Жизнь в посмертии

Дазай обескуражен. Стоит признать, подобное состояние сущая редкость. Он приходит к школе, стараясь выцепить рыжеволосого незнакомца, и всё без толку. Тот уходит, разворачивается, игнорирует, будто стремится слиться с толпой, стать таким же безразличным и отстранённым, как остальные. Может, намеревается заставить Дазая поверить в то, что незнакомец ничем не отличается и внимательный взгляд голубых его глаз — воображение воспалённого мозга. Но Дазай ещё не настолько глуп и не настолько сумасшедший, — во всяком случае, хочется в это верить — потому он беспрестанно надоедает практически чужому человеку. На каком-то подсознательном уровне Дазай понимает, что тот может знать что-нибудь о состоянии, в котором, очевидно, оба оказались, а это на данный момент единственное, что мало-мальски интересует, вызывает любопытство, не кажется таким мутным, серым и скучным, как всё вокруг. К тому же... Дазая тянет к нему по неведомым причинам. Тянет, словно всем существом. Дазай не знает, сколько дней вот так бегает за ним и пробует вывести на разговор, ибо уже давно потерял счёт времени. В его жизни будто появилась лишь одна цель: познакомиться, наконец, поближе с любопытным рыжим парнишкой. Удивительным образом полностью испарились любые мысли о пропавшей матери, так и не объявившейся на пороге их квартиры. Учитывая её проблемы с алкоголем, она вполне могла перепить, встрять в потасовку, попасть в больницу или того хуже — умереть, уткнувшись лицом в мусорный пакет, валяющийся в переулке рядом с баком. Каждый нормальный ребёнок, даже если у них с матерью не самые лучшие отношения, в любом случае побеспокоится о ней, однако Дазай, к сожалению или к счастью, не считает себя и вполовину дотягивающим до звания «нормальный». — Ты скажешь хоть, как тебя зовут? Я ведь уже давно представился, — протягивает Дазай скучающим тоном, бесцельно разглядывая здания и вывески магазинов. Рыжий парень раздражённо дёргает плечами, ускоряя шаг в попытках оторваться. Разумеется, Дазай увязался за ним, как только выцепил взглядом. Разумеется, Дазай испытывает смутное предчувствие угрозы, исходящее от почти что незнакомца с торчащим из живота ножом. Чисто теоретически, он бы мог резко вытащить его за тёмную рукоять и направить на нарушителя спокойствия. Дазай ничуть этого не боится, но было бы по меньшей мере неприятно. Дазай отслеживает, как у бедного сдают нервы, и хрустальная чаша терпения покрывается трещинами с утекающей водой, чей наплыв способен спровоцировать цунами. Он даже обрадуется, если получит по лицу, ведь это означает, что хоть какая-то реакция вызвана. — Погоди, я же не успеваю, — вяло протестует Дазай и тянется кончиками пальцев к чужому рукаву кожанки, накинутой на майку, за что молниеносно получает локтем под рёбра. Почвой для неподдельного изумления становится даже не адская боль, в мгновение вспыхнувшая от резкого удара с явным использованием силы на полную, а её отсутствие. Дазай замирает на несколько секунд больше рефлекторно, ничего не чувствуя, потому быстро приходит в норму и бежит дальше. Рыжий косится на него злостно, как на ужасно противное, без конца жужжащее, насекомое, и вновь закуривает сигарету, будто собственные лёгкие для него сплошная шутка. Ядовитый мутный дым тонкой струёй поднимается в серое небо, покрытое тучами, тлеющий уголёк на конце сигареты посыпает пеплом асфальт. — Не делай вид, что меня не существует. Я же знаю, что ты меня видишь. Ну же, скажи мне своё имя. Дазай тяжело вздыхает, пристраиваясь обратно рядом с ним. Одностороннее общение значительно выматывает, к тому же, когда Дазай годы назад бросил попытки влиться в общество, завязать какие-либо связи и поддерживать диалоги, однако всяко лучше, чем бродить, как неприкаянный, в поисках крупицы здравого смысла в происходящем. Где-то неподалёку раздаётся беззаботный детский смех, и Дазай поворачивает голову, замечая на улице через дорогу роскошную темнокожую женщину, идущую со своей, предположительно, дочерью за руку. В маленьких пальчиках девочки блестит пёстрый синий леденец, красящий язык и зубы, из-за чего та задорно хихикает и улыбается во весь рот. Дазай видит их такими же нечёткими, как и всех вокруг, и тем не менее старается вглядеться как можно лучше. У него никогда с мамой не было семейных тёплых прогулок, сладких леденцов и лучезарных улыбок, но Дазай непроизвольно задумывается, куда же она всё-таки пропала. Может, бросила его, пока он мучился тщетными попытками окунуться в долгосрочный крепкий сон, не рваный и беспокойный. Дазай, честно, даже не удивится, если так и есть. Осаму прячет руки в карманы брюк, пробегаясь взглядом к одинокой картонной коробке за очередным магазином. Два лохматых грязных щенка сидят прямо в луже, плотно прижавшись и вылизывая друг другу мордочки. Обычно при виде мокрых животных с большими глазками у людей что-то щёлкает в голове — какой-то рубильник, отвечающий за эмпатию, сочувствие и человечность. В общем, всё то, с чем у Дазая проблемы. И даже он всегда относился к животным куда более снисходительно, ведь их жалко намного сильнее, чем людей. В нынешнем состоянии картина того, как два брошенных жизнью создания сидят в воде и делятся друг с другом последними частичками