The sun's on us

Себастьян достал из сумки крошечную скамейку и положил на землю, взмахнул палочкой, увеличив её в размерах. Сел, уставившись на имя Энн перед собой. Март был весьма типичен для старушки-Англии – холодный, ветреный и дождливый, а ещё грязный и иногда снежный. Было пасмурно и темно, несмотря на дневной час, и только что прошедший дождь все ещё звучал каплями, опадающими с веток на прошлогоднюю листву. – С днем рождения, – тихо сказал Себастьян. Ответом ему было только шуршание голых ветвей и стук капель о землю. Ему сегодня исполнилось двадцать шесть лет, а его Энн совсем немного не дождалась своего девятнадцатого дня рождения - ей так и было восемнадцать. Когда волосы его окончательно поседеют, а тело и разум ослабнут, ей все ещё будет восемнадцать. Когда он умрёт, ей все ещё будет восемнадцать. А может, он умрёт раньше, не дожив до старости. Энн сказала, страдания, которые потом принесут тебе счастье... Может, смерть и была тем самым счастьем? В груди было так тяжело, что воздух с трудом проходил в лёгкие. Сегодня, в холодный мартовский полдень, в день их рождения, ему было так плохо, как не было даже в годовщину её смерти. Сегодня, в день, в который они на протяжении шестнадцати лет были вместе, он был один. И теперь так будет всегда, до самой его смерти. Горло сдавило, Себастьян постарался сглотнуть ком, но не смог, и из глотки вырвалось приглушенное рыдание. Себастьян закрыл глаза, и покатившиеся по щекам горячие слезы мгновенно остудил ветер. – Я тебе кое-что принёс, – произнес он и закашлялся. – Не сам собирал, уж извини, сейчас не сезон. Положил на землю букетик нежных белых цветов, купленных у соседки. Хорошо, что он все-таки не решился пригласить Оминиса пойти с собой – состояние его было хуже некуда, он не хотел беспокоить его тем, чтобы разваливаться перед ним на части. Из горла снова вырвалось рыдание. – Мне так тебя не хватает, – прошептал Себастьян. Он уронил голову на руки и заплакал.

***

– Себастьян? Оминис прикрыл за собой дверь и прислушался – никого. Где-то слева раздалось мяуканье, а затем звук приземлившейся на пол кошки. Картошка с урчанием потерлась о его ноги, и в следующую секунду Оминис почувствовал её острые коготки у себя на голенях. – Я тебя понял, – улыбнулся он. Он присел и подхватил кошку на руки. Картошка завозилась у него на груди, устраиваясь, закинула передние лапки ему на плечо, не переставая урчать. Оминис прижал её к себе, почесал между ушек, продолжая улыбаться – что за славное животное. Настроение, правда, у него все равно было скверное: во-первых, в этот день он в принципе чувствовал себя подавленным, а во-вторых, Себастьян даже не позвал его с собой, что расстроило Оминиса ещё больше. Он даже почувствовал обиду – почему не позвал? На годовщину смерти Энн они ходили на кладбище вместе. То, что Себастьян сейчас там, в его голове сомнению не подвергалось, ведь если он не дома, где ему ещё быть в день их рождения? Оминис чмокнул Картошку в маковку, опустил её обратно на пол, отплевался от шерсти и очистил одежду, после чего покинул тепло дома. Подошвы чавкали по грязи, холодная морось водяной плёнкой оседала на коже и волосах, а ветер свистел в ушах, от чего их немного ломило. Выставив перед собой палочку, Оминис шёл через кладбище, гадая, что же все-таки гаже – погода или его душевное состояние. Он не стал трансгрессировать прямо к могиле, потому что не хотел напугать Себастьяна своим внезапным появлением, но все равно в итоге напугал – Себастьян не слышал, как он подошёл. – Оминис? – вымолвил он дрожащим голосом и закашлялся. Показалось, что сердце пропустило удар. Он плакал, а Оминис не мог припомнить ни одного раза, когда бы он застал его в слезах - это была одна из причин, по которой Себастьян всегда казался ему таким сильным. Оминис был совершенно сбит с толку и несколько секунд просто неподвижно стоял, пытаясь