Шаг во тьму

Николас сидел на подоконнике, как любил — колени поджаты, спина к холодной раме, книга развернута на ладони. Вечерний свет лежал на страницах мягкими полосами, золотил буквы и пыль в воздухе. Сквозь створки тянуло йодом и сыростью: где-то внизу волна разбивалась о камни под дворцовым обрывом. Он дошёл до абзаца, где герой, не моргнув, лжёт ради спасения друга, и поймал себя на том, что улыбается: Наоми бы фыркнул — "лгать ради спасения ещё можно, но лгать ради приличия — никогда". Эта мысль пришла и ушла, как птица за окном. Раздался стук в дверь. Он машинально сказал: - Я занят, - и даже не поднял головы. Он очень быстро проникся властью и, если честно, не находил в этом ничего плохого. Дверь все равно открылась. В комнату вошёл Джошуа — высокий, в дорожном плаще, влажном от солёной пыли. Он всегда казался Николаcу похожим на скалу, на то тёмное, неподвижное, о что рушатся волны. Сейчас лицо этой “скалы” было пустым, слишком правильным. - Ваше Высочество, - тихо произнёс он. Без паузы, без предисловий. Николас не любил этот титул, произносимый губами Джошуа, но смолчал. Джошуа закрыл за собой дверь, не подходя ближе. Он не снял перчаток. Ничто в нём не двигалось, кроме горла — сдержанный глоток, выступившая жилка. Тишина натянулась, как струна. - Говорите, - сказал Николас, думая о том, что у дяди Наоми рука обычно дрожит, когда он слишком зол. Сейчас — нет. - Наоми мёртв, - произнёс Джошуа. Слова разрезали комнату. Николас посмотрел на него и не понял. Слишком простое предложение. Слишком прямое. Он даже ухмыльнулся — от того, что ничего не почувствовал. Язык сам нашёл привычную иронию: - Довольно дурная шутка. - Это не шутка, - мрачно сказал Джошуа. - Убил себя на берегу. Вчера вечером. Книга соскользнула с пальцев и шлёпнулась на ковёр. Нико наклонился за ней, как будто первая заповедь — не испортить корешок, не заломать страницы. Пальцы не слушались. Он поднял книгу, положил на подоконник, аккуратно выровнял. Издали, через стекло, слышалась чайка, и часы на каминной полке тикали слишком громко. - С ним всё в порядке, - спокойно сказал он. - Ты ошибаешься. Ты видел, как он смеялся вчера утром? Он бы сказал, если бы… - Он остановился. Воздуха стало мало. - Ты даже не уверен, что это он. Там могли быть следы, иллюзия, подмена. Ты знаешь, как часто это… - Голос сорвался. - Где он? Джошуа подошёл на шаг, но не ближе. - Даже пепла больше нет, - произнёс он после паузы. - Они развеяли его над морем. - Что? - Николас не сразу понял смысл его слов. - Кто “они”? - Королева распорядилась. Сразу. Без промедления. - В голосе Джошуа впервые глухо что-то звякнуло — металл под замшей. - Официальная формулировка: “чтобы предотвратить влияние нечисти”. Так безопаснее. Николас рассмеялся. Неправильным, пустым смехом, от которого закололо в висках. Как хорошо, что он не видел себя сейчас со стороны, ведь его глаза приобрели кроваво-алый цвет — так бывает, когда члены семьи Ренд не могут совладать с эмоциями. Но, что самое главное, что сразу заметил Джошуа, Николас не испытывал боли. Болезнь отступила. - Безопаснее, - повторил он. - Ему всегда было “безопаснее” молчать, пока его родня творила чёрти-что. “Безопаснее” уходить, когда его зовут. “Безопаснее”, когда его нет рядом. - Он резко выдохнул. - Я хочу его видеть. — Это невозможно, — тихо и чуть ли не по словам сказал Джошуа. - Тогда покажите мне место. Я сам разберусь. Я последний из… - он запнулся, ненавидя слово так же, как титул, - из их рода. Мне положено знать всё. Ты не смеешь отказывать. Джошуа медленно снял перчатки. Кожа на пальцах была иссечена мелкими шрамами. Он положил перчатки на стол, ровно сложив, тянул