The sun's on us

Чем ближе они приближались к Азкабану, тем гуще становилась тьма вокруг. По дороге Себастьяну не пришлось долго любоваться синью неба сквозь маленькое окошко: быстро стало оно белым и серым, а сейчас грозные, огромные облака, тяжело нависшие над бушующими внизу неспокойными водами Северного моря, и вовсе были чёрными. Себастьяну открылось то, что для большинства волшебников до конца жизни так и оставалось просто словами да редкими фотографиями в Ежедневном Пророке: вид на треугольное здание тюрьмы. Дементоров поблизости было не видно, но и без них высокая каменная громада на крошечном острове, одиноком и покинутом всем миром среди беснующегося вокруг моря, выглядела ужасающе. Дрожь прошла по позвоночнику. Страх, поутихший за время полета, вернулся с новой силой, сжав сердце мощными холодными тисками. Там, за стенами повозки, его ждали только боль, безнадежность и безумие. Башня словно обещала ему это, говоря воем ветра, рвущегося через каждую щель в старом дереве. Его свист прочно обосновался в ушах Себастьяна и звенел там даже после того, как за ним закрылись очередные двери. Экипаж снижался плавно, кругами, пока деревянные колеса не достигли небольшой площадки, видимо, выложенной камнем, но занесенной мелким песком. Приземление было неожиданно мягким, настолько, что повозка, остановившись, едва качнулась. Себастьян ждал. Сквозь шум ветра и моря он ничего не слышал и мог только догадываться о том, что происходит за стенами его крошечного убежища. Он вздрогнул, когда дверца резко распахнулась, хоть и ожидал, когда за ним придут. – Выходи, – Себастьян скорее прочитал это по губам Аргуса, нежели услышал. Он медленно вылез из повозки и осмотрелся. Одиночество, покинутость и отверженность: вот, что Себастьян ощутил, стоя на влажном песке и оглядывая массивные входные ворота. Как вообще отсюда кто-то умудрялся сбежать? Водяная пыль холодила ему кожу, оседала на одежде. Может, это ее тяжесть давила ему на плечи. Уже который раз за день его подтолкнули в спину, побуждая к движению. Себастьян обернулся, бросив прощальный взгляд на повозку, на кучера Арчи, пытавшегося раскурить трубку под порывами мокрого соленого ветра, скользнул взглядом по чёрным бокам покорно ожидающих фестралов. Они всегда наводили на него тоску, и думал ли он когда-нибудь, что их присутствие может сулить ему нечто гораздо более ужасное.

***

Грубая тюремная роба наконец переняла тепло его тела и перестала холодить кожу. В маленьком простом помещении, в которое его провели через своеобразный просторный вестибюль, записали его данные, осмотрели и забрали одежду, ботинки и палочку. Взамен Себастьян получил свое новое одеяние на, вероятно, оставшуюся жизнь. Роба была ему велика: куртка то и дело съезжала с правого плеча, штанины пришлось подвернуть. Обувь не выдали, аргументировав это тем, что из камеры ему все равно никуда выходить не придётся. Себастьян сглотнул ком в горле, однако тот никуда не делся: тревога прочно засела внутри, сдавив гортань. Идя по мрачным, тускло освещенным коридорам в сопровождении двух угрюмых авроров, он повторял про себя мантру: «Всё хорошо, всё хорошо, всё хорошо...». Нельзя было дать панике вырваться наружу, ведь он не слабый, никогда не был, он выдержит сколько угодно лет внутри этих сдавливающих со всех сторон стен, пока не поймет, как отсюда сбежать. Да, точно, он сбежит и обязательно еще увидит Энн, и она его простит, как она может его не простить. Это просто очередное испытание. Себастьян старался глубоко дышать, что давалось ему очень непросто. Он снова крепко сжал зубы и кулаки, потому что чувствовал, как руки его дрожали, и все его тело было как в ознобе. Мышцы напряжены, словно готовятся бежать, защищаться или сдавливать его кости до тех пор, пока они не сломаются, а