Цветы под кожей

      Пик перешагнул порог, его тяжёлые ботинки глухо стукнули по половицам. Он огляделся быстро, привычно, и взгляд сразу упал на Данте. Усмешка тронула губы – та самая, кривая, с лёгкой насмешкой. – Эй, цветочек, ты чего опаздываешь? – Начал он непринуждённо, подходя ближе, не замечая сразу мужчину у прилавка. – Я уже даже переживать начал, вдруг…        Слова оборвались. Взгляд Пика вдруг скользнул в сторону – на широкую спину, нависшую над Данте, на тёмные волосы с сединой, на потрёпанную куртку. А потом мужчина чуть повернулся, и Пик увидел лицо. Шрам через бровь. Мутный, слепой глаз. Правый – знакомый до тошноты.        Себастьян.        Всё внутри Пика сжалось в ледяной ком. Животный страх – тот самый, из прошлого, из тёмных углов памяти, где прятались ночи боли и унижения – скрутил его. Сердце заколотилось так, что казалось, вот-вот вырвется из груди. Дыхание перехватило, в глазах потемнело. Себастьян. Здесь. Живой. И такой же, как тогда, только постаревший, помятый тюрьмой, с этим слепым глазом – наверное, потерял в драке за решёткой, где симпатичный подросток из их шайки превратился в потрёпанного уголовника с жёлтыми зубами. Но он не дрогнул. Не закричал. Не отступил. Заставил себя отвернуться от той фигуры, повернул голову к Данте – медленно, с усилием, чтобы не показать ничего: ни страха, ни узнавания. Голос вышел ровным, хоть внутри всё дрожало. – …вдруг цветы взбунтовались и тебя связали. – Закончил он, выдавливая улыбку. – Ладно, пошли уже. Сеанс ждёт.       Данте моргнул, растерянно. Он заметил эту странность – лёгкую дрожь в голосе Пика, слишком быстрый взгляд, который на миг скользнул по мужчине и тут же ушёл в сторону. Но он тоже пытался игнорировать незнакомца, сосредоточившись на Пике. Улыбнулся в ответ нервно, но ответил: – Да, я готов. Только дверь закрою.        Себастьян выпрямился, его правый глаз сузился. Он попытался влезть в разговор, голос низкий, с той же хрипотцой: – Эй, подожди, малыш. Мы ещё не закончили. Я же сказал, цветы нужны.        Но потом он выдохнул – тяжело, раздражённо. Взгляд скользнул по Пику: по длинным фиолетовым волосам, по грубым чертам лица, по жёлтым белкам глаз с татуировкой, по мускулистому телу, которое хоть и ниже его собственного, но крепче, мощнее. Себастьян не узнал. Ни намёка. Только раздражение от прерванного «разговора». Он фыркнул, отступил на шаг. – Ладно. Вернусь. Когда-нибудь. – Бросил он, с намёком в голосе, который заставил флориста похолодеть. А потом развернулся и вышел, толкнув дверь так, что колокольчик жалобно зазвенел. Недавно вышел из тюрьмы, не хотел рисковать дракой, которая могла бы отправить его обратно. Плюс этот слепой глаз делал всё размытым, нечётким.        Дверь захлопнулась. Тишина упала, как занавес.        И вот тут Пика уже накрыло полностью: Ноги подкосились, он схватился за прилавок, чтобы не упасть, дыхание стало рваным, прерывистым, как будто лёгкие отказывали. Себастьян. Тот, кто когда-то держал его, ломал, смеялся над его слезами. Прошлое вырвалось наружу – воспоминания о боли, о безысходности, о ночах, когда он лежал один, разбитый, и никто даже не подал стакана воды, хоть он и умирал от жажды и унижения. Сердце молотило, как сумасшедшее, в глазах плыло, а из горла вырвался сдавленный стон – не крик, а что-то жалкое, сломанное.        Слёзы хлынули внезапно, сильно, как прорвавшаяся плотина. Он рыдал, не в силах остановиться, тело тряслось, а пальцы вцепились в прилавок так, что костяшки побелели. Он боялся. Боялся так, как не боялся никогда с тех пор. Себастьян здесь. В его городе. В его жизни. И если узнает… Если вернётся…        Данте замер на миг, лицо побледнело от шока. Он никогда не видел Пика настолько сломанным, уязвимым, рыдающим, как ребёнок. Это пугало до чёртиков, сердце сжалось от страха и жалости. Но он не отступил. Шагнул ближе, поймал Пика за плечи, когда тот начал оседать на пол, и обнял крепко, прижимая к себе. – Эй, эй, Пик… – Прошептал он, голос дрожал, но он старался звучать спокойно, как Пик когда-то с ним. – Дыши. Медленно. Вдох-выдох. Я здесь. Ничего не случилось.        