлым, выдавая внутреннее напряжение. Он чувствовал себя не в своей тарелке, не мог найти себе места. В голове проносились обрывки их ссоры, слова Чимина, полные обиды и обвинений. — Как он смеет говорить, что я его «заточил»? Что я «тиран»? Он остановился у окна, уставившись в тёмное стекло, отражавшее лишь его собственное хмурое лицо. Его брови были сведены к переносице, а взгляд был тяжёлым. Он был альфой, и его инстинкты кричали о необходимости защищать и оберегать. А Чимин, казалось, делал всё, чтобы эту защиту разрушить, чтобы поставить себя и их будущего ребёнка под угрозу. Эта мысль вызывала в нём прилив такой ярости, что он чувствовал, как напрягаются мышцы челюсти. Ему хотелось кричать, трясти Чимина, заставить его понять всю серьёзность ситуации. Он хотел, чтобы Чимин понял, что каждое его действие сейчас влияет не только на него самого, но и на их малыша. Но он знал, что это бессмысленно. Чимин был слишком упрям, слишком эмоционален. Внезапно, на пике своей злости, Чонгук почувствовал, как что-то внутри него резко обрывается. Словно невидимая струна лопнула, и весь его гнев, вся его ярость, мгновенно схлынули, уступив место совершенно иному чувству. Это была острая, невыносимая боль, которая сжала его грудь, заставив тяжело дышать. Он остановился посреди комнаты, его плечи поникли, а голова слегка опустилась. Руки, которые ещё секунду назад были сжаты в кулаки, теперь медленно разжались, беспомощно повиснув вдоль тела. В глазах Чонгука, только что горевших от злости, появилась глубокая, мучительная тоска. Он почувствовал эту боль не только в груди, но и где-то глубоко внутри, в самой сути его альфа-природы. Это было чувство тоски по его омеге. Тоска, которая была сильнее любого гнева, сильнее любой обиды. Это было невыносимо. Он не мог злиться на Чимина долго. Просто не мог. Каждый раз, когда он пытался удерживать эту злость, его собственная сущность сопротивлялась, требуя близости, требуя своего омегу. Чонгук знал. Он знал это давно. С того самого момента, когда вломился в дом Чимина и учуял его сладковатым аромат. Это был не просто запах, это был призыв, обещание, которое проникало глубоко в его естество, отзываясь на самом базовом, инстинктивном уровне. Впервые в жизни он почувствовал эту глубокую, всеобъемлющую связь, которая кричала о предназначении. Это было не просто физическое влечение, не просто симпатия. Это было нечто гораздо большее, нечто, что превосходило логику и разум. Это была истинность. Та самая, о которой писали в древних сказаниях, о которой шептались в легендах, но в которую мало кто верил в современном мире. Чувство, что эта душа, это тело, этот человек — единственные, предназначенные для него. Чонгук всегда был человеком, который верил в факты, в то, что можно потрогать и объяснить. Он не был склонен к мистике или идеализации. Но с Чимином всё было иначе. Его инстинкты кричали ему о единственности этого омеги. Это было неразрывное, невидимое притяжение, которое становилось только сильнее с каждым днём. Он тайно наблюдал за Чимином, за его движениями, за его привычками, за тем, как он легко злился, а потом так же легко менялся в лице и излучал нежную яркую улыбку. И с каждым таким наблюдением Чонгук всё глубже и глубже осознавал, что этот человек — его истинный омега. Это было не просто знание, это было осознание всей его сущностью, которое пронизывало каждую клеточку его тела. И вот, самый главный вопрос, который мучил Чонгука: почему он молчал? Почему, зная о такой глубокой и редкой связи, он держал это в себе? Ответ был прост и сложен одновременно: страх. Чонгук, будучи альфой, всегда был тем, кто контролирует, кто принимает решения, кто ведёт за собой. Он привык к этому, это было частью его натуры. Но истинность… Истинность означала уязвимость. Она означала, что его собственное счастье, его покой, его существование теперь были неразрывно связаны с другим человеком. И если бы этот человек отверг его, если