внутренности не превратятся в кровавую кашу. Лязг решётки лифта, натужный скрип рычага, и вот Себастьян поднимался вверх, не зная даже, насколько высоко. Да это было и неважно. После ледяного камня выложенный деревом пол лифта ощущался его босыми стопами почти тёплым. Себастьян насторожился, не увидев дементоров и на этаже. Что это значит? Все говорили, что в Азкабане их что опарышей в гниющей плоти, а он пока ни одного не встретил. Он осторожно осмотрелся: никого. Только четыре двери с окошками-заслонками и ещё один лифт посередине. Себастьян не то чтобы жаждал встречи с дементором: шестнадцать лет его жизни прошли без столкновений с ними и, будь у него выбор, он предпочёл бы так все и оставить. Защититься от дементоров, не имея при себе палочки, можно было разве что с помощью окклюменции, которой Себастьян не владел. Да даже будь у него палочка, Патронусом он тоже не владел. Он никогда не думал, что в шестнадцать лет будет осуждённым убийцей, а не студентом, готовящимся к С.О.В. Себастьян пытался самостоятельно обучиться легилименции и окклюменции, но это было невозможно сделать в одиночку, а о том, чтобы просить Оминиса или Энн о помощи, речи и быть не могло. Если он не сбежит, то сойдёт здесь с ума и умрет, сомнений не было. Себастьян зашёл в свою камеру почти с радостью и снова расплакался, прижимая к лицу собственную рубаху и поздравляя себя с тем, что не показал слабость при аврорах. Кажется, в последний раз он плакал, когда погибли родители, теперь же это с ним случалось практически каждый день. Себастьян едва не вскрикнул от неожиданности, мгновенно забыв про слезы, когда вдруг услышал звук трения камня о камень. Он резко повернул голову в сторону звука и замер от ужаса, увидев, как один из кирпичей в стене справа от него медленно двигается внутрь камеры, как будто его кто-то толкает. Быстро опомнившись и сообразив, что за стеной располагается всего лишь соседняя камера, он одним прыжком оказался рядом и потянул кирпич на себя со всей силой: кто бы не был по ту сторону, пусть знает, что его врасплох не застанешь. Вынув камень полностью, Себастьян опустился на колени, чтобы быть на уровне оказавшейся в стене дыры, заглядывать в которую, однако, не спешил. – Какого хрена? – зашипел он. – Кто ты? – Ханна, – ответил шёпотом неуверенный женский голос. – А ты? Как тебя зовут? Себастьян мгновение поколебался, но все-таки назвал свое имя. – Извини, что напугала. – Просто было неожиданно, - пробормотал он в ответ. Отверстие в стене было слишком маленьким, и света было недостаточно для того, чтобы как следует разглядеть лицо Ханны, и Себастьян просто сел рядом, обняв колени руками, и наконец осмотрелся. Тощая лежанка на полу у стены против двери, унитаз в углу: вот и все убранство. Свет проникал внутрь сквозь оконце в стене, слишком высоко, чтобы дотянуться. Себастьян вспомнил черные тучи и удивился этому, но Ханна объяснила ему, что штормовое небо над Азкабаном бывает не всегда. – На солнце не рассчитывай, конечно, но с почтой разобраться света вполне хватает. Почта. Будут ли ему писать? От Ханны он узнал, что письма выдают здесь раз в две недели по вторникам, помыться водят раз в месяц по четвергам, надо спускаться по второму лифту, который он видел на этаже. Кормят скудно, но три раза в день. Даже есть целитель, но это на совсем крайний случай, просто так не попадешь. Книг не дают. Посещения запрещены уже третий год: вроде бы кто-то из заключённых сбежал, используя оборотное зелье. Прогулки не предусмотрены. Про двигающийся камень Ханна узнала случайно, в приступе скуки и помешательства обшаривая руками стены. – Я раньше сама могла двигать его, – призналась она вполголоса. – Вообще, я умею кое-что делать без палочки... Себастьян не дал ей договорить. – Ты умеешь колдовать без палочки?! – громко