Цветы под кожей

      Июль плавил город второй неделею подряд. Воздух за окном стоял тяжёлый, как перед грозой. Из-за этого была ещё и неприятная духота. Асфальт плавился, листья на деревьях висели тряпками, даже птицы попрятались. Но внутри квартиры Пика было прохладно – кондиционер работал на второй скорости, гоняя по комнатам сухой, стерильный воздух.       Данте сидел в гостиной, поджав ноги, и лениво листал книгу, которую не читал уже минут двадцать. Взгляд скользил по строчкам, но мысли были где-то далеко – на кухне, откуда доносились звуки готовки и негромкая музыка из колонок. Что-то джазовое под стать вечеру.       Он оглядел комнату. Монстера в углу разрослась – теперь это был не кустик, а полноценное растение. Рядом с ней пристроился фикус, которого Данте подобрал на рынке за полцены – «больной, но живучий», как сказал тогда продавец. Фикус выжил. Даже выпустил три новых листа за месяц.       На подоконнике теснились кактусы – Пик притащил их откуда-то и теперь забывал поливать, но они, назло, цвели. Маленькие жёлтые цветы на колючих зелёных тельцах.       Исчезла та самая стерильность, которая когда-то бросалась в глаза – пустые стены, ни одной лишней вещи, будто здесь не жили, а только ночевали. Теперь на полках стояли книги Данте, на журнальном столике – кружка с облупившимся цветочком, на вешалке в прихожей – две куртки: чёрная кожаная и розовое пальто, которое флорист надевал раз в год, но не выкидывал. Дом. Странное слово для места, где прошло столько боли. Но другого и не подбиралось.       Красноглазый отложил книгу, потянулся так, что хрустнули позвонки. На кухне что-то шипело на сковороде, и Пик, судя по звукам, перекладывал это с места на место. Данте улыбнулся уголком губ, поднялся и на цыпочках – хотя зачем, если музыка и так заглушала шаги? А потом прошёл на кухню.       Тату-мастер стоял у плиты спиной. На нём была старая чёрная футболка, натянутая на широких плечах, и домашние штаны. Фиолетовые волосы собраны в низкий хвост, чтобы не лезли в лицо. Пахло луком, перцем и чем-то мясным.       Данте подкрался и обнял его со спины. Руки скользнули под локти, сцепились замком на животе. Лбом он упёрся в лопатку, чувствуя, как под тканью перекатываются мышцы.       Пик не вздрогнул – он уже привык. Только выдохнул коротко, продолжая помешивать в сковороде. – Голодный? – Скучно... – Ответил флорист, не разжимая рук. – Книгу дочитай. – Она неинтересная.       Пик хмыкнул, отставил лопатку, выключил газ под сковородой и накрыл крышкой. Потом развернулся в кольце чужих рук – так, что они оказались лицом к лицу. Его ладони легли на талию Данте поверх тонкой футболки. – Тебе всегда со мной скучно? – Спросил он, и в чёрных глазах мелькнуло что-то тёплое. – Ага. – Серьёзно кивнул красноглазый. – Ужасно просто. Сижу, скучаю, пока ты мне ужин готовишь.       Пик фыркнул, наклонился и поцеловал его в уголок губ. – Потерпи. Ещё пять минут, и будешь есть.       Данте не отпустил. Только прижался крепче, уткнувшись носом в его шею. Пахло мылом, потом и ещё чем-то – тем самым… Домашним. – Ты какой-то липкий сегодня. – Заметил Пик, но руки не убрал. – Кондиционер сушит кожу. – Врёшь. – Вру.       Так они стояли – посреди кухни, где на плите томилось рагу, из колонок лился тягучий джаз, а за окном плавился июль. И это – то самое, о чём Данте не смел и мечтать год назад. То, что он мог назвать лишь гармонией двух душ.       Ужин съели молча, но не потому, что не о чем было говорить – просто не хотелось нарушать тишину. Пик иногда бросал короткие взгляды на Данте, тот улыбался уголком губ, и этого хватало.       После ужина флорист вызвался мыть посуду – Пик не спорил, ушёл в душ. Когда вернулся, с мокрыми волосами и в чистой футболке, Данте же сидел на диване, глядя в телефон. Лицо у него было напряжённое. – Что? – Спросил брюнет, садясь рядом.       