Цветы под кожей

      После задержания Себастьяна мир словно выдохнул.       Не сразу, конечно. Первые дни всё ещё были суетливыми – адвокаты, бумаги да бесконечные звонки. Пик мрачнел каждый раз, когда телефон в кармане начинал вибрировать, но всё равно брал трубку. Молча слушал, иногда задавал короткие вопросы. Данте же сидел рядом, держал его за руку и старался не мешать.       Денег на чёрный день у татуировщика хватало. Он откладывал их давно – на случай, если придётся резко сорваться с места, если кто-то из прошлого нагонит. Но теперь они ушли на адвоката. И… На штраф и восстановление того, что разбил Себастьян.       Ларёк Данте приводили в порядок вдвоём. Пик сам вызвался помочь. В выходной они вдвоём вставляли новое стекло, чинили дверь, красили стены поверх чёрных разводов. Красноглазый нервничал, переживал, что цветы завянут без него, но поставщики пошли навстречу – сдвинули график, придержали товар. Страховка покрыла часть убытков, и Данте выдохнул, когда увидел цифры на счету. – Могло быть и хуже. – Сказал он тогда, сидя на корточках посреди ещё не до конца убранного ларька. – Могло. – Согласился Пик, отряхивая руки от пыли.       Они помолчали. Потом Пик протянул ладонь, помогая Данте встать. – Пошли домой. Завтра доделаем.       Судебный процесс же занял месяц. Может, больше. Пик ходил на заседания в чёрных рубашках, сидел на скамье, смотрел прямо перед собой, отвечал на вопросы чётко и без лишних эмоций. Адвокат, которого они нашли по рекомендации, сделал свою работу хорошо – смягчил статью, настоял на состоянии аффекта, подкрепил это медицинскими документами о приёме лекарств.       Данте же давал показания последним. Говорил: про разбитый ларек, про испуг и про то, как Пик защищал его. Судья слушал, кивал, иногда что-то записывал.       Себастьян сидел в клетке. Его лицо за время следствия осунулось, мутный глаз смотрел куда-то в пустоту, второй – цепко следил за Пиком. Узнал-таки. Такое имя как у брюнета... Просто не встретить в повседневной жизни. Иногда тот ухмылялся – криво, зло, но его ухмылка уже не пугала.       Приговор огласили в пятницу, под конец заседания. Пожизненное. Без права на досрочное освобождение.       Судья перечислил статьи: проникновение, порча имущества, нападение, а также старые эпизоды, которые всплыли в ходе следствия. Нашлись и другие жертвы.       Пик слушал и чувствовал, как напряжение, скрутившее позвоночник ещё в тот вечер в ларьке, медленно начало отпускать, будто кто-то разжал пальцы, сжимавшие его горло все эти годы. Он сидел прямо, но краем глаза видел Данте. Тот сжимал его ладонь под скамьёй, и его пальцы были тёплыми.       Когда судья закончил, Пик медленно выдохнул. Плечи опустились. Наконец-то. – Всё. – Сказал Данте тихо, когда они вышли на улицу. – Всё кончилось.       Пик посмотрел на небо – то уже было летним. Смотрел на солнце, которое слепило глаза, и на облака, которые плыли куда-то вдаль, не спрашивая разрешения. – Да. – Ответил он. – Кончилось.       Они не стали праздновать. Просто вернулись домой, заказали пиццу и съели её молча, сидя на диване под торшером. Монстера выпустила ещё один лист – маленький, но уже ярко-зелёный.       Данте сидел, поджав ноги, и смотрел на Пика. Тот выглядел... другим. Не сломленным, нет. Просто спокойным. Впервые за долгое время – по-настоящему спокойным. – Ты как? – Спросил красноглазый. – Нормально. – Пик откинулся на спинку дивана, прикрыл глаза. – Устал только. – Пойдём спать? – Мгм.       В спальне было прохладно, окно открыто – летний ветер колыхал занавески. Пик лёг на спину, уставился в потолок. Данте придвинулся ближе, положил голову ему на плечо и обнял за талию. – Ты молодец. – Сказал тихо. – Что не сломался.       