to whom it may concern

      Кавински, блять, охуительно пьян.       и ноги еле переставляет в попытке добраться до своей машины — потому что знает, что за рулем будет полегче, что водить у него пьяным получается куда лучше, чем ходить пешком.       карман штанов, на которые он, кажется, пролил в баре джин, отяжеляет коммуникатор, на котором набрано, но не отправлено сообщение — потому что такое он не отправит даже пьяным в хламину.       не хватало ему терять людей. даже сейчас, когда все, казалось бы, устаканилось.       он практически падает на сиденье джипа и давит на педаль газа, даже не пристегнувшись, только заведя двигатель — пытается добраться до дома, пока алкоголь совсем в голову не дал.       в своей жизни Кавински принял крайне много идиотских решений.       про Войда — его ебучие холодные металлические руки, такой же металлический, сухой и отрывистый голос и, к сожалению, на контрасте со всем этим, слишком живой и горячий, блять, член — думать сейчас даже не хочется, пусть Войд и зарыт теперь где-то в сырой лесной почве; это была одна большая ебаная ошибка, пойти за ним, согласиться на какую угодно работу, лишь бы не сдохнуть и не быть убитым за долги, стать Наблюдателем, оказаться в «милости» Инспектора.       эти мысли вихрем проносятся сквозь разум Кавински, оставляя там выжженную, пахнущую гарью и металлом пустошь; ничего приятного, только противные воспоминания, и он встряхивает головой.       мир через линзы голубых очков искажается в цветах не так сильно, как через его старые оранжевые — и теперь куда меньше похож на ад.       а вот в голове у него он тот еще — пусть и чуть менее жаркий, чем обычно. мучают мысли — и даже не по поводу Войда, те быстро улетучиваются.       выпить. еще выпить.       где еще он в своей жизни крупно, знатно облажался? когда чуть не пустил по метафорической пуле в головы Кейт и Радана, и выжили они лишь ебаным чудом, потому что Лололошка (на пьяную Кавински все еще мысленно зовет его Дейвом, и слишком уж это идиотское имечко к комиссару приклеилось) такой продуманный — хотя дело скорее в его летающей баночке по имени Райя?       Кавински тянется, остановившись лишь для этого на светофоре, к карману куртки — там всегда есть фляжка. делает еще пару глотков — хорошо.       вкусно. или не очень. плевать уже — главное, что вставляет.       на коммуникаторе висит черновик сообщения, которое может стать его следующей ошибкой.       адресата у него два.       первый — только что вспомненный Кавински комиссар Дейв. который на самом деле никакой к черту не Дейв.       Лололошка — имя, веющее чем-то незнакомым, инородным, но одновременно — чем-то теплым. комиссар придурок, несомненно, но как-то с этим идиотизмом умудрился отговориться от уничтожения, отделавшись лишь не сработавшим на нем стиранием.       у Лололошки милое лицо, которое, когда его по неделе не касается бритва, становится немного забавным — парню (а сколько ему?.. не больше двадцати пяти?..) не идет растительность на лице; у него небрежный хвостик слегка отросших темных волос, солнцезащитные очки, что он вечно таскает с собой и с трудом снимает даже в помещении, и невероятной красоты под ними голубые глаза — как будто в тон дурацкой клетке шарфа на шее.       от Лололошки пахнет карамельками — потому что, Кавински знает, он таскает с собой их полные карманы и, когда нервничает, рассасывает парочку, — и иногда свежей землей после дождя, когда его удается застать в поселении копающимся самолично на грядках.       у Лололошки руки, что все в шрамах и застарелых ожогах — Кавински видит это, когда комиссар однажды на летней жаре, когда он заезжает в его поселение по делам, сбрасывает и форменную куртку, и толстовку под ней — и остается в одной черной футболке; он далеко не такой хлипкий, каким кажется под слоями одежды — тело закалено, пусть и не накачено, как будто годами ручной работы и, хочется сказать, боев — именно такая ассоциация у Кавински с чужими шрамами.       а еще эти руки теплые. как и его редкие, но меткие объятия. как и его дурацкая толстовка. как и он сам.       у Лололошки, кажется, пара клеток мозга от силы, он порой не думает, что говорит, но это даже мило; таким образом Кавински точно пару раз слышал от него то ли случайный, то ли вполне намеренный флирт (скорее первое, но никто не помешает Кавински понадеяться на второе).       Лололошка, повторится Кавински, придурок, но придурок слишком милый, заботливый и очаровательный, чтобы серьезно на него за что-то злиться. до него Кавински даже не предполагал, что ему могут нравиться такие миловидные и, наверное, излишне молчаливые мальчики; а он именно такой, тихий, сговорчивый, редко спорит (но когда говорит громко и уверенно — ух…).       не стал, например, спрашивать, когда Кавински звал его тогда на свидание в Эмпориум, вправду ли это было свидание — а хоть даже и спросил бы. не было. ни один из двух первых раз — потому что ну не так свидания проходят.       вот только во второй раз Кавински мог бы не повторять шуточку про свиданку — а ведь написал сообщение с точно такой же темой, и снова за него заплатил, и даже плечом к плечу подсел, и комиссара погладил — шутки ради — по коленке, отшучиваясь, что так его уговаривает на очередную авантюру.       а потом за этими двумя «свиданиями» за обсуждением дел последовали несколько встреч, которые явно были уже куда более личными.       они проносятся вереницей в голове Кавински: парочка в таверне поселения Лололошки, парочка в кабинете автомастерской Кавински и одна в ночном Альт-Сити, когда уже куда более трезвый, чем в их первую встречу, комиссар отказался садиться на гидроцикл — «Винс, я испугался в прошлый раз, что я помру, даже не думай, я без понятия, как тогда справился с этой штукой!», — так что Кавински велел ему сесть за собой, держаться покрепче — и рванул по каналу сам.       холодный ветер дул в лицо, его догоняли брызги, а Лололошка прижимался грудью к его спине, крепко вцепившись ногами в бока гидроцикла, а руками — в талию.       и вот, наверное, тогда на Кавински и снизошло осознание — ну, по поводу того, что он к Лололошке чувствует.       или когда-то раньше? блять, он уже не знает.       но это так: симпатичный, милый комиссар, который делает прежде, чем думает, и везде рвется первым, и всегда поможет — даже если себе в ущерб, — ему нравится. очень даже.       