Красноглазый помолчал секунду, потом протянул ему экран. – Мама звонила. Три раза. Я не брал.       Пик посмотрел на пропущенные, потом на Данте. – Что ей надо? – Не знаю… – Голос флориста был ровным, но пальцы сжимали телефон слишком сильно. – Думаю, опять про отца. Или про деньги. Или… – Он замолчал, сжал челюсть. – Не бери пока. Пусть позвонят ещё. Или приедут. – Ты думаешь, они приедут? – Без понятия. – Пик откинулся на спинку дивана, притянул Данте к себе, позволяя уткнуться в плечо. – Но если приедут – я рядом. Не дам в обиду. – Ты их не знаешь. Они не злые. Просто… их как будто нет. Совсем. –Красноглазый усмехнулся – горько, без веселья.       Пик ничего не ответил. Только гладил его по спине. И этого оказалось достаточно – хотя бы на этот вечер.       Звонок от матери раздался через три дня. Данте был в ларьке – разбирал свежую партию лилий, когда телефон завибрировал на прилавке. Он посмотрел на экран, замер, а потом всё же нажал «ответить». – Алло. – Даня, привет. – Голос матери был ровным, будто они говорили вчера, а не полгода назад. – Как ты? – Нормально. – Он взял ножницы, начал подрезать стебли – чтобы руки были заняты. – А ты? – Мы… у нас всё сложно. Отцу опять хуже. Врачи говорят, нужна операция. Дорогая. Мы с ним решили, что… – Она замолчала, подбирая слова. – Магазин, тот, цветочный. Мы хотим его продать.       Данте замер. Ножницы застыли в воздухе. – Что? – Дань, ты не представляешь, как нам тяжело. Я понимаю, что ты там работаешь, но… – Голос матери стал виноватым, но твёрдым. – Нам нужны деньги. Срочно. А больше у нас ничего нет.       Тишина повисла в трубке. Красноглазый смотрел на лилии – белые, с каплями воды на лепестках. Красивые. Живые. – Нет. – Сказал он. – Что? – Мать не поняла. – Я сказал – нет. – Голос его дрогнул, но он заставил себя говорить твёрже. – Вы не продадите магазин. Я выкуплю его сам. – Даня, откуда у тебя такие деньги? Ты же… – Неважно. – Он сжал ножницы так, что костяшки побелели. – Называйте цену. Я найду. – Но мы уже говорили с риелтором… – Называйте цену, мама. – Он почти прорычал это. – Или я найму адвоката и докажу, что вложил в этот магазин больше, чем вы оба за последние десять лет.       Мать замолчала. Долго. Так долго, что Данте подумал – бросила трубку. – Ты стал жестоким. – Наконец сказала она. И в её голосе была скорее не обида, а растерянность. – Называйте цену, мама. Я жду. – Лишь ответил он.       Она назвала. Цифра была большой – почти неподъёмной для владельца маленького цветочного ларька. Но Данте только кивнул, хотя она не могла видеть, и сказал: – Хорошо. Я переведу через неделю. Пришлите реквизиты. – Даня… – Всё. – Он нажал «отбой» и положил телефон на прилавок. Руки дрожали.       Данте смотрел на них – на бледные пальцы, которые до сих пор сжимали ножницы. Лилии в вазе смотрели на него белыми головами, и даже в их молчании было больше понимания, чем в маминых словах за последние десять лет.       Он положил ножницы, медленно, будто боялся, что они выскользнут. Выдохнул. Потом ещё раз. Сердце колотилось где-то в горле, но внутри, на удивление, было пусто... Как будто отрезали что-то, что давно уже не работало, но продолжало висеть мёртвым грузом.       Колокольчик над дверью звякнул. Данте поднял голову. Пик стоял на пороге – в расстёгнутой куртке, с каплями пота на висках. Жара добралась и до него. – Ты чего не отвечаешь? – Спросил брюнет, входя. – Я писал.       Красноглазый моргнул, посмотрел на телефон – действительно, три сообщения от Пика. Он даже не заметил. – Мама звонила. – Сказал он. Голос был ровным, чуть хриплым. – Хочет продать магазин.       Пик замер и посмотрел на него. – И? – И я сказал, что выкуплю сам.       Брюнет подошёл ближе, остановился у прилавка. – А деньги есть? – Нет. – Данте усмехнулся – горько, без веселья. – Но возьму кредит. Четыреста тысяч. Ты… Если хочешь, можешь быть моим поручителем. Или как там это называется?..       