бы эта связь оборвалась… это было бы равносильно смерти. Он боялся. Боялся этой колоссальной ответственности, которая легла бы на его плечи, если бы он признал свою истинность. Боялся, что Чимин, такой яркий, такой независимый, может не принять его, может не захотеть такой глубокой, всеобъемлющей связи. Чонгук не хотел навязывать ему это. Он хотел, чтобы Чимин выбрал его сам, по своему собственному желанию, а не из-за какой-то древней, инстинктивной связи. Он хотел, чтобы их отношения строились на любви и доверии, а не на предопределении. Ещё одним страхом была незащищенность. Чонгук был силён, но истинный омега делал его уязвимым. Он знал, что истинные пары притягивают к себе зависть и опасность. Он не хотел подвергать Чимина риску. Он хотел сначала убедиться, что сможет защитить его от всего мира, от любой угрозы, прежде чем связать их жизни этой глубокой, неразрывной связью. Он наблюдал. Наблюдал за Чимином, за тем, как он реагирует на его прикосновения, на его слова, на его заботу. Он пытался прощупать почву, понять, чувствует ли Чимин что-то подобное. Но Чимин был таким эмоциональным, таким непредсказуемым, что Чонгук боялся сделать неверный шаг, боялся спугнуть его, разрушить то хрупкое доверие, которого между ними практически небыло. Иногда, когда Чимин злился на него, когда он был упрямым и непокорным, Чонгук чувствовал, как эта истинность становится для него ношей. Он видел, как Чимин страдает, и это разрывало его изнутри. Он хотел кричать: «Я твой истинный! Я не хочу причинять тебе боль! Я просто хочу защитить тебя!» Но он сдерживался, опасаясь, что эти слова будут восприняты как манипуляция, как попытка надавить на Чимина. Он держал это в себе, позволяя своим инстинктам вести его, пока он сам не будет готов признать это вслух, и пока он не будет уверен, что Чимин тоже готов к этому. И вот, сейчас, находясь в своей комнате после их ссоры, Чонгук чувствовал эту тягу особенно остро. Она была сильнее любого гнева, сильнее любой обиды. Это было невыносимое желание быть рядом с Чимином, слышать его дыхание, ощущать его тепло. Его сущность буквально стонала от разлуки с его истинным омегой. Он чувствовал, как его инстинкты кричат ему: «Там твой омега! Иди к нему! Защити его! Успокой его!» Эта тяга была настолько сильной, что она буквально разрывала его изнутри. Он не мог сидеть на месте, его тело требовало движения, требовало близости с Чимином. Чонгук закрыл глаза, глубоко вздохнув, пытаясь унять эту внутреннюю боль. В его ноздри внезапно проник тонкий, едва уловимый аромат — запах Чимина. Это был его естественный, сладковатый аромат, который всегда успокаивал Чонгука, а сейчас он, казалось, усиливал эту тоску, заставляя его ещё сильнее желать присутствия Чимина. Ему вдруг до боли захотелось прижать Чимина к себе, почувствовать его тепло, вдохнуть его запах, убедиться, что с ним всё в порядке. Это желание было настолько сильным, что Чонгук чувствовал себя совершенно беспомощным перед ним. Его альфа-сущность требовала вернуть своего омегу, залечить раны, нанесенные ссорой. Гнев испарился, оставив лишь это гнетущее чувство тоски и почти физической боли от разлуки. Чонгук снова открыл глаза, и в его взгляде читалась глубокая, почти отчаянная тоска. Он снова почувствовал эту тягу, это необоримое желание быть рядом с Чимином, слышать его дыхание, ощущать его тепло. Это было так сильно, что он почти физически ощущал отсутствие омеги рядом. Он подошёл к окну, прислонился лбом к холодному стеклу. Его взгляд был устремлён в темноту, в сторону комнаты Чимина, словно он мог видеть его сквозь стены. Он представлял, как Чимин лежит там, один, возможно, всё ещё плачет, и эта мысль разрывала его сердце. Ему до боли хотелось протянуть руку, коснуться его, утешить. Чонгук вспомнил, как Чимин, такой хрупкий и уязвимый, свернулся клубочком на полу после их ссоры. Он вспомнил его слёзы, его дрожащий голос, его слова, полные боли и обиды. И эта картина, этот