Жизнь в посмертии

Тёмное маленькое тельце паука с тонкими лапками устраивается на сплетённой в углу полупрозрачной паутине: нити лениво покачиваются, свисают вниз, напоминая развивающуюся на ветру тюль. Стоит подняться с постели и убрать, навести порядок в забытой Богом квартире, наполненной пылью, мусорными мешками и удушающей пустотой, но заставить собственное тело, кожаный мешок из костей, крови и совсем немного мышц, сползти с кровати — сущая пытка. Сил нет абсолютно никаких. Дазай разглядывает покрытый мелкими трещинами потолок и пересчитывает их, кажется, в тысячный раз, запоминая расположение каждой неровности. Сухие губы периодически размыкаются, язык проходится по ним, желая возобновить влажность, но во рту, кажется, совсем не осталось слюны. Неудивительно, учитывая, что Дазай не пьёт уже некоторое время; удивительно то, что он и не помнил, когда наливал себе стакан воды, при этом жажду не испытывая. Дазай переводит безразличный взгляд на мутное стекло окна, смотрит несколько долгих секунд, изучая проплывающие тёмные тучи, которые, похоже, знаменуют приближение дождя, и всё же поднимается с кровати. Старенький матрас не прогибается, мебель не скрипит. В обычное время с его наблюдательностью Дазай бы непременно задавался определёнными вопросами: почему жажда не мучает, голод не истязает, грязь не липнет к немытым волосам, половицы не скрипят под шагами. Однако, на данный момент он окончательно утратил любой интерес к миру вокруг, ко всему происходящему. Ничто не может взволновать несчастную душу, а проблемы с питанием, сном и гигиеной для него не редкость. Дазай мысленно вопрошал, где его мать, обычно несменно сидящая за столом с бутылкой или занимающаяся бурным физическим взаимодействием с незнакомым мужчиной на этой самой кровати, и не прикладывал ни малейших усилий, чтобы попробовать отыскать. Ему всё равно. Верёвка, грубая, шероховатая, поразительно расслабленная, с неровным, будто оторванным концом, покачивается на шее и, пожалуй, это единственное, что Дазая ещё по-настоящему приводит в ступор. Последнее время своей жизни он, по каким-то причинам, не помнит, и тем не менее, сомнений не остаётся. Дазай пытался повеситься. И, судя по тому, что туша всё ещё болтается в квартире, ничего снова не вышло как следует. Осаму порывался стянуть верёвку с шеи, довольно вяло и нехотя, словно та успела прирасти к нему, стать частью нерадивого непутёвого тела, из-за чего ему становилось тяжело представить себя без неожиданно появившегося груза. Руки в такие моменты ощущались безумно тяжёлыми, чужими, будто не его вовсе, и Дазай оставил бессмысленную затею, периодически только играясь кончиками пальцев с рваным концом. Знакомый подъезд за пределами квартиры отзывается исписанными граффити стенами, уродскими, похабными, бездарными; слезшей краской и едва уловимой вонью. Дазай впервые вылезает из своего своеобразного убежища за... Какое-то время? Неделю? Две? Месяц? Он понятия не имеет, ибо уже давно не следит за течением времени. Из соседней двери выходит соседка в растянутой майке с большим засохшим пятном на груди и коротких синих шортах, шаркая домашними тапочками. Её силуэт выглядит странно замыленным, не очень чётким, из-за чего Дазай даже трёт глаза, но ничего не меняется. Здоровается и не узнаёт собственный голос, хриплый и низкий. Соседка никак на него не реагирует. Тогда Дазай повторяет, стараясь звучать громче, и встречает ровно такую же реакцию — машет рукой, не придавая тому значения, спускаясь на первый этаж. Лифтом пользоваться не хочется, ведь, несмотря на длительное пребывание в неподвижном положении, отсутствие нормального питания и отдыха, тело ощущается относительно лёгким. На улице сырость и слякоть, мелкие лужицы кое-где встречаются на земле, ветер разгоняет газеты, полупрозрачные пакеты и жухлые потемневшие листья. Значит, дождь всё же был и раньше. Дазай опускает взгляд, замечая, что идёт в белой рубашке и чёрных штанах из школьной формы. В такую погоду, в суровый сентябрь, должно быть холодно. Дазаю нормально. Он передвигает без энтузиазма ногами, безразлично рассматривая приевшуюся привычную улицу, снующих, всё таких же размытых и нечётких людей. Мимо проезжает машина, задевая лужу, и опрыскивает спину Дазая ледяными грязными каплями. Дазай не поворачивается и ничего не замечает, ведь не чувствует ни точечного холода, ни влажности на рубашке. Напротив, одежда осталась такой же сухой, словно ничего не произошло. Взгляд цепляется за потрёпанную старую закусочную, маленькую, на другой стороне дороги, достаточно далеко. Миссис Карен, пожилая пухлая владелица, сидит за пыльным панорамным стеклом с уродским красно-белым козырьком. Копна её кудрявых угольных волос с явно