Тот не ответил, только всхлипнул сильнее, уткнувшись лицом в плечо парня. Тело тряслось, слёзы мочили ткань рубашки. Данте гладил его по спине, по волосам – кругами, медленно, как помнил из своей панички. Потом осторожно отстранился, помог Пику сесть на стул за прилавком, и метнулся к раковине. Налил стакан воды. – Вот, выпей. Маленькими глотками. – Сказал он тихо, протягивая стакан.        И вот тут Пика торкнуло сильнее всего. Вода. Стакан в дрожащей руке Данте. Флешбек ударил, как молния: та ночь, после всего, когда он лежал на грязном матрасе, разбитый, обезвоженный, с горлом, пересохшим от криков и слёз. Никто не пришёл. Он чуть не умер тогда – не физически, но внутри. А теперь… Теперь этот парень, которого он сам когда-то сломал, стоит здесь, с водой в руках, и смотрит с такой заботой.       Слёзы хлынули ещё сильнее. Он взял стакан, пальцы дрожали, вода плеснулась. Он отпил, но рыдания не утихали. Данте опустился на колени перед ним, взял за руку, сжал. – Пик… Что случилось? Тот мужчина… Ты его знаешь? – Шептал он, страх в голосе смешивался с беспокойством. – Пожалуйста, скажи. Я помогу.        Но Пик только качал головой, не в силах говорить. Страх всё ещё душил его, прошлое жгло изнутри, и он рыдал как никогда в жизни. Данте пугало это до мурашек, но он не отходил. Просто держал, гладил, шептал успокаивающее. Как мог.        Данте не отходил. Сидел на корточках перед Пиком, держал его за руки, пока тот не начал дышать ровнее. Рыдания постепенно стихали: сначала стали тише, потом прерывистыми всхлипами, потом просто дрожью в плечах и мокрыми дорожками на щеках. Пик всё ещё не поднимал глаз – смотрел куда-то в пол, в пустоту, будто боялся встретиться взглядом с реальностью. Данте молчал. Не спрашивал, не давил. Просто был рядом, гладил большим пальцем костяшки его пальцев, повторяя тот же успокаивающий ритм, который Пик когда-то использовал с ним самим.        Сеанс сегодня отменялся – это было ясно без слов. Данте понимал: что-то сломалось. Что-то огромное и старое. И давить сейчас на Пика… Нет. Не хотелось. Тот, кто когда-то был его мучителем в первую ночь, теперь выглядел таким разбитым, что вся старая злость давно растворилась. По иронии судьбы именно Пик дал Данте то, чего ему всегда не хватало: внимание. Не идеальное, не чистое, но настоящее. Постоянное. Живое. И сейчас красноволосый не мог просто уйти. – Всё. – Тихо сказал он наконец, когда дыхание Пика стало почти нормальным. – Сегодня никуда не идём. Ни в салон, никуда.        Пик только кивнул, без сил спорить. Слёзы всё ещё текли, но уже молча. Он даже не пытался их вытереть. Стыда не было – только пустота и боль, которая жгла изнутри. – На мотоцикле… не поеду. – Прохрипел он наконец. – Не могу.        Данте кивнул. Достал телефон, открыл приложение такси. Выбрал адрес – не Пика, а свой. Интуитивно. Как будто понимал: Тому сейчас нужно не в его квартиру, где всё пропитано воспоминаниями о той ночи, а в место, где хотя бы немного теплее, чище, спокойнее. В его маленькую, почти пустую квартиру над цветочным магазином.        Машина приехала через семь минут. Данте помог Пику встать, обнял за плечи, вывел на улицу. Пик шёл, как пьяный – ноги заплетались, но он не сопротивлялся. Сел в такси молча, прижался к окну, уставившись в темноту. Данте сел рядом, не отпуская его руку.        Дорога прошла в тишине. Только шорох шин и редкие всхлипы Пика.        В квартире Данте было тихо. Свет он включил только в гостиной – тусклый торшер, чтобы не резало глаза. Пик опустился на диван, как будто ноги отказали окончательно. Сутулился, локти на коленях, лицо в ладонях. Выглядел помятым, сломанным, старше своих лет. Данте сел рядом. Потом всё-таки придвинулся и обнял – осторожно, через плечо, притягивая к себе. Пик не отстранился. Наоборот, уткнулся лбом в его ключицу, как будто искал опору. – Я… – Начал он тихо, голос дрожал. – Я должен рассказать.        