Пик молчал несколько секунд. Потом его рука легла на затылок флориста, пальцы запутались в красных волосах. – Это ты меня не добил. – ответил он. – Хотя мог.       Данте промолчал. Только прижался ближе, чувствуя, как бьётся чужое сердце. И своё – в унисон ему.       За окном шумел город, где-то лаяла собака, ехали машины. А здесь, в этой маленькой тёплой квартире, два сломленных человека учились жить дальше как нормальные люди.       После суда жизнь потекла ровно.        …Относительно.       Однажды, спустя пару месяцев, флорист заметил, что Пик проснулся раньше обычного, сел на краю кровати и замер, глядя в стену. Не пил кофе, не листал телефон, не потянулся к Данте, как делал в последнее время. Просто сидел, широко расставив локти на коленях, и смотрел в одну точку. – Пик? – Красноглазый приподнялся на локте, сонно щурясь. – Всё нормально. – Ответил брюнет голосом, в котором не было ничего нормального. – Вставай. А не то опоздаешь.       Данте тогда не стал спрашивать сразу. Он знал этот взгляд – отстранённый, почти стеклянный. Такое случалось, но обычно Пик отходил быстрее, особенно если он обнимал его или просто клал ладонь на затылок. Сегодня не помогало ничего.       Весь день красноглазый работал на автомате. Может, только ждал привычного уведомления. Но Пик не писал и не звонил. В «Pain & Glory» горел свет, иногда Данте видел тени за стеклом – клиенты входили и выходили, значит, брюнет работал. Ну или делал вид.       К вечеру, когда колокольчик над дверью звякнул в последний раз, флорист всё же не выдержал. Быстро закрыл ларек, накинул куртку и прошёл двадцать шагов до соседнего салона.       Внутри салона горел только один светильник – над рабочим столом. Пик сидел на стуле, ссутулившись, и смотрел на свои руки. На столике рядом стояла машинка и пузырёк с таблетками. Оранжевая крышка была отвинчена.       Данте шагнул ближе, и только тогда заметил, что брюнет мелко дрожит. Явно не от холода. – Пик.       Тот поднял голову. Глаза были красными, а под ними залегли тени, будто он не спал не один день, а целую неделю. Неужели Данте профукал этот момент, не заметив раньше? – Не надо. – Голос сорвался на хрип. – Уйди. Пожалуйста.       «Пожалуйста» – это то слово, которое Пик почти никогда не использовал. И именно оно как раз заставило Данте не уйти, а сесть на корточки перед ним и взять его холодные руки в свои. – Что случилось?       Пик молчал долго. Потом выдохнул – судорожно, будто воздух царапал горло. – Двадцать третье октября. Одиннадцать лет назад… – Но он не договорил.       Флорист понял. Тот самый день, когда Пик окончательно сломался и пошёл по самой кривой из имеющихся дорожек. – Таблетки не помогают. – Тихо сказал Пик, глядя куда-то сквозь Данте. – Сегодня они вообще не работают. Как будто… как будто я снова там. Слышу их голоса. Чувствую запах.       Он замолчал и сжал челюсть. – Я не хочу, чтобы ты видел меня таким.       Данте не ответил. Просто встал, потянул Пика за руку – тот поднялся тяжело, будто каждая мышца сопротивлялась. Красноглазый обнял его за талию, прижался щекой к груди, чувствуя, как бьётся чужое сердце – слишком быстро, слишком неровно. – Пойдём домой. – Не могу вести мотоцикл. – Тогда такси. Ты и так еле стоишь для прогулок пешком.       Пик не спорил. Позволил увести себя из салона, позволил закрыть дверь на ключ, позволил взять себя за руку – холодную, крупную, но вдруг ставшую какой-то детской в его ладони       Дорога заняла минут пятнадцать. Как и обычно. Дома Данте помог тому раздеться, усадил на диван и накрыл пледом. Пик смотрел в одну точку, словно вновь ушёл в себя.       Флорист сел рядом, обнял его за плечи и начал гладить по спине – медленно, кругами, как когда-то Пик гладил его в ту ночь, когда Данте сам едва не рассыпался на куски. Только теперь роли поменялись. – Ты здесь. – Тихо сказал Данте. – Не там. Здесь. Со мной.       