секунды, как тянет жгут перед тем, как резать. - Я не отказываю. Я сообщаю то, что есть. - Он посмотрел прямо. - Наоми ушёл на берег вечером. Его заметили рыбаки, когда стало темнеть. Следов борьбы не обнаружено. - Он отметил взглядом, как дёрнулся Николас, и добавил быстро, слишком быстро: - Я проверил сам. Каждый камень. Каждую травинку. Он сделал это сам. Слово “сам” врезалось в виски. Нико шагнул, и комната качнулась. Стул по дороге задел ковёр и опрокинулся. В груди словно что-то сломалось. - Ты лжёшь, - прохрипел он. - Это невозможно. Он обещал вернуться до полудня. Он сказал… - Он замолчал, потому что голос стал чужим, как будто говорил не он, а кто-то, у кого украли рот. - Он… у него остались вещи. Книги. Куртка. Он хотел… - слова сыпались, как горох. Джошуа выдержал это, как выдерживают шторм: стоит и держит. Только плечи мельком дрогнули. - Я забрал его нож, - негромко сказал он. — И телефон с кольцом. Я принёс их тебе. - Не надо, - отрезал Николас. - Оставь себе свои реликвии. - Он шагнул к окну, сильнее распахнул створку. В лицо ударил ветер — солёный, мокрый, холодный. Вдали море сворачивалось в белые гребни. - Пепел… - Он судорожно вдохнул. - Они посмели… без меня, без него, без… - Голова закружилась. - Почему? Почему сейчас? Кто им дал право?! - Королева, - повторил Джошуа. В его спокойствии не было холодности; была усталость человека, который много часов держал чью-то стену, пока ту ломали. - Она сказала, что так заведено в нашем дворе. Что “быстро — значит милосердно”. Что так нужно для порядка. — Он перевёл взгляд на окно. - Я не спорил. Не в тот момент. - Потому что вы все — трусы, - тихо сказал Николас. Никакой громкости; от этого только чётче. - Вы боитесь всего, что живёт и дышит. Боитесь меня. Боитеcь его. Даже мёртвого. Отдай мне его кольцо. Джошуа положил его на стол. Маленькое серебряное колечко с чёрным треугольным камнем. Они стояли молча. Где-то в коридоре хлопнула дверь, донёсся приглушённый женский смех — чужая жизнь, другой мир. - Я не верю, - наконец сказал Николас. Отчётливо, по слогам. - Я не верю тебе, ей, никому. Наоми не мог... - Он пошатнулся и ударил кулаком в раму. Дерево глухо звякнуло. Боль пришла поздно, нахлынула волной. Джошуа сделал ещё один шаг и остановился рядом, не касаясь — на расстоянии ладони. Голос его стал ниже: - Я знал его мальчишкой. Я учил его держать лук, уходить в лес так, чтобы тростник не шевельнулся. Я учил его владеть оружием. Я не могу себе позволить верить в это. Но факты — вот они. - Он сжал пальцы в кулаки. - И если ты ищешь виноватых, начни с моря, не со меня. - Морю всё равно, - едко сказал Николас. - Морю всё равно, кого забрать, если вы сами подносите. Он оттолкнулся от подоконника и прошёл мимо Джошуа, к двери. На полу лежал упавший стул; он перешагнул, задевая его ногой. На ковре осталась грязная полоса от мокрой подошвы — смешной, бытовой след. Николас остановился у двери, так внезапно, будто ударился в стену. - Я пойду к ней, - сказал он, не оборачиваясь. ; Прямо сейчас. - Она тебя не примет, - спокойно ответил Джошуа. - Уже утвердили распоряжение. Уже отправили гонцов. Двор живёт дальше, ведь династия Ренд не горюет по жертвам своих подданных. - Он произнёс следующее медленнее, как рубил: - Я пришёл первым, чтобы ты услышал от меня. Не от слуг. Не из шёпота в коридоре. - Благодетель, - сухо проговорил Николас. Пальцы на латунной ручке свело судорогой. - Ты думаешь, я упаду на пол и заплачу у тебя на груди? Он разжал руку. Отступил на шаг, как будто и правда ударился. - У меня нет слёз для вас, - тихо сказал он. - У меня есть только вопросы. Джошуа чуть склонил голову. На мгновение его