поэтому, кстати — ну, потому, что большинство помощи Сиянию выматывает Лололошку, но даже не требует его прямого участия, — Кавински в последнее время его и не просил ни о чем — просил только отдохнуть, поспать дольше пары часов да поесть нормально, а не перехватив что-то на ходу.       и, казалось бы, в чем тут проблема? ему бы поймать комиссара за рукав в коридоре бункера, где они собираются, после собрания, подняться на носки да поцеловать его губы — которые наверняка мягкие и которые Лололошка вопросительно приоткроет и, надеется Кавински, ответит, — вот только есть одна загвоздка.       это — второй адресат письма.       Калеб, Главный Секретарь — уже бывший, — черт бы его побрал.       нет, берет свои слова Кавински обратно, ни за что. никакому черту Кавински его не отдаст — как не отдал Войду тогда, когда Калеб чуть не оказался убитым в его кабинете, куда полез по своей совершеннейшей глупости.       Калеб — нечто старое, знакомое, кто-то, кого Кавински знает уже много лет; у него способностей к аналитическому мышлению больше, чем у всего Сияния вместе взятого, еще больше упертости и риторика про то, что цель оправдывает средства.       Калеб — это тот, в чье плечо Кавински пару раз точно незаметно плакал (незаметно ли?..), когда Калеб забирал его из бара и вусмерть пьяного тащил домой — и одновременно тот, с кем они в самом начале знакомства нередко сцеплялись, не сходились во мнениях; пока наконец не сошлись на том, что Войд — настоящий…       долбаеб. мудак. искусственно созданная полу-машина, в которой, пусть и остались человеческие части тела, но не осталось ничего человечного.       Калеб, придурок, полез туда — а Кавински его вытащил; но, сколько бы последний потом не ругался, а прекрасно знал, что сделал бы это еще ровно столько раз, сколько потребуется.       итак, Калеб — это бессонные ночи за документами, от которых у него синяки между глазами и имплантами; это руки с тонкими, длинными пальцами, куда более мягкими, чем кажется на вид, из-за кабинетной работы, и в которых те пару редких раз, что Калеб делил с ним сигареты, они выглядели эстетически красиво.       такие пальцы — то ли целовать, то ли обхватывать губами и тянуть в рот. без спроса. идея — особенно по пьяни — великолепная.       Калеб — это каштановые волосы, которые на солнце отливают медью, в этом раздражающем высоком хвосте и с парой выбивающихся прядей спереди; они достаточно длинные, чтобы Калебу можно было плести косички шутки ради — Кавински помнит, как пытался этим даже почти трезвый заниматься, а Калеб сначала отмахивался, а потом сдался; сидел, рылся в своих чертовых бумажках и позволял рукам Кавински зарываться в свои волосы.       Калеб — это его длинный плащ, который, Кавински знает, стащил однажды шутки ради, на нем самом волочется по земле; по оранжевым вставкам бывшего Главного Секретаря можно было узнать за пару-тройку километров ныне несуществующей Империи, как и по его ярко-фиолетовому мотоциклу. раз или два Кавински точно подвозили на нем до дома; и тогда уже он цеплялся руками за чужую талию, за ткань плаща и мысленно просил о том, чтобы эти моменты длились подольше.       Калеб похож на каменную стену, и не только своим внешним видом — ростом да широкими плечами, — но и тем, как он себя ведет с близкими людьми. чего только стоит Кейт, что он столько лет оберегал, причем по большей части — втайне?       да и сам Кавински подпадает под эту категорию. не перечесть моментов, когда во время восстания Калеб оказывался рядом в самый нужный момент, поддерживал и подставлял плечо; и все это, опять же, без слов, без лишней болтовни.       Калеб — это огромное доверие, которое неясно откуда и когда взялось, о котором они не говорят; это одно сообщение, и один будет на пороге другого, но все это — в полной тишине, свободной от каких-либо объяснений.       они не друзья, всегда думал Кавински, и точно не что-то большее; вернее, и большее, но не в том плане, в котором это обычно имеют люди.       Кавински вообще не уверен, что к кому-либо способен испытывать романтические чувства — но, оказывается, в корне неправ.       потому что спустя столько времени он обнаруживает в себе эти самые теплые чувства к такому же теплому, несмотря на его внешний вид, бледную кожу и уставший взгляд, Калебе.       и, да, к Лололошке тоже.       и в этом, собственно, и проблема.       в этом и написано в сообщении, которое Кавински трезвый с утра удалит и не будет о нем вспоминать — и, конечно же, не отправит.       причины у этого простые: оба, и Калеб, и Лололошка, после того пошлют его куда подальше пешим ходом (или пошлет кто-то один, а второй согласится — но Кавински заранее понимает, что его это не устроит. он привык получать все, чего хочет).       каждый по своим, по разумению Кавински, доводам.       Лололошка и правда скромный, стеснительный и, кажется, не заинтересованный ни в каких отношениях; скольких он уже отшил девушек, насколько не любил, судя по всему, к себе подобное внимание (о том, что ему-то как раз комиссар и не отказывал в «свиданках» ни разу, Кавински как-то удобно забывает) — так что наверняка неловко хихикнул бы, извинился перед Кавински да они об этом на пару забыли.       с Калебом же все куда, куда сложнее.       даже если тот каким-то чудом тоже видит в Кавински нечто большее, чем друга, соратника и порой моральную поддержку, то вряд ли сильно обрадуется, услышав (а в данном случае — прочитав) слова о том, что Кавински испытывает чувства сразу к двоим.       к тому же, второй — Лололошка; с которым Калеб, казалось бы, выстроил даже в какой-то мере дружеские отношения — шутка ли, вместе работать над свержением режима, — но точно уж не испытывает к нему достаточно теплых чувств, дабы делить с ним Кавински.       безусловно, и необязательно, чтобы эти двое нравились друг другу; но Калеб — тот человек, что вряд ли хотел бы, чтобы его партнер принадлежал (какое противное слово, Кавински аж дергается, и руки на руле едва ли не смещают машину в ограждение — еле успевает выправиться и снова поехать плюс-минус ровно. но чем его заменить, его пьяный мозг не знает) еще кому-то.       точно. он все еще едет домой — и тяжелые мысли наконец смещаются алкоголем, что бьет набатом в мозг.       вот и отлично.       совсем скоро Кавински паркует машину и нетвердым шагом входит в подъезд — а в лифте упирается ладонью в панель так, что лифт останавливается на нескольких ненужных ему этажах прежде, чем наконец довозит до его собственного.       