Пик не ответил, но через несколько минут его дыхание стало глубже, а дрожь – мельче. Он уткнулся лицом в плечо флориста и замер.       Данте сидел так до полуночи, пока брюнет наконец не провалился в тяжёлый, беспокойный сон. Тогда он осторожно уложил его на подушки, лёг рядом и продолжил гладить – по волосам, по щеке, по напряжённой шее. Пока рука не замерла сама, а веки не сомкнулись.       Он проснулся от того, что Пик сжимал его пальцы во сне – слишком крепко, до боли, будто боялся, что Данте исчезнет.       Красноглазый не убрал руку. Только придвинулся ближе и прошептал в темноту: – Я здесь. Никуда не уйду.       Утром Пик проснулся другим. Он долго смотрел в потолок, потом перевёл взгляд на Данте, который варил кофе на кухне в его чёрной футболке. – Прости. – Сказал он, когда красноглазый вернулся в спальню с двумя кружками. Голос был хриплым, но твёрдым. – За что? – Данте поставил кружки на тумбочку и сел на край кровати. – За вчера. За то, что… – Пик замолчал, подбирая слова. – За то, что ты опять меня вытаскивал. – Ты бы сделал то же самое. – Пожал плечами флорист.       Пик не ответил. Только взял кружку, отпил горький кофе и посмотрел на Данте долгим, тяжёлым взглядом, в котором смешались усталость, стыд и что-то ещё – тёплое, почти нежное, что он всё ещё не умел называть своими именами. – Сегодня полегче. – Наконец сказал он. – Таблетки работают. – Это хорошо. – Данте улыбнулся уголком губ. – Но если нет – ты знаешь, где меня найти. Двадцать шагов.       Пик фыркнул – первый раз за два дня – и покачал головой. – Двадцать шагов. – Повторил он, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на нормальность. …       Март наступил неожиданно – с мокрым снегом по утрам и запахом земли, которая потихоньку начала оттаивать. Данте сидел за прилавком в своём ларьке, перебирал новые поставки – тюльпаны, нарциссы, первые ирисы. За окном моросил мелкий дождь, но внутри было тепло и пахло свежей зеленью.       Он уже почти забыл о том, что год назад в это самое время только начинал работать здесь, только увидел в окне салона фиолетовые волосы и почувствовал, как что-то ёкнуло в груди. Тогда он ещё не знал, чем обернётся эта встреча.       Иногда он задавался вопросом: «Если б я вернулся на год назад, смог бы довериться вновь?». Он никогда не отвечал на этот вопрос даже про себя. Сложный вопрос. С одной стороны, сейчас он не одинок. С другой… Произошло, что произошло. Он забил, но не забыл.       Телефон на прилавке вдруг тихо завибрировал. Данте взглянул на экран – рабочий номер. Пик. Он открыл сообщение и замер.       Фото. Букет – тот самый. Специфичный, почти нелепый, который брюнет заказывал каждый год на день рождения матери. Данте узнал его сразу – по сочетанию цветов, по тому, как были подобраны оттенки. А под фото – короткое сообщение: «Сколько с меня?»       Данте смотрел на экран несколько секунд. Потом пальцы сами забегали по клавиатуре: «Бесплатно».       Ответ пришёл почти сразу: «Не надо. Я заплачу».       Красноглазый усмехнулся, представив, как Пик сейчас хмурится, читая его сообщение. Набрал: «Я сказал – бесплатно. Считай это подарком. Или платой за те стеллажи, которые ты мне сделал прошлым летом. Не спорь давай».       Долгое молчание последовало за этим сообщением. Данте уже подумал, что брюнет обиделся или просто занят с клиентом. Но через минуту пришло: «Ладно. Но в следующий раз – заплачу». «В следующий раз посмотрим» – Ответил флорист и убрал телефон в карман, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое, несмотря на серое небо за окном. …       Через пару дней, ближе к вечеру, когда последний покупатель ушёл с букетом тюльпанов, флорист доделывал тот самый заказ. Поправлял ленту, подрезал стебли, чтобы стояли ровнее, – работал медленно, почти медитативно, не замечая, как за окном темнеет.       