Данте молчал. Только кивнул, поглаживая его по спине. – Тот мужчина… Это Себастьян. – Имя вырвалось с трудом, как будто жгло горло. – Мы… были в одной компании. Давно. Когда я был... Младше. – Он усмехнулся криво, безрадостно. – Они… мы все… делали всякое. Дурное. А потом… однажды ночью… они решили, что я слишком много себе позволяю. Или что я… слишком выделяюсь. И… – Голос сорвался. Он замолчал на минуту, дышал тяжело. – Они меня… сломали. Группой. Записали на видео. Всё. Каждый момент. Я кричал, умолял… а они смеялись.        Данте замер. Руки на спине Пика дрогнули. Он почувствовал, как холод пробежал по позвоночнику. Шок был таким сильным, что на миг перехватило дыхание.       Пик продолжал с паузами, потому что воспоминания накатывали тошнотой. – Я тогда уехал. Сменил город. Оборвал всё. Я не знаю, что с ними. Не следил. Не хотел знать. – Он всхлипнул, уткнулся сильнее. – А сегодня… он здесь. В моём городе. Увидел тебя. И… я подумал… если он узнает, кто я теперь… если вернётся…        Он не договорил. Снова заплакал – тихо, беззвучно, только плечи тряслись. Данте сидел, обнимая его крепче, и молчал. В голове был полный хаос. Шок. Боль за Пика. Понимание, что та ночь, которую он сам пережил с Пиком, была лишь эхом чего-то гораздо страшнее. Что Пик не просто «такой». Что он сам когда-то был жертвой. И теперь, глядя на него, Данте не знал, что сказать. Только держал. Слушал. И чувствовал, как внутри что-то окончательно ломается – уже не от злости, а от жалости и странной, болезненной близости.        Пик замолчал. Только дышал тяжело, прижимаясь к нему. А Данте всё ещё не отвечал. Просто был. И этого пока хватало.        Но вдруг брюнет дёрнулся в его объятиях – резко, как от удара. Лицо исказилось, он зажал рот ладонью, а вторая рука инстинктивно прижалась к животу. Тело скрутило, будто внутри завязался узел. Он еле поднялся с дивана, оттолкнувшись от колен Данте, – ноги подгибались, но он заставил себя шагнуть. К туалету. Дверь хлопнула за ним, и через секунду красноволосый услышал звуки – рвотные позывы, хриплые, надрывные. Тот блевал, выворачиваясь наизнанку, словно тело пыталось избавиться от той гнили, что нахлынула из прошлого.        Данте сидел на диване ещё миг, шокированный, с холодом в груди. А потом встал. Он не мог просто ждать. Шаги к двери были тихими, но решительными. В голове крутилось: «Это из-за него. Из-за той встречи. Он не выдержал». Флорист уже прощал его – вот так, внезапно, без слов. Хоть брюнет и не до конца рассказал, что произошло в ту ночь, но Данте понимал. Слишком хорошо понимал. Вспомнил свои подростковые годы, когда в новостях мелькнуло то видео – о групповом насилии над каким-то мальчишкой. Он даже не смог открыть ссылку, не то что смотреть. Слишком мягок для такого. Сердце тогда сжалось от одной мысли, и он просто закрыл вкладку, пытаясь забыть. А теперь… Теперь это касалось Пика. Его Пика. И вся старая злость, вся боль от той первой ночи казались мелкими. Не простыми, но… понятными. Как эхо той же боли.        Он постучал тихо в дверь, потом приоткрыл её. Татуировщик стоял на коленях у унитаза, спина вздрагивала, лицо мокрое от пота и слёз. Данте шагнул внутрь, опустился рядом, одной рукой обнял за плечи, а другой потянулся к крану – намочил полотенце холодной водой. Прижал к лбу брюнета, осторожно, вытирая лицо. – Дыши. – Шепнул он, голос мягкий, как всегда. – Я здесь. Не торопись. Всё вышло?        Пик кивнул слабо, не поднимая глаз, только сплюнул в унитаз и откинулся назад, опираясь на стену. Тело всё ещё тряслось, но тошнота отступала. Он выглядел измотанным, сломанным – не тот грозный тату-мастер, а просто парень, которого прошлое раздавило заново. Данте не уходил. Просто сидел рядом, держа за руку, и ждал, когда дыхание выровняется. Ванная была тесной, но в этот миг она казалась самым безопасным местом.        Данте не стал ничего говорить. Просто встал первым, осторожно, но твёрдо взял Пика под локоть и помог подняться с холодного кафеля. Тату-мастер был тяжёлым, но всё же послушно опёрся на плечо красноволосого. Шаги вышли медленными, шаткими. Брюнет волочил ноги, будто каждая клетка тела протестовала против движения, но Данте не отпускал. Вёл его через узкий коридор, мимо кухни прямо в свою скромную спальню.        