ключи звенят в кармане, Кавински пару раз не попадает в замочную скважину — но наконец оказывается в квартире; ключи вместе с курткой летят на пол, очки он оставляет на журнальном столике и уходит, наконец, в спальню.       там Кавински обрушивается на кровать и наконец вытягивает коммуникатор из кармана — тот неприятно упирался в бедро; устройство мигает экраном, и перед глазами Кавински — снова это чертово сообщение.       а ну его, ебись оно все.       именно так думает Кавински, когда нажимает на кнопку «отправить» вместо кнопки «удалить», куда, наверное, следовало бы нажать — и затем укладывается на бок, закрывая глаза.       разберется завтра — даже если разбираться придется очень и очень долго и Кавински к концу этих «разбирательств» останется без чего-то — или кого-то — важного.       сейчас он слишком отвратительно соображает, чтобы обдумывать свои действия.       от: WINS94       кому: OTERATAR, SHINE       тема: надо кой-че вам сказать       всем, кого это ксатаеься (то есть вам, дорогие Калеб и Лололошка):       такая хуйня. я, типа как в в ас влюблен. в обоих. плтлму это сллбщение сейчас напишу и нн оьправлю потому что прекрасно згаю кактм будет ответ. у каждого из вас.       как бы… не гадо ругать сбея за это. это е Лололошке обращено еслт что. я знпю, чтт ты будешь.       Калеб не прибей Лололошку пжалуйстсв. и не злисб. едси сможешь. гавнрное тебе не очень этл все причтнл. гу что я взял и к вам облим чувства испытываю. я не точто это выьирал.       типп как все. блятб зачни я это написал все оавно не отправлю приудрок

^ ^ ^

      Калеб зевает, уже даже не прикрывая рукой рта; он нормально не спит которые сутки, возится с бумагами, которых с падением Империи практически не стало меньше; Райя обещала ему, что постарается разгрузить всех от бумажной работы, но все так привыкли к бюрократии, что это пока что далеко не первостепенная задача.       где-то на столе в ворохе документов (хотя бы от печатных бумаг было бы славно избавиться) пищит его коммуникатор, и Калеб бросает короткий взгляд на часы на компьютере.       три часа ночи. кому он мог понадобиться?       возможно, это автоматизированные сообщения от Райи, какая-нибудь рассылка для верхушки Сияния, они могли прийти и поздно вечером — но что-то подсказывает Калебу, что и она в три ночи не стала бы связываться.       остается один вариант.       Кавински.       достаточно уже долго не было ситуаций, когда он писал ему ночью; по крайней мере, в последние пару месяцев они все так погрузились в работу, что Кавински если и пил, то далеко не в таких чертовых масштабах, чтобы его надо было забирать из очередного подпольного бара.       интересно, кто там пьет теперь? оставшиеся редкие нелегалы, почти всех из которых Войд во время восстания вычислил и из паранойи по поводу их возможной принадлежности к повстанцам отдал приказ ликвидировать? те Наблюдатели, что из постепенно распускаемого штата остались выполнять какую-то другую работу для Сияния?       впрочем, это неважно. что бы это ни было, кто бы ни писал — Кавински или каким бы то ни было хуем нет, — а это наверняка срочно.       Калеб отодвигает рукой стопку бумаг в сторону, достает коммуникатор и слегка щурится на имя отправителя в строке.       действительно Кавински.       вот только…       сообщение, как быстро становится очевидно, адресовано не только ему — но и Лололошке.       и там не обычное «забери меня из бара», написанное с сотней ошибок на слово, отнюдь нет — Кавински тоже явно писал это пьяным, но…       Калеб внимательно вчитывается, уже научился разбирать забор из опечаток в пьяной писанине Кавински — и на сей раз это…       что-то.       Калеб выдыхает, откидывается на спинку стула и пялится в потолок, наверное, добрых секунд десять.       Кавински, блять, в него влюблен.       и не только в него — но и в этого придурковатого комиссаришку.       да, правда, Калеб признает и сам — Лололошка в той или иной степени нравился им всем, он из тех людей, кто не может не нравиться, милый, всегда готовый помочь и беспокоящийся за всех кругом; Радан и Кейт считают его своим очень близким другом, Калеб как-то слышал, как Хейли называет Лололошку очень приятным и очаровательным, и даже чертов доктор Кэлхун как-то (правда, закатив глаза) признал, что «в придурке с шарфом явно есть толк, и он не такой идиот».       сам Калеб… наверное, он практически считает Лололошку частью своей семьи, как и комиссар считает его частью своей — большего не скажешь; да Калеб попросту не знает, что еще про него можно сказать (как и про свои взаимоотношения с большинством людей).       он хороший парень, несомненно — и, вопреки словам Кавински, Калеб и не собирался на него злиться.       на Кавински? тем более нет.       чувства на то и чувства: они иррациональны, и логику в них искать нет смысла.       это Калеб знает по себе — потому что и сам в Кавински влюблен.       в этого придурочного Наблюдателя (Калеб на самом деле, очень рад, что Наблюдателя уже действительно бывшего), который обожал езду на большой скорости, идиотские и откровенно опасные ситуации, из которых Калеб его раз из разу вытаскивал, не любил, кажется, бриться от слова совсем и излишне много курил; в нем было, несмотря на эти так-то недостатки (которые таковыми для Калеба уже не были), и много того, во что можно было влюбиться.       наверное, по таким отдельным деталям Кавински оценить тяжело — потому что Калеб, как бы ни ругался на подобные привычки Кавински, испытывает теплые чувства к нему всему целиком; даже их перепалки, что раньше были и вправду серьезными, теперь не более чем шуточные и заканчиваются всегда на легкой улыбке Калеба — даже несмотря на то, что он не так уж часто показывает эмоции.       Кавински хочется беречь и от совсем уж идиотских поступков отговаривать — или спасать, это как пойдет; и успокаивать, обнимать, прижимать к себе, давая чувство безопасности, когда вокруг происходит какой-то пиздец и даже Кавински показывает, как ему тяжело, когда его напускной оптимизм трещит по швам.       Калеб за все это время, что они знакомы, научился различать чужие эмоции едва ли не с первого взгляда, даже когда Кавински скрывает глаза за очками; блять, Калеб даже знает, зачем эти очки — вот именно затем, чтобы каждый встречный не мог сходу сказать, что с Кавински что-то не так.       