образ страдающего омеги, был для Чонгука гораздо страшнее любого гнева. Он чувствовал, как сердце сжимается от боли и вины. — Мой Чимин, — прошептал он, его голос был низким и полным раскаяния, — Мой глупый, упрямый, но такой родной омега, — он закрыл глаза, пытаясь подавить нахлынувшие эмоции. Он понимал, что поступил неправильно, что его гнев был неуместен, что он причинил Чимину боль. Чонгук отпрянул от окна, его руки беспомощно повисли вдоль тела. Он чувствовал себя потерянным. Без Чимина он был неполным. Его сущность требовала близости, требовала своего омегу, чтобы залечить раны, нанесенные этой ссорой. Ему было невыносимо находиться отдельно от Чимина, когда он знал, что тот страдает. Эта тяга была сильнее любой гордости, сильнее любого гнева. Она была самой сутью его естества, и сейчас она рвала его на части. Он сделал глубокий вдох, его мысли были хаотичны, но в центре их всегда был Чимин. Ему нужно было быть рядом с ним, убедиться, что он в безопасности, что он поел, что он успокоился. Эта потребность была настолько сильной, что Чонгук чувствовал, как она буквально разрывает его изнутри. Он не мог больше оставаться в своей комнате. Он не мог сидеть, зная, что Чимин там, один, обиженный и, возможно, голодный. Тоска и беспокойство пересилили все остальные чувства. Он вышел из своей комнаты, его шаги были быстрыми и решительными, но в то же время удивительно лёгкими, словно он боялся нарушить хрупкую тишину дома. Он почти бегом преодолел коридор, оказавшись перед дверью Чимина. Не задумываясь, Чонгук аккуратно, почти неслышно, приоткрыл дверь. Он боялся спугнуть его, но ему было жизненно необходимо убедиться, что Чимин в порядке. Комната была погружена в полумрак, лишь лунный свет проникал сквозь щели в шторах, создавая таинственные тени. В воздухе витал тонкий, едва уловимый аромат Чимина — жасмин, сладковатый и успокаивающий, смешанный с запахом свежего белья. Этот запах мгновенно наполнил Чонгука чувством облегчения и глубокой нежности. Его взгляд упал на кровать. В центре её, укрывшись с головой мягким, пышным одеялом, свернувшись клубочком, лежал Чимин. Его маленькая фигурка, такая хрупкая под толщей ткани, казалась ещё более беззащитной. Он спал. Спокойно, глубоко, его дыхание было ровным и умиротворяющим. Чонгук сделал несколько бесшумных шагов, приближаясь к кровати. Его сердце сжалось от нежности, когда он увидел мирное лицо Чимина, расслабленное во сне. Все следы недавней ссоры, вся боль, которая так терзала его, теперь исчезли, уступив место безмятежному покою. Он осторожно опустился на край кровати, так, чтобы не разбудить Чимина, и протянул руку. Его пальцы дрогнули, прежде чем он нежно, почти невесомо, погладил мягкие, шелковистые волосы омеги. Они были мягкими и приятно пахли. Чонгук затаил дыхание, боясь нарушить его сон. Глядя на своего спящего омегу, Чонгук почувствовал, как в груди разливается волна такой сильной любви и нежности, что это было почти невыносимо. Он забыл обо всей своей злости, обо всех обидах. Всё, что имело значение, это Чимин, его безопасность, его покой. Он был готов отдать всё, чтобы защитить его, чтобы видеть его счастливым. Чонгук сидел так, погружённый в свои чувства, пока его рука продолжала нежно поглаживать волосы Чимина. Он знал, что завтра им придётся многое обсудить, что ещё будут трудности. Но сейчас, в этот момент, в этой тишине, он просто хотел быть рядом со своим омегой, оберегать его сон. Чонгук ещё долго сидел на краю кровати Чимина, поглаживая его волосы, пока мирное сопение омеги не стало совсем ровным и глубоким, свидетельством полного покоя. В этот момент его сердце, ещё недавно разрывающиеся от беспокойства, наполнилось безграничной нежностью. Он знал, что сейчас Чимин в безопасности, и это было самым важным. Словно боясь нарушить хрупкий сон Чимина, Чонгук начал медленно подниматься. Каждый его мускул был напряжён, движения выверены до миллиметра, чтобы не потревожить