Колокольчик над дверью звякнул. Он поднял голову – на пороге стояло знакомое лицо. В чёрной куртке, расстёгнутой нараспашку, с каплями дождя на фиолетовых волосах. Тот, видимо, любит играться с весной в «заболею – не заболею».       Тату-мастер не сказал ни слова. Просто вошёл, остановился у прилавка и посмотрел на букет. Его взгляд был спокойным – не тем стеклянным, что бывает в плохие дни, а каким-то… ровным. Тёплым даже. – Готово? – Спросил он.       Данте кивнул, протягивая букет через прилавок. – Мгм… Только ленту завяжу. Сейчас.       Он наклонился, аккуратно закрепляя крафтовую бумагу, и не заметил, как Пик обошёл прилавок и встал рядом – слишком близко, почти вплотную. Только почувствовал тепло его тела, когда брюнет положил тяжёлую ладонь ему на поясницу. Данте замер, но не отстранился. – Спасибо. – Тихо сказал Пик.       Флорист медленно выпрямился, повернул голову. Их лица разделяли несколько сантиметров. – Пожалуйста. – Ответил он так же тихо. Но потом развернулся, взялся за замок на куртке Пика и резко потянул вверх, чтобы тот не разгуливал в таком виде. – Холодно ведь ещё. У меня сейчас и так заказов полно, я не смогу уйти в отпуск, чтобы тебя дома лечить. – Проворчал Данте, одёргивая куртку на брюнете.       Пик фыркнул. – Не сопливи. – Буркнул он, пряча подбородок за воротник. – И вообще, это ты вечно мёрзнешь, а я…       Он замолчал на полуслове, словно только сейчас вспомнил кое-что. Пальцы, которые только что лежали на пояснице флориста, вдруг скользнули ниже, нашли ладонь Данте и сжали.       Красноглазый удивлённо моргнул, поднял взгляд. Пик смотрел куда-то в сторону – на стеллажи с цветами, на вывеску за окном, на что угодно, только не на него. Но руку не отпускал. – Пик? – Поехали со мной. – Голос был тихим, непривычно сбивчивым. – Я хочу… – Он запнулся, сжал челюсть, будто слова приходилось вытаскивать клещами. – Чтобы ты с ней познакомился. С мамой.       Данте замер. Они не говорили о ней. Вообще почти не говорили – только тот самый букет раз в году, короткая фраза «день рождения», и тишина. Флорист знал, что Пик ездит на кладбище один. Никогда не предлагал составить компанию – не потому что не хотел, а потому что чувствовал: туда не приглашают. Это было очень личное.       А теперь… Красноглазый смотрел на их переплетённые пальцы – свои тонкие, бледные, и тяжёлую, усеянную татуировками ладонь Пика. Та сжимала его руку так, будто боялась, что он выдернется. – Ты серьёзно? – Тихо спросил Данте. – Никогда не был серьёзнее. – Пик наконец повернул голову. В его глазах было что-то незащищённое.       Данте медленно кивнул. Горло сжалось, но он заставил себя улыбнуться уголком губ. – Хорошо. Поехали.       Пик выдохнул – с облегчением, которого не показывал, но которое Данте почувствовал по тому, как ослабла хватка на пальцах. – Собирайся. Завтра рано вставать. – Завтра? – Красноглазый моргнул. – Ты разве не сказал «сейчас»? – Я сказал «поехали со мной». – Пик вдруг пришёл в себя и даже дал лёгкий щелбан по носу Данте. – Не уточнял, когда. Завтра. Утром. Такси закажу на шесть. Заработался ты со своими цветами уже. – На шесть утра? – Данте скривился от щелбана, но спорить не стал. – Ладно. Но кофе будешь пить молча, пока я не проснусь.       Пик хмыкнул, наклонился и быстро чмокнул его в макушку – так, будто это было самое обычное дело в мире. – Договорились. …       Утро встретило серым небом и мелкой моросью, которая к шести так и не прекратилась. Данте сидел на пассажирском сиденье такси, прижимая к груди небольшой рюкзак – взял воду, печенье, влажные салфетки. Пик рядом молчал, смотрел в окно на убегающие назад фонари.       