Пик молчал несколько секунд, но потом полез в карман джинсов, достал телефон, что-то понажимал. – У меня есть как минимум сто. – Он повернул экран – банковское приложение, цифры. – Наличными неудобно, переведу. Остальное – кредит. Вместе потянем.       Данте смотрел на него, и внутри что-то сжалось. – Пик, но это твои деньги… – Наши. – Перебил тату-мастер. – Магазин – твой. Ты – мой. Значит, общее. – Он убрал телефон, наклонился через прилавок, взял лицо Данте в ладони. – Не спорь. Всё равно проиграешь.       Красноглазый хотел возразить – открыл рот, но закрыл. Потому что Пик смотрел на него своими бездонными глазами, в которых не было сомнений. – Ладно… – Выдохнул Данте. – Ладно. Спасибо. – Не за что. – Пик чмокнул его в лоб и отстранился. – Вечером сядем, посчитаем. Кредит оформим на тебя, я поручителем. Вдвоём проще. – Ты разбираешься в этом? – Не особо. – Брюнет пожал плечами.       Данте фыркнул и произнёс: – Ладно… Как-нибудь разберёмся... …       Кредит оформили через неделю. Сто тысяч перевёл в тот же день. Остальные триста легли на счёт Данте через два дня после одобрения заявки.       Мать прислала бумаги по электронке – сухие, официальные, с печатями. Красноглазый подписал их в ларьке, прижав к стеллажу с горшками, потому что стола не хватало. Пик на этот раз не стоял рядом – он ждал на улице, опершись о мотоцикл. Данте вышел к нему через десять минут, выдохнул и кивнул. – Всё. – Твоё? – Пик не уточнял. – Моё. – Данте посмотрел на вывеску «Цветы» над дверью. На потрескавшуюся краску, на старые буквы, которые отец когда-то выводил сам. – Теперь точно моё.       Пик кивнул, завёл мотоцикл, протянул шлем. – Поехали домой. Закажем пиццу. – С ананасами? – С ананасами. – Вздохнул брюнет, и в этом вздохе была такая обречённая нежность, что Данте невольно улыбнулся.       Он надел шлем, сел сзади, обхватил Пика за талию. Мотоцикл рванул с места, ветер ударил в лицо, и красноглазый зажмурился на секунду – не от страха, а от облегчения. ...       Июль за окном давно перестал быть просто жарким – он стал липким как мёд в банке. Кондиционер в спальне работал на первой скорости, чтобы не застудить, и гонял по комнате сухой, чуть прохладный воздух. Данте лежал на кровати поверх тонкого покрывала, раскинувшись звездой, и чувствовал, как тело постепенно остывает после душа.       На нём была свободная белая футболка – его собственная, не Пика. Но татуировка на груди и плече всё равно виднелась из-под широкого выреза, тёмные линии роз и шипов выделялись на бледной коже, чуть влажной после воды. Волосы ещё не высохли до конца, и отдельные красные пряди прилипли к вискам и шее, оставляя мокрые дорожки.       Он смотрел в потолок и ни о чём не думал. Хорошее состояние – когда голова пуста, а внутри тепло и спокойно. Ни тревоги, ни ожидания, ни привычной тоски. Просто… есть этот вечер, эта квартира, этот кондиционер и шаги в коридоре.       Дверь спальни открылась. Пик вошёл, вытирая голову полотенцем – фиолетовые волосы, ещё мокрые, торчали в разные стороны. На нём были только домашние штаны, низко сидящие на бёдрах, и больше ничего. Татуировки на груди и руках поблёскивали каплями воды, мышцы перекатывались под кожей при каждом движении.       Он бросил полотенце на спинку стула, подошёл к кровати и замер. Взгляд упал на Данте – на то, как тот лежит, раскинувшись, какой расслабленный и беззащитный. Футболка задралась, открывая полоску бледного живота, а красные волосы разметались по подушке.       Пик прищурился. В уголке его губ дёрнулось что-то тёплое. Он сел на край кровати, совсем рядом с бедром Данте. Матрас прогнулся под его весом. Флорист приоткрыл один глаз, посмотрел на него снизу вверх и снова закрыл. – Устал? – спросил Пик. Голос был низким, чуть хриплым после душа. – Мгм. – От чего? Целыми днями цветы поливаешь. – Это тяжело. – Лениво ответил Данте, не открывая глаз. – Цветы – они живые. С ними надо разговаривать.       