омегу. Он оторвал взгляд от умиротворенного лица Чимина лишь на секунду, а затем, с нескрываемой нежностью, осторожно отстранил свою руку от его мягких волос. Жест был почти невесомым, но в нём читалась вся глубина его любви и заботы. Он выпрямился, его высокая фигура заполнила собой пространство над кроватью, отбрасывая длинную тень в лунном свете. В его глазах всё ещё плескалась нежность, смешанная с лёгкой грустью от необходимости уходить. Чонгук сделал несколько шагов назад, так же бесшумно, как и приблизился, его ноги почти не касались мягкого ковра. Он не отрывал взгляда от спящего Чимина, словно пытаясь запомнить каждую деталь его мирного лица. Добравшись до двери, Чонгук осторожно протянул руку к ручке. С едва слышным щелчком он повернул её, и массивная дверь медленно, с тихим скрипом, начала закрываться. Чонгук прикрыл её почти полностью, оставив лишь тонкую щель, через которую можно было бы услышать Чимина, если вдруг ему что-то понадобится. Последний взгляд он бросил на тёмный силуэт под одеялом, прежде чем дверь осторожно закрылась, отрезая его от своего омеги. Тишина комнаты Чимина снова воцарилась, а Чонгук остался стоять в коридоре. Он почувствовал, как воздух в лёгких наполнился облегчением, но в то же время и лёгкой грустью. Он был спокоен, зная, что Чимин спит, но часть его сущности всё ещё требовала быть рядом. Неспешно, стараясь не производить шума, Чонгук спустился по широкой лестнице на первый этаж, направляясь к кухне. Он чувствовал лёгкую усталость, но беспокойство о Чимине не давало покоя. Когда он вошёл в просторную, залитую мягким светом кухню, то сразу же увидел, что свет горит. Это было неожиданно. Его взгляд скользнул по комнате, и он замер. У большого стола, спиной к нему, стоял Хосок. Он был одет в домашнюю одежду и, казалось, был занят, расставляя какие-то банки на полках. Из чайника, стоящего на плите, поднимался лёгкий пар, и по кухне разносился приятный травяной аромат. Чонгук остановился в дверном проёме, его присутствие было почти незаметным. Он наблюдал за Хосоком, его лицо было спокойным и сосредоточенным. Бета не заметил его появления. Чонгук слегка прокашлялся. Хосок резко обернулся, его глаза расширились от удивления, когда он увидел Чонгука. Он явно не ожидал увидеть его здесь в столь поздний час. На лице беты мелькнуло лёгкое беспокойство, затем оно сменилось пониманием. Он кивнул, словно безмолвно подтверждая, что понимает, почему Чонгук здесь. — Чонгук-щи, — произнёс Хосок, его голос был тихим, но в нём чувствовалось спокойствие. Он поставил банку на стол и подошёл ближе, его движения были плавными и уверенными, — Не спится? Чонгук лишь кивнул, его взгляд был прикован к Хосоку, ожидая новостей о Чимине. Он не хотел спрашивать напрямую, но его беспокойство было очевидным. Хосок понимающе улыбнулся, и в его глазах читалась теплота. Он понял невысказанный вопрос Чонгука. — Я знаю, почему Вы здесь, — сказал Хосок, его голос был мягким и успокаивающим. Он подошёл ближе к Чонгуку, и его взгляд стал более серьёзным, — Вы беспокоитесь о Чимине. И правильно делаете. Чонгук почувствовал, как его сердце сжалось от ожидания. Он смотрел на Хосока, готовый к любой новости. — Я заходил к нему, — продолжил бета, и в его голосе прозвучало облегчение, которое мгновенно передалось и Чонгуку, — Он поел. И наелся досыта. Тарелка была пуста до последней крошки. Эти слова, словно бальзам, пролились на израненную душу Чонгука. Он почувствовал, как напряжение, которое он даже не осознавал, что носит в себе, медленно отступает. Чимин поел. Значит, он не голоден, он не будет страдать. Это было главное. — Я поговорил с ним, — сказал Хосок, и его взгляд стал более задумчивым, — Он был очень расстроен. И очень обижен. Я думаю, ему нужно время. Он сильно устал, Чонгук-щи. Не физически, а морально. Этот день был для него очень тяжёлым. Чонгук опустил голову, его брови снова нахмурились. Он знал, что это так. Он сам чувствовал себя