зашипел он на неё. – Тогда почему ты не сбежала? – ... Но сейчас я с трудом могу, – закончила Ханна. – К тому же ты что, думаешь, так просто отсюда сбежать? Да, магия здесь возможна, ей и авроры пользуются. Но трансгрессировать нельзя. Даже если удастся открыть замок, сразу же попадешься дементорам, а если попадешься, тебя ждёт только «поцелуй». А ты что, всерьёз думаешь о побеге? – Да нет, – ответил Себастьян. Не ложь, но полуправда. – Кстати, я еще не видел ни одного дементора. – Это потому, что тебя только привезли. Их прогоняют на время прибытия нового заключённого, чтобы не мешались под ногами и не наводили на него ужас раньше времени: так его проще водворить в камеру. Так что еще увидишь и почувствуешь, не торопись. Себастьян про себя отметил, что Ханна держится довольно бодро и явно использует возможность хоть с кем-то пообщаться. Хотя она явно здесь не новенькая: больно много успела ему рассказать, а знает наверняка ещё больше. – Обед ты уже пропустил, – продолжил шепот за стеной. - Кстати, за что ты здесь? Вопрос был задан в лоб без какого-либо перехода после будничного упоминания про обед, и Себастьян несколько растерялся. Он помолчал. Сглотнул вязкую слюну. Произносить это вслух было по-прежнему тяжело. – Ладно, ничего, если не хочешь говорить... – Я убил своего дядю.

***

Оминис лежал на спине на холодном полу крипты и комкал в пальцах носовой платок Оливера. Слезы наконец прекратились и теперь высыхали у него на висках, стягивая кожу. В глаза словно песка насыпали, и он прикрыл веки, тихо вздохнув. Оминис плакал так долго, что совсем выбился из сил, и теперь мог позволить мыслям лениво течь в гудящей голове, не опасаясь очередной истерики в ближайшие минуты. Пятьдесят лет, значит. Нельзя сказать, что Себастьяну повезло. Во рту было сухо, хотелось пить, но сил встать не было. Когда Оминис сам, сам, высказал Оливеру мысль, что лучшим выходом будет выдать Себастьяна ради его же и общего блага, он и подумать не мог, что произойдет с ним самим на следующее утро, сидящим на холодной застеленной кровати. Он пропустил первое занятие по заклинаниям, рыдая в подушку Себастьяна, ещё пахнущую порошком для мытья волос. Потом пришёл Оливер и отскреб его от кровати, напоминая, что они поступили правильно, что Оминис сам знает: прежним без него уже ничего не будет, но им нужно жить дальше, ради себя и ради Энн. Имя Энн всегда действовало на Оминиса, пусть и на короткое время. Теперь ему уже ничего не казалось правильным. Чем дольше он думал, тем больше понимал, что никакого правильного решения здесь не было. Что делать, как поступить, когда горячо любимый человек совершает ужасный, непоправимый поступок? Оминис попытался в очередной раз успокоить себя тем, что раз уж эта идея была первой, что пришла им с Энн в голову, значит, так и следовало сделать. Не надо быть зрячим, чтобы видеть: Себастьян был одержим, хотя с первого взгляда мало знакомый с ним человек такого и не заподозрит. Оминис помнил, что поначалу Себастьян показался ему очень тихим и спокойным, но позже, когда они притерлись друг к другу, оказалось, это совсем не так - бесбашеннее брата была разве что Энн, но вместе с тем он всегда был таким чутким, таким нежным с ним. Оминис с щемящей болью вспоминал, как Себастьян ещё летом в Фелдкрофте будил его ночью, когда ему снились кошмары и он плакал во сне, гладил его, обнимал, даже целовал. Шептал, что все хорошо, что он рядом, что не бросит его. Может быть, их с Энн мама делала так же, когда дети были совсем маленькие. Ноктуа пропала несколько лет назад, и после неё Себастьян и Энн стали первыми людьми, которые увидели в нем человека, полюбили его, приняли, слепого, не нужного семье, и захотели быть с ним друзьями. Наверное, Оминис никогда не забудет, как однажды две влажные