Жизнь в посмертии

Высокие потолки создают ощущение, словно каждый вхожий сюда — просто маленькая, ничего не значащая букашка, пыль. Как человеческий раб перед ликом Бога, как любой закостенелый верующий, считающий, что необходимо эгоистичной высшей силе созерцать лишь поклонение. Пол тёмный, отражающий свет, проникающий через огромные витражные окна. В гробу, должно быть, не так тихо, как в этом месте. Здесь абсолютно пусто, нет ни единой живой души — и, пожалуй, «живой» здесь ключевое. Церковь пуста, словно только и ждала их, молчаливая и смиренная. Дазай опускается на колени, игнорируя многочисленные деревянные лавы, прямо напротив массивного креста, будто объятого светом из окон. Многие скажут, что так и должно быть, но в этом чувствуется какая-то фальш. Чуя, ожидаемо, его позы не повторяет и даже не думает припомнить хоть парочку молитвенных строк — только стоит рядом, точно молчаливый страж, исключительно из уважения к нему сигарету между губ не вкладывает. Дазай знает на память немало молитв, включая пресловутые Отче наш и Аве Марию. Металл крестика холодит пальцы, зажатый между ними, висящий на привычной серебряной цепочке на шее. Рядом неизменно покачивается грубая, крупная верёвка, никогда не снимаемая. Он мимолётно думает, что, наверное, несладко приходится утопленникам-самоубийцам — потом, на той стороне, нужно ходить с привязанными к себе камнями. Крестик прижимается к сухим губам, вяло двигающимся вслед за льющейся из них молитвой. Ничего вокруг не меняется, и Бог остаётся таким же молчаливым, как был и при жизни. Господь не отвечает даже мёртвым — а, возможно, именно у мёртвых меньше всего шансов услышать его глас. Особенно у самоубийц. Дазай не спрашивает, просто знает, что Чуя бы сказал, что в этом нет никакой логики. Напротив, Богу стоило бы уделять больше внимания как раз тем, кто жизнь свою отобрал собственноручно, ведь до того, вероятно, она была невыносимой, что терпеть уже не осталось никаких сил. Чуя бы сказал, что Бог — самовлюблённая скотина, не заслуживающая никакого поклонения, никаких молитв судорожным шёпотом, выученных на память. Дазай не спрашивает, а Чуя молчит, пускай наверняка на остром языке крутится безграничное количество колкостей, пускай наверняка пальцы так и чешутся потянуться за пачкой сигарет в кармане джинсов. Скорее привычка, чем зависимость. Дазай понятия не имеет, чего ожидал от этого, зачем вообще пришёл в захудалую церквушку, в которую любил периодически сбегать, когда ещё имел возможность дышать. Надеяться услышать ответ божий хотя бы после смерти было бы ужасно глупо, да и нет в том необходимости, сейчас так точно. У него уже есть человек, к которому он прислушивается, чьё мнение и внимание к себе по-настоящему ценит, ради которого надеть крестик и выучить пару молитв кажется такой ненужной мелочью. Быть может, ему так и хотелось заявить — поздороваться вновь, показать, что отныне будет двигаться самостоятельно, с самым важным и близким человеком, расправит крылья и сбросит оковы обязательств. Быть может, ему хотелось попрощаться, как сын прощается со своим отцом, прежде чем раствориться в красках собственной жизни и покинуть родительское крыло, даже если оно было слеплено из проволоки и ржавчины. Быть может, ему хотелось прийти сюда в последний раз, чтобы окончательно отпустить. Дазай не снимет крестик — не стал бы, даже если бы мог — и верить не перестанет, просто теперь он чувствует себя самостоятельным сыном, расправившим крылья. И его крылья сейчас стоят совсем рядом, учтиво сохраняя молчание, и нервно дёргают пальцами. Чуе некомфортно в церкви, но всё равно стоит покорно, исключительно ради него. — Получил ответ, который хотел? — скрывая язвительность в тоне, произносит Чуя, заметив, что Дазай открывает глаза и поднимается с колен, отряхнув штаны от несуществующей пыли. Крестик вновь прячется под рубашку, тонкая серебристая цепочка ныряет под воротник. — Я не ждал никакого ответа. Только отдавал свои, — Дазай улыбается уголками губ и покачивает головой, проскальзывая костлявыми пальцами прямиком в ладонь Чуи. Неестественное для их положения тепло тут же окутывает руку, пуская едва ощутимый разряд тока вдоль запястья. Чуя хмыкает, решая не вдаваться в подробности, в которые Дазай его не посвещает, и ступает вместе с ним на выход из церкви, стискивая ладонь в замке крепче. Это место слишком угнетает, будто весь лакированный деревянный пол на деле залит сплошной вязкой нефтью, беспроводным болотом, утягивающим в неизвестную глубь. В принципе, у него никогда церкви доверия не вызывали. Если бы Чуя и был верующим, то скорее считал бы, что в Бога