виноватым в этом. — Но он сейчас спокоен, — продолжил бета, его голос стал чуть увереннее, — Он спит. Я оставил его одного, чтобы он мог отдохнуть. Думаю, ему сейчас просто нужен глубокий, расслабляющий сон. Он должен восстановиться. Лицо Чонгука расслабилось. Он почувствовал, как волна облегчения прокатилась по его телу. Значит, Чимин в порядке. Он поел. Он спит. Это было всё, что ему нужно было знать. Слова Хосока, его спокойный тон, его уверенность, рассеяли последние остатки тревоги. — Спасибо, Хосок, — произнёс Чонгук, его голос был низким и искренним. Он почувствовал такую глубокую благодарность к бете, что не мог выразить её словами. Хосок был его опорой, его глазами и ушами, когда он сам не мог быть рядом. Хосок лишь улыбнулся в ответ, его глаза мягко сияли. — Не за что, Чонгук-щи. Я просто делаю свою работу. И забочусь о Чимине. Он ведь Ваш омега. Чонгук кивнул, его взгляд встретился с взглядом Хосока. Он знал, что этот разговор не решит всех их проблем, но он принёс ему такое необходимое спокойствие. Он повернулся, направляясь обратно в свою комнату, зная, что теперь, когда Чимин в безопасности и спит, он и сам сможет найти хоть какой-то покой. После разговора с Хосоком и глубокого, мучительного осознания своих ошибок, Чонгук почувствовал себя опустошенным. Облегчение от того, что Чимин поел и спит, смешивалось с тяжёлой, давящей виной. Он знал, что этот долгий путь к прощению только начинается. Чонгук покинул кухню, оставив Хосока в тишине. Его шаги по дому были размеренными, но тяжёлыми, словно каждый из них отдавал эхом в его душе. Он поднялся по широкой лестнице на второй этаж, не замечая привычного величия особняка. Мысли о Чимине, его слезах, его обиде, и собственное чудовищное деяние давили на него, отягощая каждый шаг. Коридор, ведущий к его комнате, казался бесконечным. Стены, обычно украшенные картинами, теперь были лишь размытыми пятнами в его сознании. Он чувствовал усталость, глубокую, всепроникающую, которая была не столько физической, сколько моральной. Каждый нерв его тела был натянут до предела, каждая эмоция переживалась с неимоверной силой, и теперь он ощущал лишь полное истощение. Он был измотан собственной виной, собственным бессилием что-либо изменить. Добравшись до своей двери, Чонгук остановился. Он не стал сразу входить. Вместо этого он прислонился плечом к косяку, закрыв глаза. В голове пронеслись слова Хосока, его мягкие упреки, его понимание. И самое главное — лицо спящего Чимина, такое безмятежное, такое уязвимое. Чонгук сжал губы, чувствуя, как боль в груди усиливается. Он был тем, кто причинил эту боль, кто нарушил покой своего истинного омеги. С глубоким, протяжным вздохом, который, казалось, вырвался из самых глубин его сущности, Чонгук медленно открыл дверь в свою комнату. Свет настольной лампы, которую он оставил включенной, мягко освещал пространство, но для Чонгука комната казалась тёмной, словно отражение его собственного внутреннего состояния. Он вошёл, его движения были медленными и размеренными. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь его собственным дыханием. Чонгук подошёл к своей огромной, величественной кровати, которая обычно дарила ему чувство силы и власти, но сейчас казалась просто местом, где можно было забыться. Его взгляд упал на пышное одеяло, которое было расправлено на кровати. Оно выглядело таким же мягким и манящим, как и то, под которым сейчас спал Чимин. Чонгук медленно опустился на край кровати, ощущая, как матрас приятно прогибается под его весом. В его движениях не было прежней решительности, лишь тяжелая усталость. Он снял с себя домашнюю рубашку, бросив её на стул. Тело Чонгука, мощное и сильное, теперь казалось отягощённым невидимым грузом. Он лёг на кровать, чувствуя, как прохладные, свежие простыни касаются его кожи. Это было приятное ощущение, но оно не приносило утешения. Чонгук протянул руку и натянул на себя одеяло, укутавшись в него почти с