пробивающейся сединой связана в обыденный объёмный пучок. На дощечке перед входом приклеен распечатанный листок с изображением бургера и какими-то надписями алыми мелкими буквами: из них Дазай может разглядеть только огромные цифры «два плюс один» и символ доллара. Видимо, сообщение об акции, чрезмерно выгодном предложении, от которого невозможно отказаться. Впору бы поесть, пополнить запасы энергии, но у Дазая нет ни денег, ни желания. Он мимолётно пытается вспомнить, куда положил свой кошелёк со скудными пожитками, и так ничего на ум не приходит. Миссис Карен, тем не менее, всегда была улыбчива и добра к нему, порой угощала чем-то из закусочной совершенно бесплатно, трепала по каштановой кудрявой макушке и говорила, что у неё мог бы родиться такой замечательный вежливый сыночек, как он, если бы её супруг не скончался столь рано. С возрастом принимать от неё подачки отпала нужда — Дазай либо просто игнорировал приёмы пищи, либо расплачивался собранной мелочью, не желая пользоваться щедростью бедной вдовы, у коей дела с закусочной и без дополнительного нахлебника шли откровенно ужасно. Сегодня он держит путь не туда. Вскоре на горизонте возвышается здание школы. Кирпичное, такое же непрезентабельное, как и любое архитектурное изваяние этого небольшого американского городишки, окружённого буйством природы. Дазай не собирается идти на занятия, — вообще-то, ему уже восемнадцать, и школу он закончил этой весной — просто бесцельно бродит и изучает новых набранных учеников в начавшемся учебном году. Ему бы за своё будущее переживать, планы строить, работать полноценно или выбирать университет, да безразлично всё донельзя. Дазай рассматривает бегущих на уроки школьников, остановившись неподалёку от дряхлого заржавевшего автомобиля, покинутого, никому не нужного. Некоторые детали местные своровали давно, разобрали на металлолом, и, Бог знает, почему эту ржавую машину отсюда не убрали до сих пор. Мимо проходит брюнетка на тонкой шпильке и брезгливо морщится, когда наступает светлой туфлёй в мутную грязную лужицу — не лучший выбор обуви для сырой осени. Вот парни с рюкзаками на плечах громко хохочут едва ли не на весь школьный двор, что-то весело обсуждая; вот две, видимо, подруги идут под ручку; вот учитель в неестественно облегающем бархатном пиджаке ступает подальше, судорожно вытаскивая пачку сигарет. А рабочий день ведь ещё даже не начался толком. Дазай наблюдает за жизнью, кипящей вокруг, и никто не обращает на него никакого внимания. С одной стороны, Дазаю всегда хотелось оставаться за гранью, не привлекать лишнего внимания, не взаимодействовать с людьми, не объясняться с ними. Он свято верил и убеждал себя, что социум, на деле бесполезный и выкачивающий последние остатки сил, ему омерзителен. В обществе не умеют слушать и слышать, — и это не одно и то же — Дазай в том убедился непозволительно рано, и посему посещал временами церквушку около дома, обращаясь к Богу. Бог никогда не говорит, зато всегда слушает. Он знает, что нельзя так говорить о людях, Бог бы того не одобрил, но Дазай смирился, что является ошибкой Его, аномалией, выходящей за грани позволеного. В любом случае, Дазай и так мало чем отличался от невидимки и должен радоваться, что люди перестали его замечать вовсе. Однако же, с другой стороны, ощущается в этом нечто неправильное, не природное. Так не должно быть, Дазай чувствует всем нутром. И тут Дазай натыкается на него. Голубые глаза, подозрительно прищуренные, тусклые и выцветшие, точно на асфальт пролили сильно разведённую гуашь, внимательно сканируют Дазая всего, обрамлённые тёмно-рыжими ресницами. Под ними на коже красуются едва заметные веснушки, брови сведены к переносице — незнакомец хмурится, перекатывая зубами зубочистку во рту, и его медные вьющиеся волосы спадают на плечи и лицо. И, что самое удивительное, парень выглядит вполне чётко. В некоторой степени блекло, будто цвета потеряли изначальный яркий оттенок, но вполне ясно и чётко, не так пыльно-размыто, как остальные. Дазай опускает взгляд, с ужасающим спокойствием отмечая, что у незнакомца из живота, ближе к боку, торчит рукоять кинжала. Запёкшейся кровью покрыто выглядывающее лезвие, майка вокруг пропиталась бурыми пятнами. У этого человека рана, потенциально смертельная, и тот стоит абсолютно ровно, уверенно, словно и не замечая ножа в своей плоти. Дазай не успевает подумать, как срывается с места, ощущая вспыхнувшее желание приблизиться, обменяться хотя бы парой слов, спросить, что, в конце концов, здесь происходит, почему никто не реагирует на них. Дазай успевает сделать всего несколько быстрых шагов, пока рыжий юнец не растворяется в толпе, мазнув по нему напоследок предостерегающим недоверчивым взглядом.