Пик хмыкнул, но ничего не сказал. Просто протянул руку и коснулся пальцами его предплечья – там, где татуировка плавно переходила с груди на плечо и дальше, почти до локтя. Розы, шипы и стебли, переплетённые в замысловатый узор.       Он водил по линиям медленно, словно изучал их заново. Кончики пальцев скользили по каждому шипу – осторожно, будто ожидая, что какой-нибудь из них всё ещё острый и может уколоть.       Данте наконец открыл глаза. Повернул голову на подушке, посмотрел на руку Пика на своей коже. На контраст: тёмные, усеянные татуировками пальцы – и бледное предплечье, по которому те же самые руки когда-то выводили линии иглой. – Что ты делаешь? – Тихо спросил флорист. – Смотрю. – Ответил брюнет, не поднимая взгляда. – Не выцвела ещё. Хорошая работа. – Твоя работа. – Знаю.       Пик задрал футболку Данте выше и провёл большим пальцем по особенно крупному шипу – тому, что на рёбрах, почти под сердцем. Данте вздрогнул от воспоминания. От того, как игла входила в кожу, как он терпел, стиснув зубы, и как Пик потом заклеивал свежий участок плёнкой, касаясь пальцами почти невесомо. Прошло целых полтора года, как это тату медленно начало покрывать участки его тела…       Его закончили больше полугода назад. Последний шип на лопатке, последний штрих – и Пик тогда выключил машинку, снял перчатки и долго смотрел на свою работу, не говоря ни слова. Данте лежал на кушетке, чувствуя, как жжёт свежую кожу, и ждал. А потом брюнет наклонился и поцеловал его в плечо.       Сейчас же Пик всё ещё водил пальцами по шипам. Данте смотрел на его лицо – сосредоточенное, почти серьёзное. – Ты когда рисовал этот эскиз… – Начал флорист тихо. – Думал, что он кому-то достанется?       Пик замер на секунду. Потом покачал головой. – Нет. Просто рисовал. Для себя. – Он поднял взгляд, встретился с красными глазами. – Думал, он будет лежать с остальными эскизами в стопке. – Ага, а потом я попросил сделать тату в отместку. – Мгм. – Уголок губ Пика дёрнулся. – Идиот. – Сам идиот.       Пик не стал спорить. Он снова опустил взгляд на татуировку и провёл пальцами по всей длине – от плеча до локтя, от локтя до запястья. – Знаешь. – Сказал он вдруг, и голос стал тише. – Я иногда смотрю на это и думаю… что оно могло остаться просто картинкой. На бумаге. В планшете. И никто бы его никогда не увидел. – Но увидел я. – Да. – Пик сжал его запястье. – Увидел ты.       Данте повернул руку, переплёл их пальцы. Ладонь татуировщика была тёплой, широкой, покрытой шрамами и наколками. Своя – тонкая, бледная, почти прозрачная – утонула в ней. – Жалеешь? – Спросил флорист. – Что я тогда заставил тебя её делать?       Пик посмотрел на него долго. Так долго, что Данте уже начал жалеть о вопросе. – Нет. – Наконец ответил брюнет. – Ни разу.       Он отпустил его руку, но только чтобы лечь рядом – на бок, лицом к Данте. Одна рука легла на талию, пальцы замерли на ткани футболки, чуть ниже края татуировки. Второй он коснулся щеки флориста – провёл большим пальцем по скуле, по краю губ. – Глупый был план. – Сказал тихо. – Шантажировать татуировщика. Думал, я испугаюсь? – Думал, ты заплатишь. – Заплатил. – Пик усмехнулся. – Но не деньгами.       Данте хотел ответить что-то колкое, но слова застряли в горле. Потому что Пик смотрел на него так, будто видел впервые. Или будто боялся, что в следующий миг Данте исчезнет. – Видел, что ты вывеску сменил. – Продолжил Пик. – Мгм… Нравится? – А что там написано? – Брюнет притворно прищурился. – Я не запомнил. – «Orsini Rosso». – Данте улыбнулся уголком губ. – Теперь это не просто «Цветы». Это моё.       