тепла, не вызывает практически ничего, за исключением притуплённой дежурной меланхолии. Пока он акцентирует внимание на вещах посторонних, неосознанно замедлившись, рыжий неожиданно успешно отдаляется. Дазай снова срывается с места и хватает его за плечо цепкими костлявыми пальцами, такими же, как и всё исхудалое больное тело, и парень резко разворачивается, медные кудри подпрыгивают за спиной, яростный, едва ли не дикий, с вздувшейся от недовольства веной на щеке. Неуправляемый зверь, который сорвётся в тот же миг, когда ты сделаешь неосторожный, излишне шумный шаг. Дазай делает целых два: спокойных и примирительных, давая больше личного пространства, увеличивая ранее близкую дистанцию между ними. Дазай не боится ни зверей, ни их когтей — в конце концов, он бы, возможно, даже заплатил этому человеку, если бы согласился разорвать ему глотку. — Чуя я! Чуя Накахара, ясно? Доволен? А теперь съеби нахуй и не попадайся мне на глаза, — рычит низко Чуя, отшатывается и петляет за киоск с хот-догами. Чуя взрывается, впервые настолько открыто на него агрессируя, но вместо страха или стыда Осаму испытывает только странное благоговение перед яркими эмоциями, что тому так сильно, оказывается, идут. Дазай не склонен улавливать мысли других людей с первого раза. Порой и с десятого, если честно. Чуя Накахара меняет тактику. Неожиданное откровение, сорвавшееся с уст в тот день, в виде настоящего имени, провоцирует его на действия более радикальные, что приводит к агрессии, выходящей на физический уровень. Проще говоря, Дазай глотал бы собственную кровь, если бы мог. Все последующие приставания, пробы обратить на себя внимание заканчиваются тем, что Чуя заламывает, грубо отталкивает, ругается и матерится. Дазай, возможно, достиг предела чужого терпения, посему нисколько не поражается такой внезапной перемене от абсолютного игнорирования до желания, похоже, сломать ему кости. С другой стороны, не Чуя первый и, он уверен, не последний, кто хочет удалить это мешающее темнеющее пятно из полотна жизни, причём не только своей. Дазай привык ощущать на себе груз неприязни, порой, даже ненависти, если мать слишком напьётся, или если сам упадёт в самобичевание, так что ещё один дополнительный может выдержать. — Да чего ты приебался ко мне?! — кричит Чуя, полыхая яростью бездонных глаз, и Дазай отшатывается, машинально поморщившись от внезапного громкого звука, — и молчит, как обычно, не давая ответов на вопросы, только вечно следуя, точно густая бесконечная тень. Дазай сам не понимает до конца, почему конкретно так увязался за Чуей. Не то, чтобы Дазаю не было всё равно, сходит он с ума или нет, но Чуя даёт почувствовать, что скорее всё-таки нет. Чуя единственный, кто, хоть и своеобразным образом, на него реагирует. Единственный, кто среди окружающих, почти безликих подделок выглядит настоящим и жгучим, как согревающий костёр посреди пустого зимнего леса под покровом ночи. Либо это мир вокруг сошёл с ума, либо они вдвоём. Что, разумеется, обнадёживает, что всё ещё не всепоглощающее одиночество, сгущающееся над его макушкой грозовой тучей, как бы Дазай не пытался из года в год отрицать принадлежность к социуму. Раньше с ним дома как минимум была мать, а сейчас пустующие стены квартиры давят ещё больше, чем в прошлом. Дазай опять выпадает из реальности, погрузившись в бесконечные мысли, пока Чуя в то же время замахивается, толкая его прямо в огромную мутную лужу. Боль и холод не пронизывают тело, школьная рубашка не покрывается мокрыми грязными пятнами, но Дазай, застигнутый врасплох, не обращает на это внимания, оторопело глядя на него. — Никогда не подходи ко мне, понял? Я тебя ненавижу, — выплёвывает ядовито, прежде чем развернуться и сбежать. Если это ненависть, то Дазай знает, как с ней работать. Он опирается на руку и вынуждает свою неуклюжую нерасторопную тушу вскочить на ноги. Гонится за Чуей, потому что иррационально чувствует: если не догонит, упустит, не поговорит, то неминуемо умрёт, и это довольно иронично, учитывая, что он не ощущает себя живым уже давно, ещё до того, как начали происходить разные странности. И вот они вновь здесь, на том месте, где встретились впервые. Знакомое здание школы, заржавевший старый автомобиль, поросшая вокруг него густая трава и завывающий осенний ветер. Забавно до дрожи. Чуя, кажется, даже не удивляется, завидев преследующего по пятам Дазая, лишь устало опускается на дряхлый металлический капот, доставая знакомую помятую пачку сигарет, меж пальцев крутится всё та же зажигалка. Смотрит на него измотанно и жёстко, но впервые настолько откровенно и искренне, вперев тусклые голубые глаза, и стряхивает пепел с сигареты. Дазай останавливается совсем рядом, из-за чего пепел попадает ему на носки заношенных кед, купленных в комиссионке. Отходить дальше не собирается, ждёт смиренно, когда Чуя заговорит, ибо отчётливо знает, что под натиском безмерно отчаянного падёт любой упёртый. — Ты разве ещё не понял? Ты мёртв. И я тоже. Полтергейсты, призраки, привидения, души, называй как хочешь, суть не поменять. Нас никто не видит, и мы других чётко не видим, потому что мы давно сдохли. — Так я всё же умер? Чуя кивает с мрачной ухмылкой. — Добро пожаловать в загробную жизнь, висельник.