головой. Он свернулся на боку, его мощное тело, обычно такое расправленное и уверенное, теперь приняло позу, полную скрытой боли. Он уткнулся лицом в подушку, пытаясь заглушить нахлынувшие мысли. В его ноздри проник еле уловимый, знакомый запах. Это был его собственный аромат, смешанный с запахом свежего белья. Обычно этот запах успокаивал его, дарил чувство уверенности. Но сейчас он лишь усиливал ощущение одиночества. Его истинный омега был в другой комнате, обиженный, спящий, и Чонгук, несмотря на всю свою силу, не мог быть рядом с ним так, как ему хотелось бы. Чонгук лежал, глядя в темноту. Сон не приходил. Его глаза были широко раскрыты, устремлены в одну точку, где клубились его мысли. Он вспоминал каждое слово Чимина, каждый его взгляд, полный отчаяния. Он прокручивал в голове их ссору, свои собственные резкие слова. Вина, словно тяжёлый камень, лежала на его груди, не давая ему заснуть. Он знал, что сам виноват во всём. Он лежал так, часами, погруженный в свои мучительные мысли. Лунный свет проникал сквозь окно, медленно перемещаясь по комнате. Чонгук чувствовал себя опустошенным, раздавленным собственной виной. Он желал уснуть, желал забыться хотя бы на несколько часов, но его разум отказывался повиноваться. Каждый раз, когда он закрывал глаза, перед ним вставало лицо Чимина, искаженное болью. Чонгук знал. Он знал, что сам всё испортил. Это осознание было не внезапным озарением, а медленно тлеющим, а затем разгоревшимся до невыносимого огня чувством вины. Оно прожигало его изнутри, отравляя каждую мысль, каждый вдох. Сейчас, когда Чимин спал, когда дом погрузился в тишину, Чонгук позволил себе погрузиться в эту жгучую правду. Его действия… Он отнял у Чимина выбор. Самое ценное, что есть у человека — право решать свою судьбу. Чонгук, альфа, привыкший брать то, что хочет, не раздумывая о последствиях, применил свою силу. Он оплодотворил Чимина силой. Это слово, «силой», отдавалось эхом в его голове, как удар колокола, разрушая любое самооправдание. Он не дал Чимину ни согласия, ни возможности выбора. Чонгук сжал кулаки, ногти впились в ладони. Он вспомнил первый шок Чимина, его ужас, его отчаяние, когда он осознал, что беременность наступила. Вспомнил его слёзы, его мольбы, его обвинения. И каждое это воспоминание было для Чонгука как удар ножом. Он испортил отношения между ними. Отношения, которые могли бы развиваться медленно, строиться на доверии, на взаимном притяжении, на истинной любви. Вместо этого он разрушил всё одним жестоким, эгоистичным поступком. Теперь между ними стояла невидимая, но прочная стена из боли, обиды и недоверия. Он видел это в глазах Чимина, в его отстраненности, в его упрямстве. Чимин не мог простить. И Чонгук понимал это. Как можно простить того, кто лишил тебя самого сокровенного? Он забрал у Чимина его свободу, его тело, его будущее. И это понимание было мучительным. Он хотел вернуть время вспять, но знал, что это невозможно. А потом был этот дом. Этот загородный дом, посреди нигде. Идея привезти Чимина сюда, отрезать его от всего, к чему он привык, казалась Чонгуку лучшим решением. Он думал, что так сможет защитить Чимина от опасности, от внешнего мира, от сплетен. Он думал, что так сможет убедиться, что беременность пройдёт без осложнений. Но для Чимина это стало золотой клеткой. Чонгук отрезал его от цивилизации, от друзей, от работы, от привычной жизни. Он лишил его возможности дышать полной грудью, чувствовать себя свободным. Каждый раз, когда Чимин упоминал об этом, его слова были пропитаны такой горечью и отчаянием, что Чонгук не мог не чувствовать себя тираном. Он хотел защитить, но в итоге лишь причинил боль, заточив его в этом роскошном, но все же плену. Чонгук чувствовал себя невыносимо плохо. Тяжесть вины давила на него, сдавливая грудь. Он был альфой, сильным, властным. Но перед этой виной, перед этим осознанием своих ошибок, он был бессилен. Он хотел исправить. Хотел вернуть Чимина к жизни, к