и это тоже о чем-то да говорит — о том, что Калеб не только замечает, но и старается оказывать в такие моменты максимальную поддержку, по первому зову оказываться рядом, если может, даже бросает все свои дела (хотя получается не всегда).       понял он все это, конечно, не сам; Кейт натолкнула его на эту мысль за долгими разговорами вечерами, которыми они теперь пытались восполнить огромный пробел в общении.       он говорил тогда про свои взаимоотношения с Кавински — а Кейт задумчиво смотрела на него, в конце концов спросив, а точно ли между ними ничего нет.       и Калеб тогда ответил, что нет — а потом задумался: возможно, в его слишком уж теплом отношении к Кавински и вправду есть подобная подоплека?       и, в общем-то, так Калеб в свои двадцать семь и осознал свою первую влюбленность (хотя, наверное, за таким простым словом стояло куда, куда больше).       подобные вещи случаются с людьми намного, намного раньше — но его вынужденная изоляция с Войдом в подростковом возрасте привела именно к этому исходу.       и не то что бы Калеб жалуется — а не заговаривал об этом с Кавински потому, что…       да он и сам не знает. не так давно это понял, а с тех пор все время говорил себе, что сейчас не время.       а теперь… пришло время — но для того, чтобы Кавински объявил о своих чувствах сам.       и — опять же — о чувствах не только к нему, к Калебу, так еще и к Лололошке.       а — чисто теоретически, даже если не брать в расчет то, что, судя по всему, Кавински это сообщение отправлять не собирался — как бы Калеб отнесся к этой ситуации?       слишком долго времени на эти размышления Калеб не тратит — потому что ответ почему-то приходит удивительно легко.       если Кавински будет от этого счастлив, а Лололошка согласится (потому что даже при отказе одного из них Кавински явно будет грустно) — Калеб не будет особенно противиться происходящему.       они прошли столько всего, что отказывать себе или кому-то в чем-то очень не хочется; даже если Калебу такая ситуация будет странной, а…       а не плевать ли? они взрослые люди, смогут договориться обо всем; Лололошка так и вовсе явно не тот, кто стал бы разжигать конфликт из-за подобного — должен тоже понять подобную логику. по крайней мере, Калеб на это надеется.       встает только вопрос, что сам Лололошка подумает об этом — даже не в плане какого-то их возможного противостояния, а в плане чувств. с другой стороны, комиссар бы не бегал на то, что Кавински в открытую называл свиданками, по первому зову, если бы совсем не был заинтересован, да?       Калеб едва заметно улыбается себе под нос от мысли, что все налаживается не только глобально, но и в его собственной жизни; ну, наверное, налаживается. это он узнает…       да хоть завтра.       стоило бы встретиться всем вместе и поговорить — узнать, что об этом думает Лололошка, и дать Кавински какой-то ответ (и как же ему будет неловко, учитывая, что он даже не собирался отправлять это сообщение?..).       собственно, это и надо организовать — но сначала…       Калеб поднимается со стула, хватает кружку и идет заварить себе еще чай; да, с чем-нибудь успокаивающим, с какой-нибудь ромашкой, а потом — спать.       потому что утром ему, скорее всего, и вправду придется встать достаточно рано — разговор серьезный, и он не ждет.       от: OTERATAR       кому: SHINE       тема: Кавински       привет. я думаю, ты получил сообщение от Кавински — если нет, прочитай сначала, а потом ответь мне.       нужно встретиться и все это обсудить — с самим Кавински, естественно. я бы к нему и завтра утром поехал (для себя я уже все решил), но если тебе нужно время подумать — дай мне знать.       p.s. наверное, это плохо, потому что ты и так не высыпаешься, но я надеюсь, что ты сейчас не спишь. правда. это пиздец как важно.

^ ^ ^

      Лололошка только заходит в дом, на ходу скидывая с плеч свою комиссарскую куртку (возможно, стоило бы перестать ее носить, но пока что другой альтернативы на случай холодных ночей у него нет), — до ночи он возился в земле да бродил по поселению, отдавая всем тем, кто решил остаться с ним после указа Райи о том, что каждый волен сам выбрать себе занятие, распоряжения; но как будто дел меньше стало, как будто все вокруг решили его не нагружать и дать отдохнуть.       на верстаке валяется оставленный им коммуникатор — даже несмотря на то, что обычно ему никто не пишет не по делам, не хотелось отвлекаться.       Лололошка бы с удовольствием уже лег и отключился, вот только что-то подсказывает ему проверить устройство связи — и там висят два сообщения, что пришли буквально недавно.       одно от Кавински, а другое от Калеба — и, как бы ни хотелось открыть сначала то, что от Кавински (Лололошка даже не будет отрицать, что относится к Кавински с теплотой, и с такой, что далеко не является дружеской), Калеб мог написать что-то куда более важное, он не похож на того, кто будет писать ночью без повода.       только быстро выясняется, что в сообщении Калеба без прочтения, собственно, сообщения Кавински не понять практически ничего — Лололошка вчитывается в строки несколько раз и соображает сонным мозгом лишь то, что дело действительно серьезное, раз прямо утром зачем-то надо ехать к Кавински.       так что переходит к сообщению Кавински; оно явно написано последним в очень пьяном виде, так, что с трудом разбираются слова, так еще и перед глазами все плывет от усталости — вот только сон как рукой снимает, когда Лололошка читает строчки, следующие после излишне пафосного (как и обычно) приветствия от Кавински.       стоп. вот в этом чертовом сообщении Кавински…       признается ему в чувствах?..       Лололошка начинает улыбаться, как идиот — и улыбку с лица даже не сбивает, может, чуть дергает только, тот факт, что это признание обращено не только к нему, но и к Калебу.       сначала хочется выругаться — потому что, блять, все же слегка обидно, что внимание Кавински оказалось направлено не только на него; но…       Лололошка присаживается на край кровати, скидывает ботинки и штаны и ложится в остальном как есть; все же он действительно устал за сегодня.       в голове кружатся несколько мыслей, и Лололошка ухватывается за первую же, все еще держа коммуникатор в руках (потому что нужно отправить Калебу какой-то да ответ).       Калеб и Кавински знакомы очень, очень долго — и, как от самого Кавински Лололошка уже был наслышан, взаимоотношения у них были достаточно близкие.       так что удивляться в этой ситуации скорее надо было тому, что Кавински что-то увидел и в нем — хотя это действительно не могло не порадовать.       