собраться. Эти слезы были невыносимы, они причиняли боль ему самому, но из них двоих Оминис никогда не был тем, кто бы утирал их. Ему так хотелось утешить его, успокоить, но как? Что ему делать, что сказать? Оминис присел на другой конец скамьи, осторожно перекинул через неё ногу. Протянул руки. Себастьян прильнул к нему так быстро и с такой готовностью, словно только этого и ждал, и Оминис обвил его руками, прижимая к себе крепче. Себастьян тихо плакал, прижав лицо к его груди, а Оминис гладил его по спине, по голове, пытаясь подобрать слова, которые, как он в итоге понял, были лишними. Нужно просто дать ему выплакаться. Он опустил голову и прижался губами к его макушке, не успев подумать, что делает. Не поцелуй, просто прикосновение, может, Себастьян этого даже и не заметит. Оминис вдохнул запах его влажных волос и провел ладонью по отросшим локонам. «Любовь моя», подумал он и в ту же секунду понял, что это правда. Он все ещё любил его. Осознание не обрушилось на него, словно снежная лавина, просто наконец его разум вынес на поверхность то, что он так тщательно прятал в его глубинах с тех самых пор, как они снова встретились спустя девять лет. Все встало на свои места: его странное даже для него самого поведение, когда Себастьян был рядом, его тоска и раздражительность, когда Себастьяна рядом не было или, ещё хуже, когда Оминис знал, что сейчас он с кем-то другим. В день нападения на Хогсфилд, в момент, когда пальцы Себастьяна коснулись его щеки, стена между ними, которую он выстраивал все эти годы, дрогнула и начала осыпаться, пока Оминис в конце концов не понял, что она была не прочнее песочного замка. «Ты говорила», подумал он, обращаясь к Энн, «Что я могу быть счастлив и без него, и я пытался, я сам верил в это. Но за эти девять лет я никогда не был по-настоящему счастлив. Я просто не могу. Ты же видишь, что я не могу?» Он так погрузился в свои мысли, что не заметил, как Себастьян успокоился и теперь просто лежал у него на груди, тихонько дыша через рот. Из рефлексии его вырвал только звук забитого носа. Оминис мягко отстранил его от себя, достал носовой платок и протянул Себастьяну, проигнорировал навязчивое желание прежде промокнуть ему глаза. – Держи, высморкайся. Себастьян шёпотом поблагодарил и сделал, как ему сказали. Оминис услышал, как он завозился в поисках палочки, забрал у него мокрый платок, улыбнувшись на испуганный шепот «Там же сопли». Как будто ему было какое-то дело до этого, он бы и нос ему высморкал, если бы был уверен в успехе. Он очистил платок и убрал его обратно в карман, чувствуя болезненную пустоту без Себастьяна в его руках, однако притянуть его к себе вновь он уже не решился. – Я надеюсь, что не помешал тебе, – начал Оминис. – Ты не позвал меня, и я заходил к тебе сегодня, но ты уже ушёл. Только сейчас мне пришло в голову, что ты мог хотеть побыть с ней наедине. Я могу уйти и прийти позже, если тебе нужно время. – Нет, – быстро ответил Себастьян. – Нет, нет, останься. Пожалуйста. Он услышал, как Себастьян судорожно вздохнул. Моросить перестало, откуда-то сверху раздалось карканье ворона. – Я собирался, – вновь раздался тихий голос. – Собирался позвать тебя. Я думал, что справляюсь. В прошлый раз мне показалось, что мне уже гораздо лучше. Мы ведь даже смеялись, да? Хорошо было вспомнить её, детство. Счастливое время. Но в этот раз все не так. Чем ближе подходил день, тем больше я понимал, что... Он замолчал ненадолго. Оминис ждал. – Я уже семь лет справляюсь, Оминис. Иногда мне начинает казаться, что я пережил это. И каждый раз оказывается, что это не так. И чем ближе подходил этот день, тем больше я понимал, что в очередной раз не справился. Я знал, что буду жалок, и не хотел, чтобы ты видел меня таким. Не хотел... Вызывать в тебе такие эмоции по отношению к себе. – Ты не жалок, Себастьян, – покачал головой Оминис. – Твоя жизнь – череда кошмаров, и