лицо стало человеческим — не камнем, а кожей, глазами, усталостью. - Тогда задай их позже, - сказал он. - Когда сможешь слушать ответы. - Я слышу, - упрямо заявил Ренд. Они встретились глазами. В этих глазах у каждого было то, чего другой не мог выдержать: в одном — отточенная дисциплина, в другом — трещина, уходящая слишком глубоко. Джошуа медленно, почти незаметно кивнул — признал эту трещину не слабостью, а фактом. - Я оставлю телефон на столе, - сказал он. - И нож. Если передумаешь. - Оставь, - выдохнул Николас. - И уходи. Джошуа задержался ещё миг — может быть, в надежде сказать что-то правильное, — но только покачал головой. Повернулся к двери. Уже на пороге, не оглядываясь, добавил: — Он любил тебя. Это тоже — факт. Соотнеси "А" и "Б" и ты поймёшь, почему он сделал это. А если не поймёшь — спроси у своей бабки. Дверь закрылась. Тиканье часов стало вдруг невыносимым. Николас остался стоять в середине комнаты, как на пустом берегу. Он подошёл к столу. Нож Наоми — Самый обычный складной нож, да настолько тупой, что при всём желании им никого убить не получится. Он сжал рукоять так, что побелели костяшки, и только тогда понял, что руки трясутся. Он вернулся к окну. Море у порта дышало, как зверь. Ветер ударил в лицо, солёный, сырой, живой, и на секунду ему показалось: если крикнуть достаточно громко, крик соберёт из воздуха то, что развеяли. Он не крикнул. Он медленно закрывал створку, пока комната не стала снова глухой, как колокол, в котором застрял один звук. - Я не верю, - сказал он пустоте. Но пустота не возражала. Только книга на подоконнике, раскрытая на том месте, где герой лгал ради спасения, глупо и настойчиво держала строчку, как будто в ней было хоть что-то, что можно спасти.

***

Дорога к Мондштадту уходила вперёд бесконечной, блестящей от росы лентой. Небо ещё не решилось на рассвет, и в полумраке всё вокруг казалось приглушённым, словно мир затаил дыхание. Фары выхватывали из тумана обочины, низкие каменные столбики и редкие силуэты деревьев, согнувшихся от ветра. В салоне пахло кофе из дорожного термоса, металлом оружия в багажнике и едва уловимым запахом дождя, притаившегося в воздухе. Мотор урчал ровно, но чуть выше привычного тона — Дзуши выжимал из машины больше, чем обычно, и Кадзуха это чувствовал. Дзуши сидел прямо, почти напряжённо, взгляд вбит в линию дороги. Левая рука на руле, правая — на коробке передач, пальцы едва заметно подрагивают в паузах между переключениями. Каждый раз, когда машина мягко заходила в поворот, его челюсть чуть сильнее сжималась. - Мы успеем, - произнёс он, не отрывая взгляда от трассы. Голос спокойный, но слишком ровный, как сталь, натянутая до предела. Кадзуха не ответил сразу. Он смотрел в боковое стекло, где отражался мир, размытый скоростью: кусты с тёмными листьями, редкие фонари, полосы тумана, цеплявшиеся за дорогу. - Я видел, - сказал он тихо, будто не для того, чтобы убедить Дзуши, а чтобы ещё раз услышать это самому. - Его лицо. Азазеля. И моего отца рядом с ним. Это не было намёком, это было… так, будто я уже стоял там. Слышал, как скрипит цепь. Чувствовал запах. Дзуши чуть сильнее вжал ногу в педаль газа. Мотор отозвался низким рыком. - Сны — не приговор, - сказал он. - Это варианты. Мы можем изменить. Кадзуха перевёл взгляд на него. В свете приборной панели профиль Дзуши казался вырезанным из камня, но слишком хорошо он знал, что под этой маской скрывается. Плечи чуть выше обычного, дыхание медленнее, чем должно быть, чтобы не выдать дрожь. - Азазель — не тот, кого можно переиграть силой, - сказал Кадзуха. - Даже для нас. - Зато мы умеем играть иначе, - коротко бросил Дзуши. Он повернул голову на