Пик молчал несколько секунд. Потом наклонился и поцеловал его – в лоб, в переносицу, в уголок губ. Коротко, почти невесомо, но так, что по спине Данте пробежали мурашки. – Твоё. – Повторил Пик, отстраняясь. – И ты – мой. Так что магазин теперь тоже мой. По совместительству. – Ты не умеешь торговать цветами. – Научусь. – Ты не умеешь даже поливать кактусы. – Кактусы живут. – Пик фыркнул. – И цветут, между прочим.       Данте рассмеялся – тихо, но искренне. Пик смотрел на него и не отводил взгляда. В полумраке спальни, под монотонный шум кондиционера, это смех звучал как музыка. – Ты сегодня какой-то… – Начал флорист, но не закончил. – Какой? – Мягкий.       Пик поморщился, будто услышал оскорбление. – Не выражайся. – А то что? – Данте приподнял бровь. – Укусишь?       Брюнет не ответил. Вместо этого он притянул его ближе – одной рукой за талию, второй за затылок – и поцеловал уже по-настоящему. Глубоко, медленно, с тем самым терпением, которого не было в их первую ночь и которое появилось только спустя месяцы. Данте выдохнул ему в губы, пальцами вцепился в плечи.       Поцелуй тянулся долго – Пик не спешил. Просто водил губами по его губам, иногда касался языком, иногда отстранялся на миллиметр – и снова возвращался. Как будто они никуда не торопились. И правда – не торопились.       Когда отстранились, Данте тяжело дышал, а щёки горели. Пик смотрел на него сверху вниз – он успел нависнуть, опираясь на локти, – и в его глазах не было привычного голода. Только что-то тёплое, тягучее, похожее на июльский вечер за окном. – Знаешь… – Сказал флорист тихо, – я рад, что ты тогда зашёл в мой магазин. – За цветами для матери. – Да. – Данте улыбнулся. – За теми ужасными цветами.       Пик фыркнул, но не обиделся. – Они не ужасные. – Они ужасные. – Заткнись. – Не застав…       Пик поцеловал его снова – чтобы не спорил. И Данте замолчал. Позволил увести себя в темноту закрытых век, в тепло чужих рук, в этот странный, неправильный, но такой родной мир, где шипы на татуировке не колются, а розы цветут круглый год.       Пик отстранился от губ Данте, но не убрал руку с его затылка. Пальцы скользнули в красные волосы, всё ещё влажные после душа, перебирая пряди. Флорист открыл глаза – красные, чуть затуманенные, и посмотрел на него снизу вверх. – Ты чего замер? – спросил он тихо. Голос сел, стал чуть хриплым. – Смотрю, – ответил Пик. – Красиво. – Что именно? – Всё.       Он не уточнял. Просто водил взглядом по лицу Данте – по бледной коже, по веснушкам на переносице, по родинке у виска, которую красноволосый ненавидел, а Пик находил каждый раз заново. По губам – припухшим от поцелуев, чуть влажным.       Брюнет опустился на локоть, освобождая вторую руку, и провёл ладонью по груди флориста – поверх белой футболки, по краю татуировки, где розы переплетались с шипами. Ткань была тонкой, и под ней чувствовалось, как бьётся сердце/ – Сними. – Тихо попросил Пик.       Данте послушно приподнялся, и брюнет стянул с него футболку. Вскоре та упала на пол, и красноволосый снова лёг на спину, глядя на Пика.       Татуировщик замер на секунду, рассматривая его. Грудь, живот, ключицы – всё это он видел сотни раз. И всё равно каждый раз чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, почти болезненное. – Иди сюда… – Сказал Данте, протягивая руку.       Пик не заставил себя ждать. Он навис сверху, опираясь на локти, и их тела соприкоснулись – грудь к груди, живот к животу. Кожа татуировщика была горячей, чуть шершавой, а кожа флориста – гладкой, прохладной. Контраст, от которого по спине бежали мурашки. – Холодно? – Спросил Пик, чувствуя, как Данте чуть вздрагивает. – Нет... – Красноглазый обвил его шею руками, пальцы запутались в фиолетовых волосах, ещё влажных. – Просто… хорошо.       Пик поцеловал его в уголок губ, потом в скулу, потом в шею – туда, где билась жилка. Данте выдохнул, запрокидывая голову, открывая доступ. Брюнет не спешил. Он водил губами по коже – от челюсти до ключицы, от ключицы до плеча, где начиналась татуировка. Лепестки роз, острые шипы – он целовал их все, словно здоровался заново.       