ты пережил столько потерь, что их можно было бы разделить на несколько человек. Я вспомнил, ты ни разу за все время не написал ни мне, ни Оливеру, о том, каково тебе было в Азкабане. Ни разу, все общие фразы. Только однажды написал, что скучаешь, и что тебе жаль... Ты что же, боялся показаться жалким? – Да, – просто ответил Себастьян. – Все так и было. Особенно после того письма, о котором ты говоришь. У меня было чувство, что я не имею право на то, чтобы жаловаться вам. Да и у меня была Ханна на это. Оминису показалось, что голова у него стала такой пустой, а тело совсем невесомым, и сейчас он просто растворится, станет водяной пылью в холодном мартовском воздухе. – Прости меня, – тихо сказал он. – Я ведь пытался избавиться даже от воспоминаний о тебе. – Оминис, пожалуйста. Тебе не за что извиняться. Я не должен был выйти на свободу, а ты должен был жить дальше, вот и все. Ты тоже многое пережил, в том числе и благодаря мне, и не обязан был до конца дней жить с моим призраком. Они замолчали, и какое-то время Оминис слышал лишь перестук голых ветвей да карканье ворон. Спохватившись, он достал из кармана мантии небольшой букет и бережно уложил его на землю перед памятником. – Очень красивые цветы, – улыбнулся Себастьян. – Они из твоего сада? – Да, – кивнул Оминис. – «Перо феникса», вечно цветущие. Чуть не подрался с соседкой за последние саженцы. Себастьян тихонько рассмеялся, и в груди у Оминиса потеплело. Обычно это Себастьян заставлял его смеяться, поэтому каждый раз, как Оминису удавалось вызвать у него хотя бы короткий смешок, был для него маленьким праздником. – Я очень рад, что ты пришёл, – сказал Себастьян. – Я очень тоскую без неё и... Я так сильно скучал по вам, по ней и по тебе. Сейчас её нет, но ты здесь, и я уже не чувствую себя таким одиноким. Оминис подумал, что здесь они похожи – рядом с Себастьяном он тоже не ощущал привычного одиночества. Ему было плохо без него все это время, теперь он это понимал. – Тебе не страшно жить одному? – спросил Оминис. – Уже нет. Раньше было, но я как будто привыкаю... Себастьян замолчал, но Оминис услышал, что он не закончил и не сказал, что хотел. Выждав несколько секунд, он не выдержал и подтолкнул его: – Хотя? – Хотя, – со вздохом сказал Себастьян. – Иногда бывают дни, когда я в каждом тёмному углу, в каждой мантии на вешалке вижу дементоров. Я закрываю глаза и говорю себе, что это все не на самом деле, пока не поверю. Глаза вдруг зажгло, и Оминис сделал глубокий вдох, как он надеялся, незаметно, пытаясь успокоиться. Ему было очень тяжело и просто невозможно жаль. Он так любил его и так хотел быть рядом, быть им любимым. Утереть его слезы, прогнать его страхи, забрать его боль, хотя бы частичку его боли, лишь бы ему стало хоть немного легче. Слезы отступили, Оминис запустил руку в карман и обхватил холодный металл. Напоследок провел пальцами по гравировке в виде звёзд и достал часы. – У меня для тебя кое-что есть, – сказал он, протягивая Себастьяну ладонь со своим подарком. Себастьян охнул, и Оминис от души понадеялся, что это значило, что ему понравилось. – Оминис, какие красивые, – тихо произнес он. «Чистое гоблинское золото, цепочка добротная, а гравировка – произведение искусства! Филигранная работа, они идеальны», так описывал ему Амит карманные часы. Оминис очень даже доверял вкусу Амита (поэтому и позволил ему обставить свою квартиру и выбирать себе одежду), и поэтому волновался не столько из-за самих часов, сколько из-за того, что было внутри. – Открой их, – попросил он. Себастьян молчал словно целую вечность, а Оминис сидел, застыв, как статуя, только поглаживая запонку подушечкой пальца. – Это лучший подарок на свете, – наконец услышал он и облегчённо выдохнул. – Тебе правда нравится? – Спрашиваешь. Оминис страшно переживал, когда вместе с Оливером выбирал подходящую фотографию из тех крох, что были в коробке. На