Здесь они никогда не были вместе так – без похоти, без боли, без игры в силу и подчинение. Просто комната: узкая кровать с мятым серым покрывалом, старый торшер в углу, стопка книг на тумбочке и запах сухих трав, которые Данте иногда клал в ящик белья. Ничего угрожающего. Ничего, что могло бы напомнить о той ночи в чужой квартире. И, кажется, именно эта простая, почти детская безопасность немного отпустила Пика. Плечи опустились, дыхание стало реже, хоть и всё ещё рваное.        Флорист помог ему сесть на край кровати, потом мягко подтолкнул, чтобы тот лёг. Сам стянул ботинки с его ног – аккуратно, без лишних слов – и только после этого лёг рядом, поверх покрывала. Не раздеваясь. Просто придвинулся ближе и положил ладонь на спину брюнета – широкую, твёрдую, но сейчас такую беззащитную. Начал гладить. Медленно, кругами, от лопаток вниз и обратно вверх. Как будто пытался стереть с кожи невидимые следы того, что только что произошло в ванной.        Пик лежал молча. Сначала напряжённо, будто ждал удара. Потом – постепенно – расслабился под этой лаской. А потом… пришёл стыд.        Он вдруг вспомнил ту ночь в своей квартире. Запах чая с горчинкой, мутные глаза Данте, его дрожащие руки, когда он пытался расстегнуть рубашку. Свои собственные пальцы, которые тогда не спрашивали разрешения. Слова, которые он шептал – грязные, унижающие. И то, как флорист потом смотрел на него утром – холодно, но уже не сломано. А теперь… теперь этот же человек лежал рядом, гладил его по спине и не кричал.        Стыд накатил такой сильный, что у Пика перехватило горло. Он уткнулся лицом в грудь Данте и вдохнул запах его рубашки: цветочная пыльца, немного мыла, немного тепла. Руки сами собой обхватили талию красноволосого, прижимая ближе. Он не плакал больше – слёзы кончились, но внутри что-то жгло. Что-то новое. Тяжёлое. И странно тёплое.       Это любовь? Или просто открытая рана, которую он принял за нежность? Он не знал. Не умел различать. Никогда не умел. Но в этот момент ему было всё равно. Главное – Данте не оттолкнул. Главное – его рука всё ещё гладила спину.        Ночь получилась тёплой. Не от одеяла – от объятий. Пик в конце концов затих, дыхание выровнялось, стало глубоким и ровным. Он уснул – впервые за много лет без алкоголя, без таблеток, просто от усталости и от того, что рядом кто-то не хотел его ранить.        А Данте не спалось.        Он лежал, глядя в темноту над головой, и слушал, как тихо посапывает брюнет у него на груди. Мысли кружились, тяжёлые, противоречивые.        То, что пережил Пик… Это не оправдывало ничего. Не отменяло той ночи, не стирало десятки других историй, которые наверняка были у тату-мастера за спиной. Данте не был наивным. Он знал: травма не делает из человека святого. Она может сделать из него монстра. И всё же… Всё же теперь он понимал. Видел причину. Видел, откуда растут эти корни – ядовитые, кривые, но живые. Пик повторял то, что когда-то сделали с ним. Не потому что хотел причинить боль именно Данте. А потому что не знал другого способа чувствовать хоть что-то.        Красноволосый осторожно провёл пальцами по фиолетовым прядям, заправил их за ухо Пика. Тот даже не пошевелился – спал крепко, доверчиво. И в этот момент Данте вдруг понял, что больше не держит в себе ту старую злость. Она не исчезла полностью – такие вещи не исчезают. Она стала меньше. Как будто кто-то открыл окно в комнате, где слишком долго пахло пылью и обидой.        Он простил его.        На полном серьёзе. Просто принял – со всем, что было, со всем, что ещё может быть. И это решение легло на сердце спокойно, как тёплое одеяло в холодную ночь. Данте закрыл глаза. Завтра будет новый день. Сеанс. Магазин. Может быть – разговор. А может быть – просто молчаливое присутствие рядом. Но что бы ни случилось дальше, он уже не будет смотреть на Пика как на врага.        Потому что теперь знал: под всеми этими шипами – тоже цветок. Израненный. Но живой.        И, возможно, его ещё можно спасти.