Лололошка следом перечитывает сообщение Калеба — интересно, что именно он для себя там решил?       и — самое важное — что для себя решит сам Лололошка?       если Кавински такой акцент сделал на том, что они оба важны ему, даже отправив сообщение им с Калебом двоим разом, а не по отдельности, чтобы не осталось недомолвок — значит, это и правда так.       да, он, в общем-то, и отправлять это не собирался — но случилось что случилось.       теперь вопрос: насколько Лололошка сам готов… ну, находиться в подобных отношениях?       дело не только в чувствах к Кавински — те, несомненно, есть. сам бы знал Лололошка, чем его зацепил этот вечно растрепанный, вечно небритый, вечно пьяный адреналиновый наркоман; было что-то такое в Кавински, чему невозможно противостоять, что в той же мере влечет к себе, в какой и отталкивает; и если большинство людей стараются держаться от бывшего (теперь уже точно) Наблюдателя куда подальше и иметь с ним дело как можно реже, то в случае Лололошки такая полярность дала прямо обратный эффект.       как минимум, рядом с Кавински никогда не бывает скучно: он всегда придумает, в какую авантюру втянуть тех, кто не решится или не захочет отказываться (Лололошка постепенно, плавно, даже незаметно для самого себя перетек из первой категории людей во вторую), а это его бодрое «да ладно, прорвемся», которое за время восстания Лололошка услышал десятки, если не сотни раз, правда давало понять, что Кавински готов и хочет бороться за свою жизнь любыми способами.       да, конечно, Кавински не тот стопроцентный оптимист и весельчак, каким пытается показаться окружающим; под линзами его цветных очков — глаза, что, когда они видны, полны то усталости, то и вовсе боли — правда, последнее Лололошка видел лишь раз, тогда, в лаборатории, когда действия Кавински едва не повлекли за собой смерть Кейт и Радана.       злился ли Лололошка на него за это? да. первые минут двадцать. но он, во-первых, достаточно отходчив, а, во-вторых, напоминает себе — у Кавински, как и у многих, не было выбора. это была последняя воля Радана и Кейт, и откажись Кавински от ее исполнения — самому бы предложили выбрать себе таковую, если бы не ликвидировали молча.       и Лололошка — когда начал замечать это все, уставшие, грустные взгляды за линзами очков, тот факт, что Кавински пил чаще, чем в те моменты, когда было хорошо и весело — поймал себя на том, что хочет находиться рядом не только в моменты, когда Кавински в порядке, бодр и весел, но и когда тому не очень-то и хорошо, когда улыбка на лице становится совсем уж напускной, когда Кавински самому нужна поддержка.       и вот тогда, когда пазл в его голове сложился, когда Лололошка осознал, что к Кавински в моменты его отвратительного состояния он все равно придет, но для того, чтобы приободрить и не оставить его одного, когда чужая чисто белая куртка, каких в Альт-Сити, наверное, да во всей Алотерре больше нигде не было, стала какой-то родной, а появление Кавински всякий раз вызывало улыбку да трепет в груди — Лололошка, наконец, понял, что Кавински в его глазах перестал быть просто хорошим товарищем и союзником — и стал чем-то большим.       но да — дело не только во всем этом.       во многом решение Лололошки также должно касаться того того, не против ли он еще и присутствия Калеба.       Лололошка вспоминает, как когда-то (как будто это было очень давно, пусть и прошло не дольше пары месяцев) накануне выхода за купол он сказал Калебу, что тот — часть его семьи (и говорил правду).       и, ну…       теперь в этой фразе есть некоторая ирония — потому что, если так случится, что Калеб разделяет его точку зрения и чувства к Кавински, у них будет один партнер (а это что ни на есть уже какие-то семейные взаимоотношения).       так вот, что касается Калеба…       пусть и изначально Лололошка относился к нему с огромным скептицизмом (шутка ли, Главный Секретарь Империи, как бы второй в ней человек, какое доверие к такому может быть у того, кто далеко не законопослушен?), но потом оказалось, что за маской холода и безразличия скрывается человек весьма заботливый, беспокоящийся за других и, пусть и согласившийся на всю авантюру с Сиянием сначала только ради Кейт, потом вложившийся в дело с огромной отдачей.       конечно, Лололошка теперь понимал, все это время Калеб находился в верхушке управления, бок о бок с Инспектором, лишь будучи вынужденным это делать; и в этом было огромное самопожертвование, годами стараться даже не ради себя, а ради того, чтобы когда-нибудь увидеть павший строй и свою счастливую сестру.       и это, по разумению Лололошки, тот человек, который сделает если не все, то очень и очень многое, чтобы его близкие были счастливы — а это указывало на то, что и в такой ситуации он вряд ли станет выебываться, да и заслуживало огромного уважения.       и, безусловно, оно у него к Калебу в конечном итоге появилось — как и определенные дружеские симпатии.       так что… да. определенно да.       конечно, Лололошка мог бы себе надумать, что вдвоем им — ну, Калебу и Кавински — было бы лучше, все же они дольше знакомы, и вдруг Кавински на его счет вообще ошибается, это не серьезные чувства, но…       Кавински — тот человек, который явно привык получать все то, чего захочет. и тот, кто настолько нечасто испытывает к людям какие-то чувства кроме приятельских, что ставить под сомнение искренность и правдивость написанного им — идиотизм чистой воды.       Лололошка цокает языком и наконец открывает коммуникатор.       в конце концов — почему бы и не попробовать? по крайней мере, для начала спросить Калеба, что решил он — потому что, даже при всех кривых, но логических цепочках, что Лололошка выстроил у себя в голове, тот, вопреки чуйке парня, может и вовсе быть против каких-либо отношений с Кавински.       от: SHINE       кому: OTERATAR       тема: re: Кавински       привет. нет, я не сплю       и думаю, что тоже кое-что для себя решил, только вопрос, насколько это у нас совпадает — Кавински мне очень важен, и я тоже в него влюблен (блять, насколько странно сначала рассказывать об этом тебе, а не ему самому?). в любом случае, я только за встречу завтра       что-то подсказывает Лололошке, что Калеб, отправив это сообщение, спать так и не лег — а шутка ли, наверное, беспокоит это его точно в той же степени, как и Лололошку.       