Руки Данте скользнули по его спине – по лопаткам, по позвоночнику, ниже. Пик выгнулся навстречу, и флорист почувствовал, как напряглись мышцы под его ладонями. – Ты сегодня нежный. – Прошептал красноглазый. – А когда я был грубым? – Пик приподнял голову, посмотрел на него. В глазах мелькнула тень – воспоминание о том, что было. – Давно. – Данте провёл пальцами по его щеке. – Очень давно. Но нее думай об этом.       Пик кивнул, уткнулся лицом в его шею и шумно выдохнул, будто сбрасывая груз. Потом его руки скользнули ниже, к резинке домашних штанов, в которых был Данте. Флорист приподнял бёдра, помогая стянуть их вместе с бельём – быстро, без лишней возни.       Ткань упала на пол следом за футболкой. Пик отстранился ровно настолько, чтобы раздеться самому – стянул штаны, отбросил их куда-то в сторону. И снова навис, прижимаясь всем телом. Данте выдохнул ему в плечо, чувствуя, как внутри разливается знакомое, тягучее возбуждение.       Пик потянулся к тумбочке – там, в ящике, всегда лежали нужные вещи. Смазка, презервативы. Он достал флакон, поставил рядом на кровать, но не спешил открывать. Сначала провёл ладонью по бедру Данте – от колена до паха, медленно, надавливая чуть сильнее, чем обычно, заставляя того выгнуться под своим прикосновением и шумно выдохнуть. – Можно? – Спросил он тихо.       Флорист кивнул. И добавил, глядя прямо в глаза: – Всегда можно. Ты ведь знаешь…              Пик наклонился и поцеловал его в живот. Данте вздрогнул, выдохнул с тихим стоном. Пальцы вцепились в простыню, но не от страха, а от нетерпения.       Брюнет открыл смазку, надавал на пальцы не жалея, чтобы было достаточно. И опустил руку ниже, между бёдер флориста. Тот раздвинул ноги шире, приглашая. И Пик начал медленно, осторожно, как учился за эти месяцы – без спешки. Один палец, потом второй, потом третий – каждый раз спрашивая взглядом, каждый раз останавливаясь, если Данте хотя бы чуть напрягался.       Но красноглазый не напрягался. Он лежал с закрытыми глазами, но подрагивающими ресницами и слегка напряжёнными бровями. С горла то и дело срывались вздохи или короткие стоны, пока пальцы не начали надавливать на чувствительный бугорок, вызывая в Данте ещё больший приток чувств. Тело выгнуло на кровати, а с губ сорвался более громкий звук, оповещая, что брюнет надавил на нужное место.       Тот не стали пытать чувствительность рыжего. Поняв, что пальцы скользят свободно, он вскоре вынул их, заставляя нижнего слегка разочарованно выдохнуть. – Готов? – спросил Пик после этого. – Д-да... – Данте открыл глаза, посмотрел на него. – Иди сюда.       Татуировщик убрал руку, налил смазку на себя – быстрым, привычным движением. И навис, приставляя головку ко входу. Не торопился. Ждал, пока Данте сам не подастся навстречу – чуть-чуть, едва заметно.       Затем Пик вошёл медленно, до половины, и замер, давая привыкнуть. Давая телу вспомнить, что то, чего они оба хотят. – Всё хорошо? – Спросил он тихо. – Всё хорошо. – Выдохнул Данте. – Дальше...       Пик вошёл до конца. Оба замерли на секунду – соединённые, близкие, как только можно быть. Потом брюнет начал двигаться – медленно, глубоко, почти лениво. Никакой спешки, никакой гонки за разрядкой. Просто ритм – как дыхание, как сердцебиение, как шум кондиционера за окном.       Данте обнимал его за плечи, водил пятками по ягодицам, постанывал. Становился громче, когда Пик попадал в нужную точку. Он не закрывал глаз – смотрел на лицо брюнета, на то, как тот прикусывает губу, как на лбу выступают капли пота, как фиолетовые волосы падают на глаза. – Пик… – Прошептал он. – Мгм? – Я тебя…       Он не договорил, потому что слова застряли в горле, показались слишком громкими для этой тишины. Но Пик понял. Кивнул, уткнулся лицом в его шею и ускорился совсем чуть-чуть – так, чтобы Данте выгнулся, чтобы из горла вырвался сдавленный стон.       