секунду, встретился взглядом — и снова вернулся к дороге. В его глазах мелькнуло что-то тёмное, и Кадзуха понял: он боится. Не за себя. Мимо проскочил дорожный указатель: Мондштадт — 87 км. Ветер усилился, врываясь в щель приоткрытого окна, шумел в волосах и приносил с собой запах сырости и далёкого моря. Дзуши невольно повёл плечом, словно этот запах напомнил ему о чём-то, о чём он не хотел думать. Они молчали долго. Только ритмичное шуршание шин и равномерный стук сердца машины. Но в этом молчании, густом и натянутом, чувствовалось куда больше, чем в словах: страх, который каждый из них держал при себе, и решимость, которая жгла сильнее страха. И чем ближе становился Мондштадт, тем тяжелее становился воздух в салоне. Мондштадт уже маячил впереди, очертания его башен и шпилей медленно проступали сквозь сизый туман, словно город был живым и наблюдал за ними, решая — впустить или нет. Небо над ним было тяжелее, чем над трассой, и тучи клубились там гуще, будто собирали грозу только для этого места. В салоне становилось душно от смешанного запаха кофе, нагретого пластика приборной панели и железа, которое исходило от оружия в багажнике. Мотор урчал с едва уловимой хрипотцой на высоких оборотах — Дзуши давил на газ чуть сильнее, чем обычно. Руки его крепко обхватывали руль, большой палец правой руки машинально постукивал по кожаной обивке, выдавая внутреннее напряжение, хотя лицо оставалось почти безмятежным. - Дзуши, - тихо начал Кадзуха, не отрывая взгляда от горизонта, - ты не понимаешь, кто он. Азазель… он воистину ужасен. Не только силой. Взгляд Дзуши скользнул в его сторону, короткий, внимательный, но он промолчал. - Он умеет ломать людей изнутри. Когда-то… он прикинулся человеком. Главврачом в психушке. - Кадзуха медленно провёл рукой по лицу, словно хотел стереть то, что видел. - Местом, куда меня тогда отправили. - Голос стал глухим. - Он не бил напрямую. Он заставлял верить, что я заслужил всё, что со мной делали. Лишал сна. Запирал в темноте. Заставлял слушать крики других. Иногда… просто садился рядом и молчал, но так, что хотелось кричать. Позволял санитарам меня... чёрт... Тогда он звался доктором Моро. Возможно, зовётся и сейчас. Дзуши сжал руль так, что пластик тихо хрустнул. Он глубоко вдохнул, но дыхание вышло резким, срывающимся. - Подожди. - Голос стал холодным. - Ты хочешь сказать, что твой отец… Кагэхару… сам отправил тебя туда? - Да. - Кадзуха даже не поднял глаз. - Сказал, что это “для моего же блага”. Что мне надо “исправиться”. На лице Дзуши мелькнула усмешка, но она была горькой и опасной, как обнажённый клинок. - И после этого мы едем спасать его? - он покачал головой, взгляд уткнулся в дорогу, но слова были острыми. - Я всё понимаю, Кадзуха, но это звучит, как чёртово издевательство. Кадзуха отвернулся к окну. За стеклом мимо пролетали редкие фонари, в тумане они выглядели размытыми, как звёзды под водой. - Я знаю, - тихо сказал он. - Но он всё-таки мой отец. И если мы его не спасём… его заберёт Азазель. И тогда он уже никогда не услышит, за что я его ненавижу. Никогда не посмотрит мне в глаза после всего. Дзуши шумно выдохнул, не отводя взгляда от дороги. - Ладно. - Он перехватил руль, и машина чуть ускорилась, стрелка спидометра поползла вверх. - Спасём. Но после… я лично прослежу, чтобы он выслушал всё. До последнего слова. - Если выживем, - ответил Кадзуха, и в голосе не было иронии. - Если выживем, - повторил Дзуши. На его лице мелькнула тонкая, упрямая улыбка, но глаза остались напряжёнными. Указатель на обочине коротко блеснул в свете фар: Мондштадт — 64 км. Туман впереди густел, и в нём будто шевелилось что-то невидимое, ожидающее их.