ней Энн и Себастьян были детьми, лет по семь, не больше, и снимок был сделан уже Соломоном. На нем они обнимались, прыгали, держась за руки, смеялись и махали ладошками, теперь уже с крышки часов. Энн хотела, чтобы Себастьян всегда помнил, что они на самом деле не расстались, что они всегда вместе, пусть и не буквально. Она часто это повторяла. В этом году Оминис надеялся помочь ей в исполнении этого её желания. Он вдруг услышал всхлип, и в груди у него больно стукнуло. – Я тебя расстроил? – обеспокоенно спросил Оминис. – Нет, – сдавленно прошептал Себастьян и снова всхлипнул. – Я просто очень счастлив получить такой подарок. Не знаю, как тебя благодарить. Оминис помог ему встать и ощутил, как тяжело Себастьяну было это сделать – он совсем ослаб. – Заглянем к Оливеру, ладно? Он просил зайти, и у него есть кое-что, чтобы ты почувствовал себя лучше. Себастьян в ответ только шмыгнул носом, и Оминис предположил, что он кивнул. – Оминис? – раздался его тихий голос. – Да? – Обними меня ещё раз. Пожалуйста. Оминис раскрыл для него свои объятия с великой радостью, стараясь вложить в них всю свою любовь и тепло. Голова Себастьяна покоилась у него на плече, Оминис заправил прядь волос ему за ухо. – Расслабься, хорошо? – сказал он. – Я сам нас перенесу. Они исчезли, и кладбище Фелдкрофта вновь стало тихим и безлюдным.

***

Себастьян принял из рук Оминиса глинянную чашку, отпил горячий кисло-сладкий отвар и только после этого поинтересовался, что это. – Натти варила, – отозвался Оминис, разжигая огонь в камине. – Придаст тебе сил. Ну, раз Натти варила, то точно сработает. Себастьян сделал ещё один большой глоток и действительно почувствовал, как ему становится лучше. Он глянул в сторону Оминиса, и сердце у него защемило. Оминис сидел, чуть сгорбившись, на высокой табуретке перед камином, к нему спиной, и Себастьян сразу же вспомнил школу. Уроки зельеварения, странно трогательная фигурка Оминиса, так же сидящего на таком же высоком табурете. Он один так сидел, хотя что в этом было такого особенного, Себастьян себе никогда не мог объяснить. Единственное, что он знал, так это то, что если Оминис так сидит, значит, с зельем совсем беда. Помощь Оминис принимал только от них с Энн. Сейчас Себастьян смотрел на него, уже на взрослого, и до смерти хотел снова оказаться в его руках, в которых ему было так хорошо и спокойно, ощутить тепло и аромат его тела. Себастьян не знал, как это возможно, но, обнимая его, он чувствовал себя словно дома. На своём месте. Он уже решился было подойти к нему, но тут Оминис встал и сам направился в его сторону. – Тебе лучше? – спросил Оминис, садясь рядом с ним на диван. – Да, – честно ответил Себастьян. – Спасибо. Оминис улыбнулся ему своей красивой, как будто немного робкой улыбкой, осветившей его лицо, и сердце вновь взорвалось ярким фейерверком. Как же он любил его, как хотел быть рядом с ним! Скажи ему кто в пятнадцать лет, что именно Оминис будет тем, чья любовь для него станет столь желанна, он бы ни за что не поверил. Ни за что бы не поверил, что будет хотеть делить с ним и радость, и горе, будет восхищаться его красотой, обожать его, когда ему хорошо и когда ему плохо (а в плохом настроении Оминис бывал просто невыносим, но Себастьян любил его и за это), будет до боли хотеть с ним близости. Он снова почувствовал себя гадко. Себастьян встречался с Томасом уже почти месяц, и Томас был очень хороший парень, спокойный, надёжный и явно в него влюбленный, а вот Себастьян... Напрочь забывал о нем, стоило Оминису показаться в его поле зрения. Во время их занятий любовью он старался не фантазировать об Оминисе из уважения к Томасу, но наедине с собой отказать себе никак не мог. Себастьян был очень взволнован, потому что начал понимать, что, скорее всего, хранить свой секрет в тайне до конца дней, как изначально собирался, он не сможет. Сколько ещё времени он