потому что, каким бы ни было на самом деле отношение Калеба к Кавински, а Лололошка точно знает одно: что Калеб за него волнуется.       и правда: не проходит и нескольких минут, как приходит ответ.       от: OTERATAR       кому: SHINE       тема: re: re: Кавински       снова доброй ночи. да ни хрена это не странно, в общем-то, потому что я собирался сделать то же самое: первым делом сказать тебе, а не Кавински, о своей симпатии к Кавински.       только скажи мне вот что: у нас же не будет идиотских конфликтов из-за Кавински? ну, уровня того, что кто-то ревнует. я, может, сразу не обещаю (ситуация непривычная, что с отношениями, что с тем, что в них не два человека), но очень постараюсь. рассчитываю на то же самое с твоей стороны.       и насчет завтра: у меня есть ключи от квартиры Кавински. можем поехать к нему часам к двенадцати. что скажешь?       от: SHINE       кому: OTERATAR       тема: re: re: re: Кавински       я и не собирался с тобой ругаться… в конце концов, ради того, чтобы всем хорошо было, можно же не цепляться друг к другу, а, Калеб?       завтра в двенадцать хорошо. только не очень хочу трястись в автобусе… может, раз все равно едем в одно место, меня заберешь?)       заодно и перекинемся парой слов по всему этому поводу       от: OTERATAR       кому: SHINE       тема: re: re: re: re: Кавински       а ты не обнаглел ли случаем, комиссар? знаешь, какой мне крюк надо будет сделать?       заберу, так и быть (только чтобы к девяти был уже готов и стоял у заправки). к тому же думаю, что нам действительно не помешало бы встретиться перед тем, как идти к Кавински.       а теперь иди спи. заебало, что не высыпаешься, хоть попробуй.       Лололошка откладывает коммуникатор и устраивается в кровати поудобнее, хмыкая и улыбаясь последней фразе — потому что он смеет предполагать, что за ней кроется беспокойство Калеба и за него самого.       пусть он и общается со всеми в каком-то около-официальном тоне, именно эта концовка сообщения почему-то и укрепляет Лололошку в уверенности на тему того, что они с Калебом точно смогут обо всем договориться.       потому что Калеб не против присутствия Лололошки не только в жизни Кавински, но и в своей, раз беспокоится — понятно, что в дружеском качестве, но…       в голове Лололошки, когда он уже засыпает, проскальзывает идиотская, шальная мысль о том, что во всем этом они с Калебом точно станут ближе — и кто знает, насколько.

^ ^ ^

      — едем? — коротко спрашивает Калеб, когда доезжает до конца дороги, ведущей к поселению Лололошки, и слезает с мотоцикла; комиссар, уже одетый и явно готовый отправляться, но немного сонный и по-очаровательному (и откуда, блять, у Калеба в голове такие эпитеты?) растрепанный, сидит на лавочке около заправки да неспешно курит сигарету.       — погоди немного. я быстро, — отзывается Лололошка, кивая ему головой.       — ты куришь около бензоколонки, придурок, — говорит Калеб вместо приветствия и сам фыркает, когда Лололошка начинает смеяться.       и, вопреки здравому смыслу, Калеб усаживается на скамейку рядом с комиссаром; Лололошка сначала приподнимает бровь, а потом — слегка неуверенно смотрит на него.       — слушай… может, поговорим здесь? а потом поедем? — предлагает он, озвучивая ту мысль, что сейчас вертелась на языке у Калеба — ну и хорошо.       Калеб все же медлит пару секунд прежде, чем кивнуть — а затем протягивает к Лололошке руку.       тот — придурок, не поспоришь — жеста не понимает и берется за чужую ладонь как бы в рукопожатии, сжимая пальцы.       Калеб закатывает глаза и бормочет себе под нос:       — …сигарету, Лололошка. я у тебя сигарету хотел попросить.       — ой, — комиссар снова хихикает, но зажимает свою сигарету губами и лезет в карман за пачкой — а руку Калеба все еще не отпускает.       наверняка нервничает, думает Калеб, когда ему протягивают никотиновую палочку — и все же негромко откашливается.       — …ой, — снова говорит Лололошка, отводя взгляд в сторону. — так что там…       — мы не ссоримся из-за всего этого, — озвучивает Калеб свои мысли, поджигая кончик сигареты предложенной следом зажигалкой, — не устраиваем сцен ревности. в конце концов, мы не пубертатные подростки. если что кому не нравится — обсуждаем и решаем.       Лололошка слушает внимательно, в его руках дотлевает сигарета, которую он почти выкурил, и тот выбрасывает в стоящую рядом мусорку (наверняка ту установили по каким-то правилам, когда строили дорогу, еще во времена Империи); Калеб же затягивается своей и в ожидании смотрит на комиссара.       — хорошо, — наконец соглашается он, хлопая себе по коленке. — только есть вопрос.       — какой? — Калеб вскидывает брови, и Лололошка улыбается, как будто вспомнил или понял что-то забавное.       — ты так говоришь, как будто мы собираемся не встречаться с Кавински, а какой-то бизнес вместе строить. серьезно очень, — хмыкает Лололошка. — мне казалось, что как минимум первое условие — это что мы сами будем в хороших взаимоотношениях.       — а они у нас плохие? — спрашивает Калеб, потому что, ну. не скажи.       — не говорю, что плохие, но как минимум нам намного больше времени придется вместе проводить, нет?       — да, — соглашается Калеб, — и к чему ты это клонишь?       Лололошка смотрит на него все еще с улыбкой, так еще и с каким-то ожиданием — и Калеб, в чью сонную голову лезут какие-то несвойственные ему идиотские мысли, возмущенно отмахивается:       — эй! — он зажимает собственную сигарету в уголке рта, дабы та не мешала ему говорить, и хватает Лололошку за его идиотский шарф, потому что, блять, не обнаглел ли он часом? — то, что мы оба соглашаемся быть с Кавински, не обязывает нас и между собой строить какие-то отношения!       Лололошка шумно выдыхает через рот, позволяет держать себя за шарф, а не отдергивается назад, и наконец начинает шумно и заливисто смеяться.       из-за горизонта в этот момент поднимается наконец солнце, и придурковатое лицо парня напротив заливает золотистый свет; он щурится, чтобы лучи не попадали в глаза, встряхивает головой, дабы солнцезащитные очки с макушки свалились на лицо, но они путаются в растрепанных волосах.       Калеб аж застывает, глядя на картину, представшую перед ним — и на секунду в его голове даже возникает четкое понимание, почему именно Лололошка понравился Кавински.       милый и одновременно придурочный, но с целым ворохом загадок за душой (чего только стоит его внезапное появление в Империи и необычное имя) — тут невольно и засмотришься, и заинтересуешься.       