Они держались за руки. Всю дорогу. Красноглазый не отпускал – чувствовал, как пальцы брюнета то сжимаются, то расслабляются, будто тот репетировал что-то про себя. – Далеко ещё? – Тихо спросил Данте. – Минут двадцать. – Пик не обернулся. – Успеешь вздремнуть. – Не хочу спать.       И правда не хотелось. Внутри было странное, щемящее спокойствие – как перед чем-то важным, но не страшным. Он покосился на профиль Пика: скулы, нос с горбинкой, фиолетовые пряди, прилипшие к виску от утренней влажности. Сильный. И в то же время хрупкий.       Такси остановилось у ворот кладбища. Пик расплатился, вышел первым – и потянулся к багажнику, откуда достал рюкзак. Тяжёлый. Данте услышал, как звякнул металл. – Инструменты? – Удивился флорист. – Ты когда успел их туда убрать? – Там никого не было, чтобы ухаживать. – Коротко ответил брюнет, закидывая рюкзак на плечо. – Заросло всё. Надо почистить. И… Успел, когда ты клевал носом.       Они пошли по мокрой гравийной дорожке. Пик шагал быстро, уверенно – знал путь. Данте едва поспевал, но не жаловался. Ветер трепал волосы, дождь моросил в лицо, но внутри было тихо       Плита оказалась в дальнем конце, у старого дуба. Серая, мраморная, с выцветшей фотографией под стеклом. Женщина лет тридцати – неяркая, с добрыми, уставшими глазами и светлыми волосами, собранными в пучок. Та самая, с медальона.       Пик опустился на колени, открыл рюкзак. Достал щётку, скребок, тряпки, чистящее средство. Молча принялся оттирать налёт с камня.       Данте постоял секунду, глядя, как вода стекает по его пальцам, смешиваясь с грязью. Потом опустился рядом, молча взял вторую тряпку. – Не надо. – Сказал Пик, не глядя. – Надо. – Ответил флорист. И начал вытирать.       Работали они в тишине – только скрежет щётки, плеск воды из бутылки, тяжёлое дыхание. Данте не спрашивал, куда что, просто смотрел, как брюнет водит щёткой по краям, счищая мох, и повторял за ним. Пальцы покраснели от холодной воды, но он не останавливался.       Когда плита засверкала чистотой – насколько могла после многих лет запустения – Пик откинулся назад, сел на корточки. Взгляд уставился на фотографию. Спина была прямой, но плечи опущены. – Мам. – Начал он тихо, и голос сорвался на первой же ноте. Он прокашлялся, сжал в руке мокрую тряпку. – Привет. Я… давно не был. Прости. Данте замер рядом, не двигаясь. Даже дышать старался тише. – У меня тут… – Пик замолчал. Потом выдохнул – судорожно, будто воздух царапал горло. – Кое-что произошло. Тот, кто… – Он сглотнул. – Его посадили. Навсегда.       Пауза. – И я… я хочу тебя кое с кем познакомить.       Он повернул голову к Данте. Лицо его пылало – красными пятнами по скулам, по шее, даже уши горели. Стыд. Такой явный, такой непривычный на этом всегда уверенном лице. – Данте. – Голос стал совсем тихим, почти шёпотом. – Подойди.       Красноглазый послушно придвинулся ближе, присел рядом. Пик взял его руку и сжал. Пальцы дрожали. – Мы… – Начал брюнет и запнулся. Сглотнул. – Познакомились не так, как… как я хотел бы. Совсем не так. Мне стыдно. Перед ним. И перед тобой.       Он говорил с трудом, через силу. Глаза блестели, но слёз не было. Только жар, который чувствовался даже на расстоянии. – Я сделал больно. – Продолжил Пик, глядя куда-то в землю. – Очень больно. А он… он не ушёл. Не сломался. И теперь… – Он замолчал, не в силах закончить.       Данте почувствовал, как сердце сжалось. Он медленно повернулся к плите, к той женщине на фотографии – молодой, неяркой, с уставшими глазами. И сказал – твёрдо, спокойно, чтобы слышали оба: – Здравствуйте. Меня зовут Данте. Мы с Пиком… друг для друга стали теми, кто есть. Не идеальными, не правильными. Но… Друг у друга. И я никуда не уйду. Даже если он опять начнёт отталкивать.       