***

Мазерати плавно замедлила ход и, урча мотором, остановилась у каменной набережной. Порт Рейна жил своей вечерней жизнью: на воде дрожали золотые отблески фонарей, в воздухе смешивались запахи моря, смолы и свежего хлеба из припортовых лавок. Сквозь крики чаек доносились обрывки песен матросов и звон колокольчиков, которыми портовые рабочие предупреждали о движении грузов. Лёгкий ветер с моря перебирал волосы и приносил солёную прохладу. Ланда, сидевший за рулём, заглушил двигатель, бросил короткий взгляд на Хэйдзо и Эйса, и сказал сухо, будто между ними не было ни споров, ни шуток в дороге: - Дальше сами. И удачи. Его голос был ровным, но холодным, без намёка на тепло прощания. Он вышел из машины, обошёл капот, пожал Хэйдзо руку — коротко, деловито. Эйсу он только кивнул. Затем снова сел за руль, включил фары, и машина, мягко взревев, уехала по мощёной улице, растворяясь в шуме порта. Хэйдзо скинул со спины ремень дорожной сумки, часы на руке и повёл взглядом по линии причалов. Зеленые глаза цепляли каждую деталь — от потрёпанных бочек с треской до обросших водорослями свай. - Ну, пошли, - бросил он Эйсу, и тот послушно зашагал рядом. Каменные ступени спускались к причалам, где покачивались суда — от мелких рыбачьих лодок до грузовых галеонов. Но в конце длинного пирса, возвышаясь над остальными, стояла каравелла с тремя парусами, чьё тёмное дерево блестело от свежей смолы. Это было единственное парусное судно в порту, но при том оно было и самым величественным. На бушприте висел фонарь, отбрасывавший жёлтые блики на воду. На трапе, опершись на перила, стоял Джошуа. Высокий, широкоплечий, в тёмном сюртуке с расстёгнутым воротом, он напоминал фигуру из старинной морской гравюры. Волосы, как обычно были зачёсаны назад, да так, что ни одна волосинка не выбивалась, а на поясе висела сабля. Глядя на этого "средневекового капитана" Хэйдзо невольно усмехнулся. Пока в империи во всю идёт прогресс, здесь люди застыли в девятнадцатом веке. Джошуа молча наблюдал, как племянник и детектив приближаются. Лишь когда они поднялись на трап, сказал, глухо: - Не ожидал тебя увидеть в Рейне. Тем более — в компании полиции. - Не в компании, - поправил Эйс, удерживая его взгляд. - Мы здесь по делу. Нам нужно переправиться на восточный берег. Джошуа криво усмехнулся: - Это море — не мост, племянник. А я — не возчик. И от кого это ты бежишь? Не ты ли мне доказывал, что уже достаточно взрослый для большой игры? А теперь бежишь в дикие земли... - Боже, ну и характер... Почему нельзя просто помочь? - тихо вставил Хэйдзо, изучая выражение его лица. Джошуа перевёл на него взгляд — быстрый, колючий, словно прикидывал, стоит ли тратить время. Затем снова вернулся к Эйсу. - Могу. Но не хочу. - Он сделал паузу, посмотрел в сторону тёмной линии горизонта. - Если и возьму вас на борт, то не как гостей. На корабле каждый работает. Вы будете юнгами. Мы выходим завтра на рассвете. - Юнгами? - Эйс нахмурился, но не стал спорить. - Ладно. - Привыкай к мысли, - отрезал Джошуа. Хэйдзо, про себя отметив, что тон капитана звучит неестественно резко, перевёл взгляд на его руки: пальцы чуть дрожали, когда он поправлял перчатку. Даже походка — напряжённая, будто каждая мышца готова к рывку. Эйс тоже заметил это. Он шагнул ближе, глядя прямо: - Что-то случилось, дядя? Ты на нервах. Джошуа опустил глаза, словно что-то обдумывал, потом коротко сказал: - Ничего, что касалось бы тебя. - И тут же повернулся, уходя по палубе к штурвалу. - Найдите себе каюту и не мешайте команде. Ветер сорвал с реи угол паруса, и тот хлопнул, будто подчёркивая недосказанность. Эйс молча смотрел ему вслед, чувствуя, что за этой сухостью прячется не только раздражение, но и тяжёлое, пока