Лололошка тем временем прекращает смеяться и тянет руку к голове, чтобы надеть солнцезащитные очки — а Калеб как-то на автомате, обратное движение тому, каким он периодически снимает с Кавински очки, когда надо заглянуть ему в глаза, отпускает чужой шарф и сам опускает очки на переносицу Лололошки, зачем-то быстрым жестом пытаясь потом пригладить чужие волосы.       — чего смешного? — наконец спрашивает Калеб, и Лололошка пожимает плечами.       — я вообще не это имел в виду. забавно, что это первое, что пришло тебе в голову.       — …да пошел ты, — возмущается Калеб, но сам теперь едва ли не смеется — потому что ситуация идиотская в крайней степени.       — хорошие дружеские отношения, Калеб, как минимум, — наконец завершает свою мысль Лололошка; «как минимум» он добавляет чуть тише, чуть неувереннее, как будто и сам не знает, что будет потом.       Калеб понимает его — потому что не знает сам; черт, они свергли Империю, что незыблемо стояла несколько сотен лет, какие он, к черту, может делать предположения о своей личной жизни?       Лололошка улыбается — и Калеб наконец слабо, но улыбается ему в ответ.       — …я предполагаю, мы со всем разобрались, — наконец говорит он, поднимаясь со скамейки, туша недокуренную сигарету об край мусорки и делая шаг в сторону своего мотоцикла — а затем оборачивается и протягивает Лололошке руку.       предложение, так сказать, мира по этому поводу.       обещание, что они постараются как можно лучше справляться с новой для них обоих ситуацией — ради Кавински и ради себя самих.       Лололошка поднимается и берет его за руку — это не похоже на рукопожатие, скорее на некий более глубокий жест, и они встречаются взглядами.       — у тебя волосы красиво на солнце отливают, — вдруг говорит Лололошка, слегка наклоняя голову набок, — как будто медью.       — ну только не начинай, комиссар, — фыркает Калеб. — все. садись, поехали.       эта чертова привычка Лололошки озвучивать все свои мысли слегка раздражает — но впервые это чертов комплимент, и это звучит и вполовину не так плохо.       ладно. возможно, только возможно, Калеб не против видеть этого идиота чаще, чем на каких-то общих собраниях.       итак, они выезжают в Альт-Сити; Лололошка сидит позади него на мотоцикле, слишком уж аккуратно обхватив руками его талию, и Калеб фыркает себе под нос.       он не будет об этом всем думать.       о том, что, когда он впервые увидел Лололошку, тот выглядел совершенно не понимающим, где находится, и это его непонимание делало лицо комиссара милым — даже когда эта мысль была абсолютно не к месту, она появилась.       он в целом был таким. милым придурком, которому близкий человек скажет, что надо куда-то пойти и что-то сделать — явится без промедления, даже если там придется драться насмерть; в чистом виде определение фразы «мозгов нет, но есть идея»; любимый всеми без какой-то конкретной причины просто за то, что он есть.       и, как Калеб уже и думал, даже на него это действует — и ровно на этой мысли Лололошка покрепче прижимается к нему сзади, когда Калеб начинает набирать скорость.       да. не сейчас. когда-нибудь попозже.

^ ^ ^

      Кавински где-то на грани сна и бодрствования кажется, что его кто-то зовет; только, когда он думает, что все еще спит, это повторяется — на сей раз чуть громче и настойчивее:       — …Кавински! проснись!       он не торопится открыть глаза — даже если его, блять, пришли грабить, в таком состоянии ему абсолютно плевать (голова отвратительно раскалывается, а во рту сухо и противно), — но в итоге поддается, тем более что после этих слов его легонько трясут за плечо.       он приоткрывает глаза, старается сфокусироваться на том, что находится прямо перед ним — и этим чем-то оказывается лицо склонившегося над ним Калеба, на котором, как часто с ним бывает, сложно прочитать хотя бы одну эмоцию.       Кавински не понимает, что именно происходит, еще ровно две секунды — пока в его поле зрения не оказывается заодно и Лололошка, чьи солнцезащитные очки приподняты на макушку, и смотрит он на Кавински куда более обеспокоенным взглядом.       так. стоп. зачем они здесь?       как, Кавински вопросом не задается — когда-то отдал Калебу свои запасные ключи, дабы тому было удобнее сопровождать его пьяную задницу домой, — но зачем?..       в гудящей голове что-то наконец щелкает — и он панически тянется за коммуникатором, что ночью, когда пришел и ложился спать, кажется, бросил на тумбочку.       тот почти разряжен — но в папке «отправленные» Кавински замечает свой ночной бред и мигом отбрасывает устройство на место, зарываясь лицом в подушку.       блять. так вот зачем они здесь.       наверняка устроить ему за эту хрень здоровскую такую выволочку и объявить, что отвергают его и посылают куда подальше.       только слишком уж для этого у Калеба спокойное, а у Лололошки нервное лицо — но, напоминает себе Кавински, вероятность наилучшего исхода нулевая.       — не кричите, — бурчит он в подушку, — голова раскалывается.       — у меня обезболивающее есть, — негромко отвечает Калеб. — Лололошка, сходишь за водой?       — момент, — отвечает, собственно, Лололошка, — сейчас.       он негромкими шагами удаляется на кухню, а Калеб остается на месте, так еще и на край кровати присаживается — а затем тихо говорит:       — Кавински, посмотри на меня.       Кавински, естественно, не смотрит.       ему банально страшно увидеть лицо Калеба, которое в воображении Кавински уже приобрело излишне строгое выражение.       все, на что ему хватает сил — оторвать голову от подушки и опереться на локоть, все еще не поднимая глаз.       как бы сейчас, сука, пригодились очки — но он их где-то оставил, и это где-то точно не здесь.       ситуация… отвратительная; только через этот ад в голове Кавински внезапно прорывается Калеб, что приподнимает его с постели и сжимает в объятиях.       Кавински одной рукой обнимает Калеба в ответ, прячет лицо где-то у него в груди, тяжело вздыхая, и снова отказывается поднимать взгляд.       тяжело. черт возьми.       возвращается Лололошка, касается плеча Кавински, и тот все-таки вынужден оторвать голову от груди Калеба; последний отпускает его, и Кавински в руку ложится таблетка, а в другую Лололошка вкладывает ему стакан с водой, аккуратным и мягким жестом смыкая на стекле его пальцы.       