Он сжал пальцы Пика крепче. Так, чтобы тот почувствовал каждую фалангу. – Обещаю.       Пик не поднял головы. Только выдохнул – длинно, шумно, будто кто-то сжатый пружину наконец отпустил. – Слышишь, мам? – Голос его дрогнул, но стал чуть твёрже. – Он… хороший. Очень. И я… я постараюсь не облажаться. Хотя бы в этом.       Тишина повисла над кладбищем – только дождь шелестел по листьям дуба, да где-то вдалеке каркнула ворона. Данте не отпускал его руку. Пик не пытался вырваться.       Так они сидели рядом – два сломленных человека, у плиты женщины, которая когда-то просила сына быть сильным и добрым. И, может быть, сейчас, спустя столько лет, её просьба наконец начала сбываться.       Не сразу. Не идеально. Но – начала. – Пойдём. – Пик поднялся первым, не отпуская ладонь Данте. Колени хрустнули – долго сидел на корточках. – Холодно.       Флорист кивнул, позволил помочь себе встать. Ноги затекли, джинсы промокли от влажной земли. Он оглянулся на плиту – чистую, почти новую в сером утреннем свете. Женщина на фотографии всё так же смотрела своими усталыми, добрыми глазами. – До свидания. – Тихо сказал Данте. Не знал зачем – просто вырвалось.       Пик ничего не ответил. Только сжал его пальцы крепче и потянул за собой по мокрой дорожке.       Они шли молча. Гравий хрустел под подошвами, где-то в ветках дуба возилась птица. Ворота кладбища показались быстро. Пик толкнул створку, пропуская Данте вперёд, и только тогда спросил: – Который час? – Половина девятого. – Красноглазый достал телефон, щурясь от влажного ветра. – Я к десяти успеваю. – Успеваешь. – Пик кивнул, задержался на секунду, глядя на дорогу, ведущую в город. Потом перевёл взгляд на Данте и добавил тише: – Ты здесь раньше был? – Нет. – Флорист оглянулся. За кладбищенской оградой начинался незнакомый город – серые пятиэтажки, голые деревья, мокрый асфальт. – А что это за место вообще? – Город, где я вырос. – Пик сунул руки в карманы куртки. Плечи его чуть поднялись, будто он пытался сжаться, стать меньше. – Мать здесь похоронили. Здесь я и… – Он запнулся. – В общем, здесь всё. И одновременно ничего.       Данте посмотрел на него внимательнее. Напряжённая шея, сжатые челюсти, взгляд, который бегает по сторонам, ни на чём не задерживаясь. – Тебе тяжело здесь? – Тихо спросил флорист.       Пик усмехнулся. – Самое приятное место в этом городе – кладбище. Потому что здесь я хотя бы не шлялся с той шайкой. – Он замолчал, сглотнул. – А везде остальное… везде были они. Каждый переулок, каждая скамейка, каждый чёртов подъезд. Я пытался не возвращаться сюда. Разве что, на день рождения матери. – Он устало выдохнул. – Но и сейчас тоже тяжело. Как будто они всё ещё здесь. Смотрят.       Данте не нашёлся, что ответить. Просто шагнул ближе, коснулся плечом плеча. Этого оказалось достаточно – Пик чуть расслабился, но не сразу. – Пойдём. – Сказал брюнет. – Тут недалеко одно место. Я там… прятался. Когда сил не было.       Он взял Данте за руку – не спрашивая, просто потянул за собой. Они свернули с главной дороги в переулок, потом в другой, обогнули серую панельную пятиэтажку и вышли к пустырю. Слякоть чавкала под ногами, ветер гнал по земле прошлогодние листья. – Ты уверен, что тут что-то есть? – Красноглазый огляделся. Вокруг – только гаражи, кривые тополя да обрывки забора. – Угу.       Пик не объяснял. Вёл уверенно, хотя по сторонам не смотрел, будто шёл на автомате, по старой, въевшейся в память тропе. Они обогнули ржавый гараж, перелезли через поваленное дерево, и перед ними открылось странное место. Старая оранжерея.       