The sun's on us

За убийство посредством непростительного заклинания по действующему закону полагалось пожизненное заключение. Весь долгий процесс Себастьян просидел, сцепив пальцы в замок и уставившись на свои колени, не разрешая себе поднять глаза и оглядеть множество лиц, бледнеющих в полумраке помещения. Свет был направлен на него одного, словно он и так не был достаточно уязвим в своём положении. Он чувствовал себя практически голым. Себастьян не смотрел на своего адвоката, выделенного Министерством и защищавшим его так, словно он действительно был ни в чем не виноват. Адвоката звали Олдос Койн, на вид он был не сильно старше самого Себастьяна и с первой минуты оказался у того в немилости. Само сочувствие и сострадание, он был раздражающий неимоверно в этих своих дурацких круглых очках поверх больших честных глаз и с выпирающими зубами. Говорил, что хочет помочь, что все ради его же, Себастьяна, блага. Либо Койн притворялся, чтобы разговорить его, либо учился на каком-нибудь Гриффиндоре и был искренен, что еще хуже. Себастьян с этого факульета признавал только Люкана и Оливера и то считал, что последнему стоило выбрать Слизерин. Никакого смысла молчать и тянуть время не было, наказание неминуемо, но Себастьян упорно отказывался идти на контакт с таким идиотом, ведомый тупым ослиным упрямством. Что этот юный Койн может знать и какое право имеет лезть к нему в голову? Он знает, каково потерять родителей? Каково жить, когда твоя сестра умирает у тебя на глазах и вот, когда спасение уже так близко, твой дядя, который всю жизнь тебя ненавидел, уничтожает все твои труды. Ничего Себастьян ему не скажет просто так. Пусть повозится. Возиться Койну, однако, долго не пришлось. – Знаешь, ты мне и правда ни капли не нравишься. Ты прав, незачем притворяться, – сказал молодой адвокат на их третью встречу, внешне как будто спокойный, хотя по глазам было видно, как ему досадно. Приятно. Со вздохом потерев переносицу, он продолжил эффектно расставляя паузы: – Хотя мне немного и жаль тебя, признаться. Длительность твоего срока волнует меня исключительно с профессиональной точки зрения, если тебе интересно: это моя работа, мне за неё платят, и я сделаю её хорошо. Не для тебя, но ради себя. И можешь пытаться сколько угодно, ты все равно мне не помешаешь. Потому что в отличие от тебя, я хочу стать кем-то. Последняя фраза была намеренно выделена голосом. Над тем, была ли это такая тактика юного служителя закона либо же Койн действительно наконец разозлился, позволив себе ответный выпад, Себастьян размышлял уже позже. В повисшей тишине камеры стук крови в ушах был особенно громким, ярость горячей волной поднялась в груди и ударила в голову, разлившись по конечностям и вызвав тремор во всем теле. И Себастьян выложил все, о чем молчал предыдущие две встречи. Вылил все, что копилось внутри долгие месяцы, всю злость, отчаяние и обиду. Когда он наконец закончил, ему даже показалось, что стало немного легче. Койн внимательно смотрел на него какое-то время, затем отвёл взгляд в сторону и покивал самому себе. Ему плохо удавалось скрывать свой триумф, но улыбнуться он себе не позволил. – Что ж, мистер Сэллоу, с этим уже можно работать. Очень хорошо. Мы ещё увидимся с вами непосредственно перед судом. Помните, что вам нельзя говорить ни с кем, кроме меня. Сейчас я ваш лучший друг. Койн тогда все-таки улыбнулся ему, и Себастьян подумал, какая же паршивая у него жизнь. Теперь ещё и этот - его лучший друг. Сейчас он слушал пылкую речь своего защитника в зале суда и склонялся скорее к тому, что его все-таки просто ловко развели. Койн наверняка ужасно горд собой и еще год вспоминать будет, как его разговорил. Не такой уж идиот, получается. «Если это была не случайность, далеко пойдет», мрачно подумал Себастьян. В отличие от него. На Оливера он тоже не смотрел, не мог себя заставить поднять взгляд. Слушал, как тот чуть не со слезами в голосе рассказывал судье то же самое, на что так напирал и адвокат. Бедный сирота, у которого сестра осталась самым близким человеком, просто помешался от горя, когда дядя на его глазах уничтожил то единственное, что, по мнению Себастьяна, могло помочь его Энн. В каком-то смысле это действительно было так: там, в катакомбах, Себастьян и правда не помнил