Ритм стал глубже, увереннее, но не грубее. Пик двигался внутри него, позволяя каждому толчку отдаваться по всему телу флориста. Данте вцепился пальцами в его плечи просто чтобы было за что держаться. Бёдра сами приподнимались навстречу, ловя нужный угол, тот самый, от которого внутри разливалось тягучее, горячее удовольствие. – Вот так? – Выдохнул Пик ему в шею, чуть смещаясь, пробуя. – Д-да… – Прошептал Данте, и голос его сорвался на всхлип. – Ещё…       Пик послушался. Его рука скользнула ниже, под спину флориста, приподнимая таз повыше – так, чтобы каждый толчок приходился точно в нужное место. Данте выгнулся дугой, пальцы на его плечах побелели, из горла вырывались короткие, сбивчивые стоны – не громкие, сдавленные, но от них по позвоночнику Пика бежали мурашки. – Ты так хорошо… – Хрипло сказал брюнет, и сам не понял, что это – комплимент или что-то иное.       Данте не ответил – только зажмурился, кусая губу, чтобы не закричать. Внутри него всё сжималось и разжималось в такт толчкам, и каждый раз, когда Пик входил до конца, по телу пробегала судорога – мелкая, электрическая, от которой немели кончики пальцев.       Татуировщик ускорился ещё чуть-чуть. Не срываясь в галоп, просто добавляя глубины и силы. Его дыхание стало чаще, горячее – оно обжигало шею Данте, смешиваясь с влажным потом и запахом их тел. – Пик!.. – Выдохнул красноглазый, и в его голосе была мольба, хотя он и сам не знал, о чём просит. – Знаю. – Ответил брюнет. – Я тоже.       Они кончили почти одновременно – сначала Данте, с тихим всхлипом и судорогой, пронзившей тело от позвоночника до кончиков пальцев. Потом Пик – с хриплым выдохом, замер на секунду и обмяк, упав на него всем весом. Тяжело дышали. Кондиционер шумел. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда.       Пик не выходил – просто лежал, прижимая Данте к себе, чувствуя, как тот водит пальцами по его спине. Медленно, успокаивающе. – Ты тяжёлый. – Прошептал флорист. – А ты лёгкий. – Ответил Пик в его плечо. – Не жалуюсь. – Я жалуюсь. – Заткнись.       Данте тихо рассмеялся – устало, счастливо. Пик наконец отстранился, вышел, перекатился на бок и притянул красноволосого к себе – спиной к груди, утыкаясь носом в затылок. – Спать? – Спросил брюнет. – Сначала в душ. – Лень. – Пик. – Ладно. – Выдохнул он. – Пошли.       Они поднялись – оба мокрые, липкие, уставшие. Данте пошёл первым, даже не пытаясь прикрыться – какой смысл, после всего? Пик смотрел ему вслед, на татуировку на спине, на розы и шипы, которые плавно перетекали с лопаток на поясницу.       И улыбнулся. Один раз – коротко, уголком губ, так, что никто не увидел. Потом встал и пошёл следом.       Вода в душе была тёплой, почти горячей. Они мылись молча – Пик тер спину Данте мочалкой, а тот стоял, привалившись к нему плечом, и иногда мычал что-то одобрительное. Потом поменялись. Потом просто стояли под струёй, обнявшись, и вода стекала по их телам, смывая пот и смазку, оставляя только чистую, уставшую нежность.       В спальню вернулись уже затемно. Данте натянул сухую футболку – снова Пика, чёрную, огромную. Брюнет обошёлся одними штанами. Лёг, притянул красноволосого к себе, укутал одеялом. – Завтра выходной? – Спросил флорист, уже засыпая. – У меня клиент. – А у меня поставка. – Значит, после работы – домой. – Домой. – Вовторил Данте. – Хорошо.       Пик поцеловал его в макушку и закрыл глаза. Кондиционер всё так же шумел. За окном спал город. А в кровати, сплетённые в один тёплый клубок, лежали двое – сломленных, исцеляющихся, живых.       Но… Данте не спал. Он лежал с закрытыми глазами, слушая, как ровно дышит Пик, чувствуя, как тяжёлая рука лежит на его талии – даже во сне собственническая, будто боялась, что он исчезнет. Кондиционер мерно гудел, где-то за стеной капала вода – может, в ванной, может, на кухне. Обычные, домашние звуки, от которых внутри становилось тихо и спокойно.       