невысказанное горе. Каюта, в которую их провели, оказалась крошечной. Низкий потолок, деревянные стены, пропитанные солью и старой смолой, и единственный гамак, натянутый между двумя крюками. Под ним — сундук с вмятинами от ударов, пахнущий верёвками и льняным маслом. Маленький иллюминатор был забрызган солёной водой, и в нём плясал отражённый свет фонаря с палубы. - Отлично, - протянул Хэйдзо, осматривая помещение. - Один гамак на двоих. Прямо курорт. - Я сплю в нём, - сразу заявил Эйс, бросив рюкзак на сундук. - Ты можешь устроиться на полу. Хэйдзо прищурился. - Ну конечно. Капитанский племянник, как же. - Просто я не хочу утром вставать с занозами в спине, - холодно отрезал Эйс. Они обменялись короткими, почти колючими взглядами. Между ними уже давно было достаточно резкости, чтобы любой разговор превращался в маленький поединок. Под конец пути Ланда даже удивлялся, как эти двое не поубивали друг друга. Хэйдзо сбросил сумку на сундук рядом с рюкзаком Эйса, сел на край и провёл ладонью по шероховатой доске пола. - Спать здесь всё равно неудобно, - сказал он вполголоса, - но ты, как обычно, в приоритете. Эйс собирался что-то ответить, но, задержав взгляд на детективе, вдруг смягчился. Плечи чуть опустились, и он, как бы невзначай, потянул из гамака одеяло сложенное вдвое шерстяное одеяло. - Если замёрзнешь, накройся. Здесь ночью тянет с палубы. Хэйдзо бросил на него быстрый взгляд, в котором мелькнуло что-то, кроме привычной иронии. Он фыркнул, но уголок губ всё же дрогнул. - Заботишься? - Просто не хочу, чтобы ты заболел, - отрезал Эйс и отвернулся, будто это было чем-то постыдным. Хэйдзо устроился на полу, подложив под голову сумку. Он повернулся лицом к гамаку, где Эйс уже натянул на себя одеяло. Свет от фонаря из иллюминатора ложился на его белые волосы, делая их серебристыми. - Спокойной ночи, - неожиданно сказал Эйс. - Угу, - коротко отозвался Хэйдзо, но внутри это простое слово почему-то оставило тёплый след. Он закрыл глаза, делая вид, что засыпает. Но на самом деле слушал, как Эйс тихо дышит в темноте, и ловил себя на том, что ему странно… приятно быть рядом. Даже в этой тесной, душной каюте.

***

Дождь закончился пару часов назад, но земля ещё хранила запах мокрой травы. Машина Дзуши скользнула по узкой дороге и остановилась у массивных ворот винокурни «Рассвет». Каменные стены, поросшие плющом, тянулись вдоль обочины, а за ними — несколько старых амбаров и главный дом, построенный из тёмного дерева. В окнах теплился мягкий янтарный свет. Дверь распахнулась, и на крыльцо вышел Дилюк — высокий, с прямой осанкой, в тёмном длинном плаще. Его длинные огненно-красные волосы, собранные в низкий хвост, казались ярким пятном на фоне серого неба. Он встретил их спокойным, но внимательным взглядом, в котором читалась привычка оценивать людей за секунды. - Кадзуха. Куникудзуши. - Его голос был низким, ровным. - Не ожидал вас здесь увидеть. И, судя по выражениям лиц… ситуация серьёзная. Внутри пахло древесным дымом, вином и старым камнем. Кадзуха рассказал о сне, об Азазеле, о том, что его отец в плену. Дзуши добавил детали о дороге, об ощущении, что их кто-то преследует. А также показал вероятного виновника происшествия — старый кольт, за которым охотился Кагэхару. Дилюк молча слушал, сложив руки за спиной. Лишь однажды его взгляд стал чуть резче — когда Кадзуха произнёс имя демона. - Если это Азазель, - тихо сказал он, - значит, вы оба уже в его списке. И он начнёт с того, чтобы подорвать ваши силы и веру в себя. Охота уже началась. И молитесь, чтобы жертвами были не вы. Вместе они прошли по дому, закрепляя защиту. Дзуши таскал мешки с солью, оставляя ровные белые линии у всех дверей и окон. Кадзуха рисовал мелом