себя от боли и бешенства и действовал скорее импульсивно. Но вместе с тем прекрасно осознавая, какое именно заклинание он применяет. Действительно имея в виду слова, которые произносит. Глухая злость вновь подняла голову, пока Оливер говорил, отвечая на вопросы судьи. Зачем Оливеру теперь так стараться, пытаться как-то оправдать его в глазах присутствующих после того, как они, его друзья, его выдали. Он и Оминис. Мысль об Оминисе ножом вошла ему в живот и повернулась, разрывая внутренности. Себастьян знал, что ни Оминиса, ни Энн на процессе не будет, ему сказал Оливер во время последнего визита перед судом. Энн стало хуже настолько, что ей пришлось лечь в Святого Мунго, и Оминис был там с ней все это время. Она просила. Себастьян часто задавался вопросом, зачем ему вообще назначили адвоката, ведь все, казалось бы, было очевидно: он убил своего дядю, использовав непростительное заклинание. Что здесь можно было обсуждать? Зачем было держать его в изоляторе столько времени, он уже мог бы начать отбывать наказание. С другой стороны, стены Азкабана обещали стать ему домом до конца жизни - к чему торопиться. К его удивлению, пусть и слабому, благодаря работе стороны защиты и показаниям единственного свидетеля в лице Оливера (а так же определенному настроению судей, вероятно), Себастьяну после нескольких часов заседания в итоге присудили пятьдесят лет лишения свободы. Услышав окончательный приговор, подкреплённый оглушительным в тишине зала суда стуком судейского молоточка, Себастьян крепко сжал зубы и впился ногтями себе в ладонь, пытаясь задержать мгновенно подкатившие к горлу рыдания. Это было даже хуже, чем пожизненное. Пожизненное или пятьдесят лет, за это время Энн умрёт и никто ей не поможет, как не помогал до этого, потому что всем им плевать. Всем, даже Оминису, раз уж он пошел и лично рассказал все Блэку. Себастьян мысленно дал себе затрещину, едва это проскочило в его измученном душевной болью и бессонницей мозгу. Последние дни одиночества в его временной камере, когда его истончившаяся психика давала брешь и больше не могла защищать своего хозяина, такое с ним часто случалось: он цеплялся за мысль, затем, в глубине души понимая, что не прав, в очередной раз не прав, ругал себя и больно тянул за волосы или бил руками голове. Сейчас руки у Себастьяна были связаны магией и беспомощно лежали перед ним на коленях, к сожалению или к счастью. Он знал, что все было не так, не так, Оминису не плевать на Энн, она была очень дорога ему, и Себастьян прекрасно знал об этом. И все же тлетворные мысли то и дело лезли ему в голову, пытаясь защитить его от самого себя, опутывая разум подобно дьявольским силкам. Оминис позаботится о ней, в этом не было никаких сомнений, но неужели они с Оливером не понимали, неужели они не понимали, когда только задумали выдать его, что сейчас он, Себастьян, нужен Энн как никто другой? Что после смерти Соломона он остался у неё единственным родным человеком, он был её брат-близнец, о чем они только думали, его друзья? В чем Себастьян вообще был виноват? Оливер-то прекрасно видел, что Соломон его просто вынудил своими действиями, отрезав путь к спасению Энн, с таким трудом проложенный. А если бы Себастьян добил его любыми другими заклинаниями? Теперь он никогда не сможет увидеть сестру. И вообще ничего, кроме четырёх стен своей камеры. Факт того, что Энн на самом деле не хотела ни видеть его, ни разговаривать с ним, не передала ему ни слова за все время, что Себастьян находился под следствием, в очередной раз был задвинут его воспаленным сознанием в самый дальний и тёмный угол. Просто это было слишком, он был не готов, не мог принять это сейчас, тогда он бы сошёл с ума. Вдруг к нему подошли сзади и рывком подняли со скамьи. Толчок в спину, мол, пошевеливайся, и непослушные ноги повели Себастьяна из зала суда под шёпот толпы, шуршание мантий и скрежет деревянных ножек скамей по каменному полу в темные коридоры, по крутым лестницам вверх и вверх, пока не вывели через крошечную дверь на продуваемую ветрами широкую площадку на крыше, на которой уже ждал запряженный экипаж. В лучах теплого весеннего солнца аврор, который, видимо, должен был сопровождать его до пункта назначения, курил трубку, прислонившись к деревянной дверце, и