и, когда он наконец глотает обезболивающее, выпивая воду из стакана до дна, Лололошка заговаривает:       — давай я ему скажу. тут надо… не знаю. спокойно. и обстоятельно. а ты…       — …а у меня проблемы со словами, да? — недовольно хмыкает Калеб, но затем его лицо становится серьезным. — вообще… да. ладно. ты говори.       Кавински аж весь сжимается от нервов, да он сейчас из них состоит. что именно он услышит? наверняка отказ. какой-нибудь мягкий, Лололошка умеет осторожно подбирать слова, но, тем не менее…       он готовится к метафорическому удару — только вместо этого вполне себе реальный Лололошка тоже садится на кровать и тянет Кавински к себе, аккуратно обнимая.       от него, как обычно, пахнет карамельками и немного — чем-то, что можно охарактеризовать дорожной пылью; это смесь запахов, немного бензина, немного табачного дыма (наверняка Лололошка покурил на улице перед тем, как зайти), немного чего-то еще — и Кавински прижимается к нему, пока может, пока еще разрешают.       — говори, — упавшим, усталым голосом говорит он. — и лучше побыстрее.       Лололошка чуть медлит; он гладит Кавински по волосам, а затем неожиданно целует его в макушку, прижимаясь губами и замирая; Кавински тоже старается не двигаться, дабы не прерывать момент.       — Кавински, — зовет Лололошка, и он едва ли не поднимает голову, но все равно боится это сделать — хотя хочется.       полным именем, кроме Калеба, его называют редко, а нравится ему это куда больше, чем это приевшееся и остопиздевшее «Винс», которое ходит по устам уже который год.       — слушай, я вижу, что ты напуган, — начинает Лололошка, и Кавински обращается в слух, — что мы сейчас, ну… уйдем просто. или кто-то один из нас. но… ты помнишь, что ты писал в своем письме?       — не напоминай, — едва ли не хнычет Кавински в ответ, — я это писал пьяным в днище…       — но имел это в виду, да? — уточняет Лололошка, и Кавински вздыхает.       — конечно, да. вы… я… — он запинается; ну не будет же повторять то же самое второй раз, так еще и с ужасного похмелья?       только Лололошка ждет — и Кавински в итоге сдается.       — …да. я в вас влюблен. да, я имел это в виду. ну так ты… скажешь что-нибудь или…       — мы тоже, — вдруг коротко, емко, но мягко говорит Лололошка — и у Кавински что-то вспархивает в груди.       ему, наверное, кажется. ему слышатся эти слова, которых Лололошка на самом деле не говорил, и он просто-напросто все еще пьян, и…       но снова повисает тишина, и в ней Лололошка вдруг снова целует его, на сей раз — ближе ко лбу, до куда может достать.       — эй, Кавински?.. ответь что-нибудь?..       — правда?.. — дурацкий вопрос, потому что Кавински все же, кажется, услышал все верно; он даже поворачивает голову, чтобы посмотреть на Калеба, и тот молчит, но легонько улыбается и кивает.       Кавински снова обращает взгляд на Лололошку, и на сей раз смотрит ему уже в лицо; а тот улыбается куда шире, чем до этого, и отвечает:       — конечно.       и, как подтверждение своим словам, наклоняется к Кавински и, блять, целует его.       у него и правда мягкие губы, и он не особенно настойчив, напротив, нежен; Кавински отвечает, обхватывая Лололошку руками за шею и прижимаясь поближе.       момент очень спокойный, ощущение, что Кавински все еще спит, не пропадает — только он чувствует чужую руку у себя на затылке, которая аккуратно гладит его по волосам, тепло губ Лололошки на своих и всю нежность в его прикосновениях; так что, ну…       во сне столько не почувствуешь.       Лололошка наконец отстраняется, но Кавински снова тянется за поцелуем; на сей раз все продолжается не так долго, потому что откуда-то рядом с собой Кавински слышит негромкое покашливание Калеба.       он все же отстраняется от Лололошки, что с готовностью отпускает его, чуть ли не передавая из рук в руки Калебу; тот одной рукой обнимает Кавински за талию, другую кладет ему на плечо и говорит:       — мне, между прочим, тоже есть, что сказать.       Кавински слегка наклоняет голову в сторону, готовый слушать — только Калеб, в отличие от Лололошки, целует его сразу.       он чуть более настойчив в своих действиях и движениях, Кавински аж от неожиданности приоткрывает рот, и Калеб пользуется этим — углубляет поцелуй, даже чуть заставляет Кавински отклониться назад своим напором.       все слишком сюрреалистично, потому что за последнюю минуту Кавински поцеловали по очереди оба человека, от которых он этого очень хотел, но даже не ждал; и именно поэтому он буквально растворяется в моменте, целует Калеба с огромной отдачей, как целовал и Лололошку, и, сука…       как же хорошо.       от Калеба он нехотя отстраняется уже сам, оглядывает и его, и Лололошку — а затем вцепляется в Калеба что есть сил и рывком опрокидывает его, несмотря на слабый протест, на кровать.       Лололошка хихикает, смотря на это, и, когда Кавински поворачивается к нему, чтобы схватить за воротник толстовки и тоже утащить за собой, сам поддается и падает на простыни с другой от Кавински стороны.       блять. Кавински лежит между двумя своими любимыми людьми — чего прошлой ночью и представить себе даже не мог — и никто из них никуда не девается, не убегает, как он думал.       черт возьми, может, он сейчас слишком эмоционально для себя отреагировал — но плевать. ему можно. сейчас — точно.       — я устал, — объявляет Кавински, снова растягиваясь на кровати. — спать хочу.       Калеб снова сгребает его в объятия, прижимая к себе, а Лололошка, чуть повозившись, обнимает со спины — и практически в ухо Кавински отвечает:       — я лично тоже ни черта не поспал. потому предлагаю сначала подремать хотя бы пару часов.       Калеб недовольно ворчит что-то про сон в одежде, и Кавински замечает краем глаза, как Лололошка протягивает руку и недовольно хлопает его по локтю — и ему в голову приходит последняя мысль, на которую он способен перед тем, как отрубиться.       — а вы все-таки… ругаться не будете? из-за меня?       — не будем, — отвечает, неожиданно, Калеб, — да и кто знает, что потом еще будет.       Кавински согласно хмыкает, уже даже с трудом обрабатывая информацию (все же все это время он был ужасно сонный), а Лололошка за его спиной издает сдавленный удивленный звук.       кажется, они действительно договорились — на чем бы то ни было (Кавински хочет знать, но, черт. уже не сейчас), — и Кавински этому очень рад.       он все же, правда, привык получать все, чего хочет — и в момент, когда он засыпает в тепле между Калебом и Лололошкой, он понимает, что именно что получил все.