круги экзорцизма на полу и на каменных порогах. Дилюк — молча, с деловой точностью — устанавливал по углам комнаты небольшие железные чаши с горящими свечами и травами, дым от которых тянулся тонкими белыми струями. - Этот дом выдерживал осады куда хуже, чем демонические, - заметил он, затягивая узел на мешке с солью. - Но сейчас нам нужно время. Они собрались в гостиной — просторной, с высоким потолком и огромным камином. Огонь потрескивал, отбрасывая на стены длинные тени. На низком столе стоял чайник, а рядом лежала раскрытая карта Мондштадта с обведёнными красными метками. - Пока план такой, - начал Дилюк, разливая чай в кружки. - Сегодня вы ночуете здесь. Утром я отправлюсь с вами в город. Нужно выяснить, случилось ли то, что бы видел во сне, или ещё нет. Кадзуха кивнул, но взгляд его был мрачным. Дзуши, опершись локтем на подлокотник кресла, медленно вертел в руках серебряный крест. - А если он явится сюда ночью? - спросил он. - Тогда, - Дилюк поднял глаза, - ему придётся пожалеть об этом. В наших руках находится единственное оружие, способное его прикончить. В камине треснуло полено, и на секунду показалось, что тень в углу комнаты шевельнулась сама по себе. Ночь опустилась на винокурню быстро. За окнами небо стало глухо-чёрным, и редкие звёзды то исчезали, то появлялись вновь — будто тьма жадно втягивала их свет. Дом был тих, только камин в гостиной тихо потрескивал, а где-то в подвале капала вода. Кадзуха сидел за столом с картой, изучая дороги в Мондштадт, когда заметил — пламя свечи, стоящей рядом, чуть дрогнуло, хотя сквозняка не было. - Ты тоже это чувствуешь? - тихо спросил Дзуши, входя в комнату с кружкой кофе. - Да, - ответил Кадзуха, поднимая взгляд. - Как будто кто-то смотрит… В этот момент Дилюк спустился с верхнего этажа. Он был мрачен и молчалив. Впрочем, как и всегда, но сейчас по-особенному... - Снаружи слишком темно для этой поры, - сказал он, беря кочергу и поправляя дрова в камине. - Это ненормально. И действительно — когда Кадзуха выглянул в окно, он увидел, что двор словно окутан дымкой. Но это был не туман — дым двигался слишком живо, подрагивал, менял очертания. В некоторых местах он казался густым, почти чёрным. - Тени… - прошептал он. Вдруг за дверью раздался тихий стук. Одноразовый. Потом второй. Третий — чуть громче. Дилюк кивнул Дзуши, чтобы тот остался у камина, а сам подошёл к двери. Открыл — и никого. Только на крыльце лежал кусок верёвки, который медленно втягивался в сторону темноты, словно его тащили невидимые руки. - Закрыть все входы, - приказал он. Они торопливо обошли дом, проверяя круги соли. Но в углу коридора у одной из входных дверей Кадзуха заметил: в одном месте линия была прервана. Он присел, чтобы засыпать пробел, и краем глаза увидел движение — из-под лестницы тянулась тень, похожая на когтистую руку. Когда он моргнул, её уже не было. Вернувшись в гостиную, он обнаружил, что пламя в камине потемнело, будто в него подмешали чернильную краску. Тени от мебели на стенах начали колыхаться, хотя никакого ветра не было. - Он здесь, - тихо сказал Кадзуха. - Он уже внутри. И в ту же секунду все свечи в доме погасли одновременно, оставив лишь слабый, неровный свет от камина. Но и он начал быстро гаснуть, словно кто-то тянул его вглубь. Тишину разорвал низкий, почти ласковый шёпот, доносящийся со всех сторон: - Я уже близко… Дзуши сжал рукоять кольта так, что побелели костяшки пальцев. - Пусть попробует подойти ещё ближе, - процедил он. Тени в гостиной уже перестали просто шевелиться — они ползли, поднимаясь по стенам, извиваясь, как живые. Дилюк начертил у камина новый защитный круг, но Кадзуха почувствовал: от него толку почти нет. Холод, густой и липкий, просочился в комнату, и