сможет скрывать свои чувства? Ему было страшно. Голос Оминиса отвлек его от невеселых мыслей: – Ты знаешь, что у Амита на вечеринке будут танцы? Себастьян напряг все силы, чтобы собраться. Амит, вечеринка, какая ещё вечеринка... Ах, да. В честь выхода его новой книги о космическом пространстве, до которого был ещё целый месяц, но на феерический приём Амит начал созывать гостей уже сейчас. Себастьян ещё не встречал других людей, обожавших вечеринки хотя бы вполовину так же сильно. – Я догадывался, – улыбнулся он. – Мне бы не помешала пара уроков. Амит, наверное, это подозревал, раз предупредил меня за месяц. Оминис как-то по-детски мило хихикнул, и Себастьян разулыбался во весь рот, понимая, что со стороны наверняка выглядит полным идиотом. – А что, Томас умеет танцевать? – Нет. Имя Томаса подействовало на него как оплеуха. На самом деле, он понятия не имел, умеет ли Томас танцевать, да и даже не думал брать его с собой. «Я – зловонное дыхание тролля», мрачно подумал Себастьян. – Вставай, – весело сказал Оминис и поднялся на ноги. – Начнём прямо сейчас, а Томаса потом сам научишь. Сегодня без музыки, у Оливера поди попробуй найти что-то. Себастьян встал, как завороженный, не вполне осознавая, что Оминис действительно вознамерился преподать ему урок танцев. Это правда происходит? Это правда происходило. Оминис кружил его деревянное тело по комнате, улыбаясь на горячие извинения Себастьяна после каждого раза, как тот наступал ему на ногу или чуть не ронял их обоих, а Себастьян медленно умирал. Рука Оминиса в его руке, ладонь Оминиса на его талии, и они так близко, буквально на расстоянии поцелуя. Оминис смеялся и говорил, что он ужасный танцор, а Себастьян не мог удержать бешено колотящееся сердце и думал о том, как он любит его нежный, звонкий голос, как будто совсем не изменившийся со школы. Он с болью подумал о том, какой же он идиот. Они могли бы начать встречаться ещё на старших курсах, танцевали бы вместе на Святочном балу, а после выпуска сразу бы поженились, как Имельда и Поппи. Они могли бы... – Себастьян? Он быстро заморгал, отгоняя наваждение. – Да? – Я ещё хотел сказать тебе, – произнес Оминис. – Что, если я вдруг буду тебе нужен, если ты захочешь поговорить – о чем угодно, особенно об Энн - ты всегда можешь прийти ко мне. Я хочу, чтобы ты знал, что я рядом. Не думай, что ты один. Они остановились посреди комнаты, все ещё держась за руки, и Себастьян боялся пошевелиться. «Я рядом», стучало у него в голове. – Спасибо, Оминис, – прошептал он. Чтобы произнести следующую фразу, ему пришлось собрать в кулак всю свою волю и смелость: – Значит, попробуем еще раз? – Попробуем ещё раз, – мягко улыбнулся Оминис. Себастьян почувствовал, что ему стало не хватать воздуха. Конечно, они хорошо общались в последнее время и чаще стали встречаться наедине, но только что Оминис снова стал его другом официально. Себастьян сделал вдох, чтобы сказать ему, как он счастлив, но вдруг раздался скрип открываемой двери, и они отскочили друг от друга, испуганно уставившись на вошедших, на лицах которых читалась озабоченность, которая, впрочем, быстро исчезла. – Привет-привет, – поздоровался Оливер с улыбкой. – Извините, подзадержались. – Как поживают доблестные джентльмены? – поинтересовался Амит. Люкан, будучи самого малого роста, маячил у них за спинами, пока безуспешно пытаясь пробиться вперёд. – Итак, – сказал Оливер, потирая озябшие руки. – Себастьян. Мы помним, что ты не хотел никакого праздника, и мы это уважаем. – Поэтому прими от нас эти скромные дары, обмотанные совершенно не праздничной бечевкой. – И раздели с нами этот никак не праздничный торт и абсолютно повседневный херес. Себастьян уставился на свертки в коричневой бумаге и простой, без единой завитушки домашний торт. Рука Оминиса легла ему на плечо, и он почувствовал, что легко может снова расплакаться, но на этот раз не от горя.