болтал с кучером. Два фестрала вдруг оказались в его поле зрения, в нетерпении переставляя уродливые костлявые ноги. У Себастьяна закружилась голова. Его душа была расколота, его жизнь – кончена, а сам он находится в центре будничного пейзажа: весеннее солнце, ветер, обрывки разговора двух приятелей и смех. Он опустил взгляд, желая только одного: убежать, убежать подальше отсюда, от них всех. Но бежать было некуда. Его вдруг так сильно затошнило, рот наполнился слюной, и прежде чем Себастьян успел что-то сообразить, желудок скрутило сильным спазмом, и он еле успел дернуться в сторону. Воротничок рубашки врезался в шею, потому что человек сзади крепко ухватил его за одежду, когда Себастьяна вырвало желчью на каменные плиты площадки. Еще какое-то время он продолжал давиться воздухом, хотя в желудке уже ничего не осталось, но позывы никак не хотели прекращаться. Себастьян не удержался и всхлипнул, с облегчением думая, что его слезы можно будет связать с приступом рвоты. – Парень, ты так больше не делай, мой тебе совет, – услышал он негромкий голос человека, продолжавшего держать его за шкирку. – А то кормежка там так себе да и скудная, так что постарайся все удерживать. Спазмы наконец прекратились, хотя его все еще немного трясло. Себастьян утер лицо и рот рукавом и заставил себя выпрямиться. Мантия чуть пострадала, но хоть ботинки чистые. Порыв прохладного свежего ветра несколько успокоил его. Когда, кажется, целую вечность назад Себастьяна доставили в кабинет к директору, где ему было безапелляционно заявлено, что он исключается из Хогвартса, он думал, задыхаясь от возмущения, что это худшее, что могло с ним произойти. Когда за ним с холодным металлическим лязгом закрылась дверь его временной камеры, Себастьян начал понимать, что это самое худшее, похоже, ещё не наступило. Он был зол, в отчаянии, ему было так страшно, и он не раз тихо плакал, свернувшись на узкой жёсткой койке, до краев наполненный тоской и страхом. Просто не верилось, что все может быть так паршиво. Хотя внутренний голос, которого Себастьян боялся едва ли не больше, чем далекого пока Азкабана, шептал ему днем и ночью, что именно к этому он и шёл всю свою жизнь. К краю пропасти. Пока шли дни до суда, в нем, вопреки всему, продолжали тлеть угольки иррациональной надежды. Даже после оглашения приговора полного осознания произошедшего не произошло моментально. Но теперь, чувствуя, как страх шевелится у него под кожей, Себастьян наконец понял. Он отправится в Азкабан. На всю жизнь. У него нет будущего, нет семьи, нет дома, больше ничего нет. Он может больше никогда не увидеть Энн, не увидеть Оминиса, никого из своих друзей. Все от него отвернутся, да уже отвернулись. Он может никогда уже не познать свободы, может умереть там. Да и скорее всего умрет. Наверное, будет лучше, если он там умрёт. Всем будет лучше, ему самому в том числе. Себастьян последний раз поднял голову вверх, жадно впился глазами в холодное голубое небо, в перистые облака, сочащиеся солнечным светом. Затем его снова мягко подтолкнули, и он пошёл дальше с закрытыми глазами, чтобы хотя бы не видеть фестралов, ведомый своим сопровождающим. Его участь, его судьба летела ему навстречу с огромной скоростью, еще немного, и они столкнутся лоб в лоб. Ему бы лучше быть без сознания. Наконец Себастьяна усадили в экипаж, дверь за ним захлопнулась, однако через пару минут снова открылась. За ней показалось небритое осунувшееся лицо аврора с трубкой. – Парень, ты тут посиди один, ладно? Не обидишься? – сказал он с глуповатой улыбкой. – Я спереди поеду, переговорю с Арчи. С этими словами дверь захлопнулась, Себастьян ощутил вибрацию запирающих чар, наложенных на его очередную временную клетку. – Доиграешься ты, Аргус, – услышал Себастьян приглушенный голос Арчи, когда экипаж со скрипом покачнулся и Аргус устроился рядом с ним на козлах. – Да куда он, к Мерлину, денется, – отмахнулся Аргус. – Тут чар что слоев в этом, как бишь его там?... Ну этой булке французской, ты понял, на кой тролль я тут вообще нужен? Послышалось тихое ржание, и экипаж двинулся с места, быстро набирая скорость, пока наконец не взлетел. Столкновение произошло. Себастьян сгорбился, склонился низко и уронил голову на руки, вцепился пальцами в волосы и разрыдался.