радости, к той свободе, которую он так жестоко отнял. Но как? Как восстановить доверие, которое он растоптал? Как залечить раны, которые он нанёс? Чонгук закрыл глаза, глубоко вдохнул, пытаясь унять эту внутреннюю боль. Он понимал, что путь к прощению, если оно вообще возможно, будет долгим и трудным. Но он был готов пройти его. Готов был терпеть боль, унижение, отторжение. Потому что Чимин, его истинный омега, был для него всем. И он, Чонгук, был обязан сделать всё, чтобы искупить свою вину, чтобы вернуть ему хотя бы часть того, что отнял. Долгие часы ночи тянулись мучительно, каждый миг был наполнен жгучим осознанием вины. Чонгук лежал в своей кровати, укутавшись в одеяло, но сон не шёл. Мысли о Чимине, его слезах, его боли, его упрямстве, и собственном поступке, который всё испортил, не давали покоя. Он не мог найти забвения, его разум был в плену собственных ошибок. Тишина в комнате была давящей. Сквозь полузакрытые шторы пробивался тусклый свет луны, медленно перемещаясь по стенам, отсчитывая часы, пока Чонгук лежал без движения. Он пытался заснуть. Закрывал глаза, пытаясь отогнать образы Чимина, но они лишь всплывали перед внутренним взором с ещё большей чёткостью. Лицо омеги, искажённое обидой, его дрожащий голос, слова, полные горечи, — всё это бесконечно прокручивалось в его голове. Его тело было напряжено, каждый мускул отказывался расслабляться. Он ворочался, пытаясь найти удобное положение, но ничего не помогало. Сердце колотилось в груди неровным ритмом, а дыхание было прерывистым. Он чувствовал себя выжатым, истощённым не физически, а морально. Вина, словно тяжёлый камень, лежала на его груди, не давая ни вдохнуть полной грудью, ни погрузиться в забытьё. Он постоянно тянулся к телефону, хотел проверить время, но сдерживался. Каждый раз, когда он протягивал руку, его останавливало осознание, что время всё равно не пролетит быстрее, а лишь подчеркнёт его бессонницу. Ночь медленно, неохотно уступала место утру. Чонгук почувствовал это, ещё не видя света. Воздух в комнате стал чуть прохладнее, а за окном послышались первые, едва различимые звуки пробуждающегося мира. Отдалённое пение птиц, едва слышный шелест ветра в ещё голых ветвях деревьев, которые постепенно покрывались первыми листьями. Его взгляд, до этого устремлённый в никуда, теперь упал на окно. Сквозь щели в шторах начал пробиваться бледный, сероватый свет, предвестник рассвета. Небо на востоке постепенно светлело, меняя свой глубокий, чернильный оттенок на нежный, почти призрачный сиреневый, а затем на розовато-оранжевый, предвещающий восход солнца. Чонгук чувствовал, как его тело, наконец, начинает сдаваться. Моральное истощение достигло своего пика, и он больше не мог сопротивляться. Он был абсолютно измучен. Глаза слипались, веки стали неподъёмными. Мысли замедлились, стали менее чёткими, словно растворяясь в утренней дымке. Когда первые лучи восходящего солнца осторожно, словно боясь разбудить мир, проникли в комнату, просочившись сквозь тонкие щели в шторах и нарисовав на стене бледные золотистые полосы, Чонгук почувствовал, как его веки окончательно опустились. Тепло солнца, хотя и не прямое, но ощутимое, принесло с собой некое утешение, ощущение нового начала. Дыхание Чонгука стало ещё глубже, ровнее. Его тело, наконец, сдалось во власть непреодолимой усталости. Последние, разрозненные мысли о Чимине, о их ссоре, о его вине, смешались, стали неразличимыми и постепенно исчезли, уступая место полному забвению. Он больше не боролся. Он позволил себе полностью раствориться в этом ощущении. Сон накрыл его, словно мягкое, тяжёлое одеяло. Это был не тревожный сон, полный кошмаров, а глубокое, полное истощение забвение. Его мускулы расслабились, напряжение спало. Он лежал, полностью отдавшись этому спасительному покою, который пришёл только с первыми лучами нового дня. Чонгук уснул. Уснул, измученный, но с надеждой, что утро принесёт не только свет, но и путь к примирению.