***

Амит курил трубку и наблюдал за Оминисом, сидящим в кресле напротив него. Привычка тереть шею в моменты душевных метаний сменилась на привычку без конца теребить подаренные Себастьяном запонки, которые он теперь носил чаще других вместе с булавкой для галстука. Амит думал, правда, что это лишь для того, чтобы не вызывать лишних подозрений у друзей и у себя самого, а так он бы и спал в них. Запонки и булавка были абсолютно потрясающими – их Амит, как большой знаток драгоценностей, оценил по праву очень высоко. Он отметил, что они - сияющее белое золото и лунный камень, так хорошо подходящий глазам Оминиса - были самыми изысканными и элегантными изделиями из всех подаренных Оминису его любовниками ювелирных украшений (свои подарки Амит в расчёт не брал – они были восхитительны и не подлежали обсуждению). И, без сомнения, были сделаны на заказ. Очень дорогой подарок. Амит выпустил дым, сделал глоток из своего бокала и спросил: – Ну что, ты готов поведать мне о своих страданиях? Оминис тяжело вздохнул и покачал головой. – Я не знаю, как мне быть. – С Себастьяном? – Ты догадлив, как обычно. Амит был догадлив, это верно, и все же случай был настолько тяжёлый, что никаких особенных усилий для того, чтобы заметить, что что-то не так, прикладывать было не нужно. Даже Оливер, который на такие вещи в принципе не обращал внимания, все понял очень быстро и смотрел на Амита круглыми большими глазами, ища поддержки, каждый раз, как Себастьян и Оминис были рядом. Глядя на них, Амиту даже иногда становилось грустно за себя – посмотрит ли на него хоть кто-нибудь, хоть когда-нибудь, с таким же обожанием, граничащим с поклонением, с каким Себастьян смотрел на свою любовь? Амит только поражался, глядя, как он печется о его комфорте и безопасности и зачастую жертвует ради него своими. Амит заметил, что на вечеринках и мероприятиях Оминис стал пить любимое им красное вино, потому что теперь Себастьян всегда был рядом и следил за появлением у него фиолетовых «усов», неизбежных в случае его контакта с этим напитком. Всегда рядом, всегда на подхвате, всегда с готовой остротой, чтобы заставить его улыбнуться, всегда не к месту неловкие прикосновения. А Оминис, что Оминис... Дорогие подарки (это вещь первой необходимости), нетипично повышенное настроение в кругу поклонников и партнёров в присутствии Себастьяна (а что, мы давно не виделись), робкие улыбки и розовые кончики ушей, нервозность при упоминании его имени в разговоре, его необоснованная ненависть к этому бедному Томасу... Амит мог бы ещё перечислять, но уже и этого было много. А ещё он деликатно молчал. Оминис явно не собирался заводить этот разговор, а Амит, в течение многих лет бывший его другом, имел подозрения, что он даже сам себе не признался, посему лезть к нему с советами пока не стоит. И сейчас, когда Оминис так кстати попросил его о визите и сказал, что ему нужна помощь, он сразу догадался, в чем дело. – Ты влюблен в него. – Это был даже не вопрос, я настолько очевиден? – Да, настолько. Оминис снова тяжело вздохнул и откинулся на спинку кресла, набивая свою трубку. Амит уже сбился со счета этих вздохов за прошедшие двадцать минут. – Но он молчит, – промычал Оминис, раскуривая табак. – И что это может значить, по-твоему? Оминис помолчал, выдохнул дым. – Что он этого не чувствует. – И только? Амит вздернул было брови, но вспомнил, с кем разговаривает. – Послушай, – сказал он. – Пойми, что для него это может быть просто неочевидно. Вы ведь были очень близки, пусть и давно, он может что-то воспринимать, как