Стеклянные стены почти все выбиты, рамы покосились, крыша местами провалилась. Внутри – грязный пол, битое стекло, сорняки, которые давно засохли и торчали коричневыми скелетами. Но кое-где ещё уцелели стёкла, и сквозь них пробивался мутный утренний свет. – Здесь когда-то цветы растили. – Пик остановился у входа, не решаясь заходить. – Для города. Потом забросили. Я в детстве лазил сюда, когда хотел побыть один. Никто не знал.       Данте шагнул внутрь первым. Стёкла хрустели под ногами, пахло сыростью, гнилью и чем-то ещё – далёким, почти забытым. Землёй, наверное. Он обернулся. – Ты приходил сюда после… ну, после того?       Пик кивнул. Вошёл следом, остановился рядом, оглядывая пустоту. – Да. Сидел в углу, смотрел на разбитые горшки. Думал, что я такой же. – Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. – Пустой, сломанный и никому не нужный.       Флорист промолчал. Просто подошёл к стене, где уцелела деревянная скамья – старая, рассохшаяся, но ещё державшаяся на двух ножках. Сел. Похлопал по доскам рядом. – Иди сюда.       Пик помедлил секунду, потом опустился рядом. Сквозь разбитую крышу было видно серое небо и голые ветки тополя. – Здесь… тихо. – Сказал Данте. – Даже красиво. По-своему. – Ты первый, кого я сюда привёл. – Голос Пика был ровным, почти без эмоций. – Даже Вару не знает.       Красноглазый повернул голову, посмотрел на его профиль – напряжённый, но уже не такой каменный, как у ворот кладбища. – Спасибо. – Тихо сказал он. – Что поделился.       Пик не ответил. Только опустил руку, нашёл пальцы Данте и сжал. Они сидели так несколько минут – в заброшенной оранжерее, среди битого стекла и мёртвых сорняков, под мартовским небом, которое никак не хотело становиться весенним. Потом Пик всё же встал. – Поехали. А то опоздаешь к своим цветам.       Данте кивнул, позволил помочь себе подняться. На выходе он обернулся на серые стены и на тёмный угол, где Пик, наверное, сворачивался клубком, когда мир становился слишком больным. – Ещё вернёмся сюда? – Спросил он.       Брюнет посмотрел на него долгим взглядом. – Если хочешь. – Хочу.       Такси ждало у ворот кладбища – Пик вызвал его, пока шли обратно. В машине снова держались за руки. Данте смотрел в окно на серый, чужой город, который когда-то сломал человека, сидящего рядом. И думал о том, как странно устроена жизнь – чтобы исцелиться, иногда нужно вернуться в самое больное место. И чтобы не одному.       Они доехали быстро. У цветочного ларька часы показывали без пяти десять. Данте вылез из такси, Пик – следом, расплатился, не глядя на сдачу. – Успеваешь. – Сказал брюнет, глядя, как красноглазый открывает дверь. – Успеваю. – Кивнул Данте. Повернулся, замер на секунду. – Ты… зайдёшь?       Пик покачал головой. – Мне в салон. Клиент через час. – Он помолчал, потом шагнул ближе, притянул Данте за ворот куртки и быстро поцеловал – в уголок губ, почти по-дружески, но слишком долго для простого «до свидания». – Спасибо, что поехал.       Красноглазый мягко улыбнулся. – Всегда.       Пик отпустил его, развернулся и пошёл к своему салону – двадцать шагов, как всегда. Данте смотрел ему вслед, пока широкая спина не скрылась за дверью с вывеской «Pain & Glory». Потом выдохнул, повернул ключ в замке и вошёл внутрь.       В ларьке пахло свежей зеленью и влажной землёй. На стеллажах ждали своего часа тюльпаны, нарциссы, первые ирисы. 8 марта – самый занятой день в году.       Данте снял куртку, надел фартук и проверил кассу. Взял пульверизатор, прошёлся по цветам, увлажняя лепестки. Взгляд упал на телефон – на экране застыло то самое сообщение: «Сколько с меня?» и его ответ: «Бесплатно».       Он улыбнулся чему-то своему, убрал телефон в карман и повернул вывеску с «закрыто» на «открыто».       За окном моросил дождь. Апрель ещё не наступил, но где-то внутри уже таяло.