воздух стал тяжелым, как перед грозой. - Не смотри на них, - коротко бросил Куникудзуши, заметив, что взгляд Кадзухи притянуло к тёмному углу у окна. - Не давай ему точки входа. Но было уже поздно. Там, в глубине тьмы, мелькнул силуэт. Высокий, худощавый… узнаваемый. Кадзуха моргнул — и увидел лицо отца. Кагэхару стоял неподвижно, в потоке теней, и смотрел прямо на него. Глаза были темнее обычного, почти без бликов, но взгляд — мягкий, даже ласковый. - Кадзуха… - голос был тихий, почти шёпот, но он звенел прямо в голове. - Сын мой… зачем ты ушёл от меня? Сердце Кадзухи сжалось, дыхание стало рваным. Он сделал шаг вперёд, почти не понимая, что делает. - Нет… ты… - прошептал он. Вдруг тьма за спиной отца зашевелилась, и в ней проступили чужие очертания — чьи-то длинные, как ножи, пальцы легли ему на плечи. Силуэт Кагэхару дёрнулся, а потом улыбнулся — но эта улыбка была чужой, слишком широкой, неестественной. - Он же ждёт тебя, - сказал голос, уже совсем не похожий на отцовский. - Зачем ты сопротивляешься? В голове Кадзухи мелькнули иные картины: детство, дом, редкие моменты тепла… и тут же — обрывки боли. Темнота коридоров психбольницы, холодные руки, что держат его, крики, запах хлорки. Образы менялись, смешивались, и он уже не понимал, где воспоминание, а где наваждение. - Кадзуха! - резкий окрик Дзуши прорезал морок. Чьи-то руки схватили его за плечи и резко дёрнули назад. - Смотри на меня! Едва он встретился взглядом с партнёром, видение оборвалось. Тени отпрянули, растворились в углах. Но сердце всё ещё колотилось, а в ушах звучал шёпот Азазеля: - Ты всё равно придёшь ко мне…

***

Тахео пришлось сорваться с места сразу после встречи с королевой. Он вернулся в Белобог по срочному делу Верховного Старейшины. О смерти Наоми он ещё не знал, возможно, оно и к лучшему, учитывая, как он любил мальчика. Шагая по тёмным залам Дворца Традиций, он невольно удивлялся, что господин Альберьих устроил встречу посреди ночи. Это странно, слишком странно, пусть Тахео и знает его истинную суть. Но будь то Вориан Альберьих или Мефистофель — они оба не любят темноту. Неужели вопрос такой срочный, что не может подождать до утра? Тахео лишь покачал головой. И вот, войдя в очередной зал, Тахео разглядел во тьме силуэт. Нет, не Верховного Старейшины. То был силуэт юноши, сына одного из самых мерзких людей, каких только знал Тахео. Но при этом парень был довольно неплохо воспитан. Ксавье Лоуренс. - Ксавье? Что ты здесь забыл? - едва Тахео это сказал, Ксавье остановился. Лунный свет падал на его лицо, отчего глаза странно блестели... Глаза... Ранее зелёные глаза теперь переливались всеми цветами радуги. Да и сам Ксавье держался несколько иначе, чем обычно. От него исходила властность, хищная статность. - Господин Каэдэхара, - прозвучал голос парня, - если вы сумели обмануться моим внешним видом, то мои вассалы выбрали воистину идеальный сосуд. И тут всё внутри Тахео похолодело. Он был достаточно умён что-бы соотнести факты. Перед ним стоит вовсе не Ксавье Лоуренс. Это Люцифер — жестокий владыка тьмы, чёрный враг этого мира. Значит сосуд, который Тахео пытался вычислить все эти годы, всё время был прямо под носом... Нет! Это значит, что Наоми мёртв! - Что ж, с вами было весело, господин Каэдэхара... За спиной Ксавье вспыхнули два огненных глаза. По залу прокатился тихий утробный рык, какой издаёт дикий зверь, увидевший свою жертву. Огромный чёрный пёс медленно вышагивал из тьмы. Его клыки были размером с палец Тахео, а чёрные когти оставляли следы на полу, точно были сделаны из стали. Это была тварь, невиданная охотниками уже сотню лет. Адская гончая. - Наслаждайся, ненасытное создание... - брезгливо произнёс "Ксавье", отворачиваясь к окну.