достаточно банально верить и всякого дерьма не творить опционально, хотя откуда ему вообще знать. — Знаешь, Чу... — вздыхает Дазай, нарушив тишину, пока они бесцельно бредут куда-то, синхронно отражая шаги друг друга. Не следят за дорогой, бояться им в любом случае нечего. — Я думаю, что если бы при жизни у меня был ты, то я бы не умер. Такое ощущение. Но раз мы смогли встретиться только так, мне бы совсем не хотелось тебя когда-либо терять. Перед глазами давно знакомое, выученное практически наизусть поле, вплоть до каждого камушка и каждой травинки. Вплоть до длинной ямы, тянущейся под мостом, что некогда была рекой, их личное напоминание, что ничто не вечно. За исключением, наверное, смерти. Снова тот же мост, где Дазай впервые спрыгнул на глазах Чуи, впервые показал крестик под рубашкой, впервые поделился долей гнилостных мрачных мыслей. В конце концов, говорят, история циклична. — И ты... Хочешь провести со мной всю свою смерть? — переспрашивает Чуя внезапно севшим, чуть хриплым голосом, словно не веря, даже если это казалось обоим совершенно очевидным. Они ведь давно не прятались, да и не пытались, им обоим предельно ясно, что никто другой никогда бы и не подошёл. Чуя знает это, прекрасно знает, но всё равно переспрашивает. — Я хочу провести с тобой вечность, Чуя, и даже этого будет мало. В этот раз Дазай не прыгает с моста — только поворачивается к Чуе, склонив голову ближе, легко прислонившись лбом ко лбу. Лицо щекочет пушистая каштановая чёлка, и Чуя замирает на мгновение, прежде чем легко поцеловать в верхнюю губу. Никто по-настоящему не хотел, чтобы Чуя оставался, учитывая, что умер он по вине людей, которых имел наивность называть семьёй; учитывая, что сбежал он по вине людей, которых общество имело наглость называть его кровными родителями, якобы заслуживающими уважения. Однако его родители взаправду любили и уважали исключительно алкоголь, и Чуе там места не было с самого начала. Он даже не осознавал, насколько ему этого хотелось — иметь своё место, своего человека, куда и к которому можно вернуться, чувствовать, что кто-то безоговорочно на твоей стороне. Даже если всего лишь один худощавый костлявый юноша, умерший в свои восемнадцать от собственных рук — этого достаточно. Если человек становится для него домом, то Чуя и смерть руками словит, и переломит пополам, вдобавок сломав об колено. — Я тоже хочу быть с тобой. Всю вечность, — шепчет он, прикрывая голубые глаза. Чуя не может плакать, однако почему-то почти уверен, что, будь они живы, то сейчас стоял бы на грани. Его голос вздрагивает, когда он продолжает: — Давай уедем отсюда куда-нибудь? Дазай удивлённо хмыкает, приподняв голову от любопытства. Всегда таким был, слишком уж любопытный, слишком любящий задаваться вопросами и задавать их. Неудивительно, что в голове столько грязи и прочей бурды, ведь от такого количества размышлений и повеситься недолго. Наверняка если бы они встретились в жизни, то Дазай атаковал его непомерным количеством вопросов на разные темы. — Мы разве можем? Я думал, что призраки привязаны к месту жительства. — Нет, — вздыхает Чуя и поворачивает голову к высохшей реке, цепляясь взглядом за двигающиеся от слабого ветра густые травинки. Серые тучи вновь затянули небо, на сей раз пока без дождя. — Мы можем передвигаться куда угодно. Путешествовать там, вся херня. Просто мёртвым в основном это уже не нужно. Они не уходят, не потому что не могут, а потому что самим насрать. Дазай понимающе хмыкает, вновь замолкая. Пожалуй, в этом и есть ирония смерти — куча возможностей остаться безнаказанным и творить, что угодно, но абсолютное отсутствие желания и энтузиазма по этому поводу. Это как смотреть на вкусную еду перед собой, перманентно ощущая исключительно тошноту, отталкивающую впоследствии от любого деликатеса. — Я к тому веду, что мы могли бы... Не знаю, посмотреть мир? Нам всё равно заняться нечем, почему бы не попутешествовать вдвоём? Я лично никогда не был, например, в Париже. А хотелось бы, красиво там, говорят, город любви же, — усмехается Чуя и пожимает плечами, запуская одну руку в карман джинсов, с противоположной стороны от торчащего из живота ножа. — Угоним какую-нибудь машину, нам всё равно ничего не будет, в мире дышащих ничего не поменяется. Дазай поднимает взгляд на небо, вновь рассматривая мрачные тучи, и пытается представить себе двух призраков, гуляющих за руки рядом с какой-нибудь Эйфелевой башней, припарковав неподалёку угнанную в маленькой американском городке машину. Это кажется до того забавным, что Дазай не сдерживает улыбки и отвечает: — Конечно, Чуя. Давай будем путешествовать вместе.