знаки возрождающейся дружбы, а что-то может и вовсе не замечать. Это мне со стороны все отлично видно, но ему видно ли? К тому же, он сам может не понимать, что влюблен – ты же сам за собой не признавал долгое время. В последнее Амит слабо верил и был почти уверен в том, что Себастьян все отлично понимает. Но почти – не равно абсолютная уверенность. – Хорошо иметь глаза, – мрачно ответил Оминис. – Здесь не буду спорить. Они помолчали, пока Оминис залпом пил из своего бокала. – И что тебе кажется, – сказал он, тихо икнув и поставив бокал на столик. – Он тоже может быть?... – Влюблен? Да, я думаю, да. По крайней мере, я так вижу. – Но он же встречается с этим... – Оминис неопределенно махнул рукой. Амит закатил глаза и улыбнулся. – Не делай вид, будто не помнишь его имя. А ещё хочу тебе напомнить, что у тебя у самого трое любовников. – Это другое, – покраснел Оминис. – Они просто любовники, к тому же, я ни с кем из них с зимы не виделся. А Себастьян с ним... Встречается, вроде как. Оминис презрительно фыркнул, и Амит разулыбался ещё больше. – Ну и что же с того, что Себастьян с ним встречается? – все ещё улыбаясь, ответил Амит. – Если он не успел приобрести опыт в школе, а по возвращении решил не умирать невинным, что с того, разве плохо? – Хватит, Амит, я даже думать об этом не хочу, – поморщился Оминис. Амит улыбаться перестал – видел, что Оминиса это действительно задевает. – Я не могу посоветовать тебе ничего другого, кроме как поговорить с ним, – сказал он. - Кто может знать, стоит ли ждать признания от него, а если стоит, то когда? К тому же, даже если мы все неверно трактовали его поведение, я не думаю, что тебе стоит ждать от него презрения. Совет Оминису явно не нравился, но он был достаточно умен, чтобы понимать его преимущество перед вторым вариантом «оставить все как есть». Он довольно долго молчал, прежде чем продолжил: – Я боюсь, что не выдержу отказа, Амит. Я люблю его очень давно, и, мне кажется, даже не переставал любить все эти десять лет. Хоть и думал, что перестал. Может, это звучит некрасиво, но я больше не могу быть рядом просто в качестве друга – слишком давно и слишком долго я хотел большего. Я хочу, правда хочу, чтобы он был счастлив, пусть с Томасом или с любым другим, достойным его, если я не гожусь. Но если я не гожусь... Если он мне откажет, мне придётся уехать. Мне будет слишком тяжело остаться. Оминис встал и отошёл к окну, а Амит подумал, что уезжать ему навряд ли придётся, но вслух ничего не сказал. Он погрузился в мысли о явлении любви. Амит не верил, что в жизни для тебе уготован лишь один единственный человек – слишком уж много людей населяло земной шар для такого глупого утверждения. Но может ли все-таки быть такое, что двое предназначены только друг для друга и не для кого больше? Может ли быть, что замены просто нет? Для одного человека – вполне, но для двоих? К Себастьяну любовь явно пришла гораздо позже; полюбил бы он кого-то другого, не окажись Оминиса рядом по его возвращении? Ну, с Оминисом ему было все понятно, хоть это и было просто поразительно. – Знаешь, честно тебе сказать, я все ещё немного шокирован, – сказал Амит. – Как такое вообще возможно? Ты любишь его, ты даже ни на секунду не отвлёкся ни на кого другого. Только он, вопреки всему. Спустя столько лет. – Оминис прислонился лбом к оконному стеклу и ответил: – Всегда. Как такое возможно, Амит не знал. Сегодня он будет ночевать у Оминиса, потому что его любовница Матильда приревновала его к другой его любовнице и выгнала из собственного дома. Вот так.