Он открыл глаза. В спальне было темно, только узкая полоса лунного света пробивалась сквозь неплотно задёрнутую штору и ложилась на пол – бледная, почти прозрачная. Пик спал на спине, голова чуть набок, фиолетовые волосы разметались по подушке. Во сне он выглядел моложе – без привычной складки у губ, без напряжённых плеч. Почти что беззащитный.       Флорист смотрел на него и думал. Он вспомнил тот первый день – когда поворачивал вывеску с «закрыто» на «открыто» и вдруг замер, увидев в окне соседнего салона незнакомца с фиолетовыми волосами. Тогда он подумал: «Красивый». Потом – «опасный». Потом – «чужой».       А теперь этот человек спал рядом, и его дыхание было самым родным звуком на свете.       Данте перевёл взгляд на свою руку – ту, что лежала поверх одеяла. Татуировка. Розы с шипами, которые когда-то были вызовом, местью, попыткой сделать больно в ответ. А стали… чем-то другим. Напоминанием. Шрамом, который превратился в украшение.       Он провёл пальцами по предплечью – по лепесткам, по стеблям, по острым шипам, которые Пик прорисовывал с таким упорством, с такой болью, будто выводил на чужой коже свою собственную. И только сейчас, спустя столько месяцев, Данте вдруг подумал: а ведь это никогда не было просто татуировкой.       Он – флорист. Он всю жизнь работал с цветами, знал, как за ними ухаживать, как поливать, пересаживать, лечить от болезней. Он видел, как даже самый чахлый росток может вытянуться к солнцу, если дать ему время и тепло. И он видел, как красивые, сильные растения гибнут от одного неосторожного прикосновения.       Пик не был простым цветком. Пик был розой – той самой, с длинными, острыми шипами, которые впивались в каждого, кто пытался прикоснуться. Он колол больно, глубоко, оставляя шрамы. Он защищался так, как умел – потому что его научили, что мир – это боль, и единственный способ выжить – ранить первым.       А Данте… Данте просто не стал вырывать шипы. Он не пытался сломать их, не пытался отрезать, чтобы сделать розу безопасной. Он просто был рядом. Поливал, когда почва пересыхала. Обрезал увядшие листья – те, что тянули силы. Ставил горшок на солнце, даже когда роза сопротивлялась и норовила опрокинуться.       Он ждал. И роза – израненная, сломанная, почти мёртвая – начала цвести. Не сразу и не пышно. Первые бутоны были мелкими, бледными, почти незаметными, но они были. А потом появились новые. И ещё. И однажды утром Данте проснулся и понял: цветок жив. Не просто выжил – расцвёл. Красноглазый улыбнулся – едва заметно.       «Цветы под кожей».       Раньше он думал, что это только про татуировку. Про розы и шипы, которые навсегда въелись в его тело, как память о той ночи, о боли, о предательстве. Но сейчас, глядя на спящего рядом мужчину, он понял другое.       Цветы под кожей – это Пик. Это то, как он врос в него за полтора года – невидимыми корнями, тонкими, но крепкими. Это то, как его шипы когда-то ранили, а теперь… Теперь они стали частью Данте. И он не хотел их удалять. Потому что невозможно вырезать из себя того, кто стал твоим дыханием.       Он осторожно, чтобы не разбудить, придвинулся ближе и уткнулся носом в плечо Пика. Пахло мылом, сном и тем самым домашним, от чего внутри разливалось тепло. Закрыл глаза.       Пик во сне чуть пошевелился, притянул его крепче, бормотнул что-то невнятное – и снова затих. Данте выдохнул. Он не знал, что будет завтра, через месяц, через год. Знал только, что этот человек – его. Его цветок. Его шипы. Его боль. И его тихая, упрямая весна, которая наконец наступила.       За окном спал город. Кондиционер всё так же шумел. А в кровати, сплетённые в один тёплый клубок, лежали двое – сломленных, исцеляющихся, живых. Роза и флорист, который не вырывал шипы, а просто ждал – пока та не зацветёт снова.       Конец.