и теплые ладони взяли в свои его, такие же влажные, но холодные, и потащили вперед, заставив побежать вприпрыжку, и смех, много смеха. Он всегда мечтал о друзьях, ему казалось, что у всех детей они были, даже у Марволо были, только у него нет. Оминис очень надеялся, что и у него будут когда-нибудь. И вот его молитвы были услышаны – он получил друзей, самых лучших, о которых мог только мечтать. Они смешили его, учили его плавать, утешали его, когда ему было грустно, катали на метле, подкладывали ему в тарелку все самое вкусное. Оминис любил их обоих безумно, но Себастьян... его он обожал невозможно. Он не знал, как так, почему так, почему Себастьян, а не Энн, но Оминис пропал. Он так сильно любил его, этот заразительный смех, эти обветренные руки, заусенцы на пальцах, мягкие кудри и тепло объятий. Мечтал целовать его, ласкать и крепко прижимать к груди. Он продолжал быть безнадежно влюбленным, хотел его и его любви больше всего на свете, до сих пор хотел. И сам же отправил его умирать. За эти два года Себастьян сильно переменился, пятый курс обернулся для Оминиса настоящим кошмаром. Постоянное вранье и пустые обещания, то, каким пренебрежительным и невнимательным он стал, его любимый, нежный друг. Оминис был поражён, узнав, что Себастьян втайне от них с Энн увлёкся тёмными искусствами и успешно их изучал, а когда все вскрылось, начал пытаться манипулировать и им самим, пытаясь выведать секреты его семьи. Подсознательно пытаясь хоть как-то оправдать его, Оминис, бывало, спускал собак и на Оливера, который часто неохотно, но все же соглашался помогать Себастьяну в его поисках ради своей выгоды, рассчитывая потом на ответную услугу. Однако обвинения были скорее беспочвенные: с Оливером или без, Себастьян в итоге совершил бы если не это, то ещё что-нибудь ужасное, ибо с тёмными искусствами по-другому не бывает, уж Оминис-то знал это как никто другой. Себастьян был одержим своей идеей и отчаянно убежден в своей правоте, никто не был для него авторитетом. Напрасно Оминис пытался уговорить его, вразумить, запугать, да что он только ни пробовал. Всё заканчивалось тем, что Себастьян в очередной раз врал или давал обещание, которое не собирался выполнять, рассеянно поглаживая по спине Оминиса, прижимавшегося к нему в поисках ласки. Энн была права - Себастьян сделал свой выбор. Безнаказанность опьянила бы его, и в конце концов он мог совсем обезумить и неизвестно, какие последствия были бы у этого, ясно только, что не хорошие. За безумием никогда не стоит ничего хорошего. Он готов был погубить весь Фелдкрофт и убил Соломона, даже не задумываясь. У Оминиса в груди кольнуло. К Соломону он не испытывал ничего, кроме благодарности и уважения. Да, он был недоверчив, молчалив и угрюм и презирал тёмную магию и тёмных волшебников, однако пустил ребёнка Гонтов в свой дом, невзирая на фамилию и на то, что в этом самом доме место было едва для него самого. Он оберегал их, кормил, заботился о троих чужих детях как умел. Только благодаря Соломону Оминис прожил пять спокойных лет вдали от своей безумной семьи. Ему было невозможно жаль, он горевал по этому человеку вместе с Энн и молился, чтобы Соломон обрёл покой. Оминис перестал теребить платок и опустил руки вдоль тела. Он так устал и запутался. Он любил Себастьяна и ненавидел его за то, что он сделал с ними со всеми. Ненавидел себя за то, что не смог стать для Себастьяна достаточно важным, чтобы повлиять на него. Ненавидел Оливера за то, что не тот не уговорил его не выдавать их друга. Все-таки вдруг они ошиблись? Вдруг Себастьян бы изменился, а они не дали ему шанса? Сколько ещё можно давать ему шанс. Они отправили его на смерть к дементорам. Оминис снова всхлипнул и вздрогнул от громкого лязга решётки. Оливер пришёл, наверняка сейчас потащит его в ванную.