погибает красный закат

      очередной день, начавшийся ни с чего, и закончащийся в тумане — к этому привыкаешь. что было вчера — неясно, что будет завтра — повтор. у далии иногда болела голова от этой туманности, но, возможно, он зацикливается на чем-то слишком неважном.       — далия, – голос возвращает в комнатку, освещаемую свечами и камином. — проверь сегодня анну. что-то давно она к нам не заходила.       далия кивает и собирается уйти, когда вдогонку прилетает:       — и напомни венти, что опоздание – некрасиво.       дверь хлопает на спиной и задушенный выдох вырывается сквозь сжатые зубы. далия ненавидит выходить за пределы церкви, особенно чтобы навестить кого-то из прихожан. единственное время, когда становится возможно терпеть эти отлучки — это вечера ярмарок, когда до отбития колоколов еще есть время и он может забрать с собой венти, чтобы пройтись по кресту двух главных улиц и присмотреть новые книги или чернила.       на улице — туман. солнце скрывается за тучами несколько дней, но вспомнить, когда именно он в последний раз щурился от лучей на рассвете, не получается. знахарка говорит, что он должен больше внимания уделять себе и отдыху, но от чего отдыхать так же неясно.       маленькая деревенька с буквально полусотней домов располагает тремя протоптанными дорогами, кладбищем за церковью и школой при ней же, где-то в отдалении есть небольшое место с парой тройкой могил некрещенных, еретиков и слишком плохих для этого спокойного места людей. и дом анны находится в стороне именно этого захоронения.       середина дня: некоторые заходят в церковь, девушки собираются под козырьком своих домов с матерями, чтобы прясть, вязать и вышивать, попутно болтая и заливисто хохоча; детки носятся с собаками и визжат о несправедливости каждый раз, когда их салят. далия устал лишь от одного наблюдения за этим, а ведь это еще под покровом мягкой полутьмы, когда любая острота нежнеет.       — ты куда? – на плечо ложится рука в перчатке, а вопрос приходится в самую шею. не стоит гадать кто это может быть.       — к анне.       ответом служит задумчивый хмык, а после венти хватает его под локоть и прибавляет скорости к шагу.       дом за домом, дом за домом и вот они уже на третьей, чуть поросшей зеленью улочке. деревянный, покосившийся забор с вечно открытой калиткой и красной краской на ручке встречает их молчанием с криком вороны где-то у соседей. грядка зелени уже начинает сохнуть: укроповые цветочки лежат на земле, лук желтеет местами, и венти останавливается пред дверью, чтобы что-то сказать, но далия распускает их переплетенные руки и уже открывает ее.       внутри будто никого не было долгое время: в нос ударяет кислый запах молока, последождевые следы от грязной обуви в прихожей иссохли, а хозяйка, которая должна была услышать скрип входной двери, не издала ни звука. может быть, заболела?       — анна, это далия. – окликает он достаточно громко, чтобы венти шатнулся в сторону.       ответ — пустота.       — вроде она хотела уехать. – тянет венти, пока далия осматривается в коридоре и планирует куда пройти дальше.       — бред. она бы сказала пастору. – отмахивается он и заходит в кухню.       сервированный стол, глиняный горшок со скисшим молоком почти по центру, хлеб накрыт тканью и тоже уже весь цветет, деревянная ложка валяется у одной из ножек отодвинутого стула.       — анна! – еще одна попытка, когда отодвигает скатерть с пола. она помялась и уже истоптана.       — ее тут очевидно нет. – входит венти и кривится от запаха. — давай уйдем?       далии тоже это всё не нравится, но прийти к пастору с пустыми руками без объяснений будет проблематично и он просто пошлет его обратно. лучше один раз отмучаться, а потом засесть за рукописи или любимую выплавку свечей, чем проходить всё это дважды.       — очевидно, – соглашается, разгибаясь далия. — но где тогда.       венти удрученно вздыхает и подходит к корзине с яблоками, чтобы выбрать самое блесткое и наливное. хруст и капли, упавшие на деревянный пыльный пол, кажутся нереалистично громкими. далия вопросительно поднимает бровь, как бы спрашивая, уверен ли венти, что это хорошая идея.       — всё равно ничего не будет. – пожимает плечами он и подходит к столу.       логично.       на кухне они больше ничего не найдут, а потому далия движется в сторону других приоткрытых дверей. комнат всего две и обе спальни. в первой пусто, будто и вовсе необжита, что в принципе неудивительно: отец у анны был приезжий и через пару лет после рождения ее уехал обратно, а мать умерла лет еще семь назад. у нее самой семьи не было: почти всё свое время анна проводила за прялкой или в церкви, даже подруг у нее особо не было. незаметная, серая мышка, о пропаже которой узнали через приблизительно неделю, если не больше, после того как она пропала. далия крестится, когда шальная мысль о том, что его пропажа будет заметна сразу, немного льет бальзам на душу, и прикусывает губу. бедная анна.       вторая спальня находилась в легком беспорядке и венти долгое время мялся на пороге, крутя в руках огрызок. на прикроватной тумбочке стоял подсвечник, свечка из которого выплыла, скатываясь воском по дереву вниз; кровать не заправлена и одеяло какой-то частью валяется на полу; новое платье, над узором над которым она в последнее время работала, неосторожно уложено у подсвечника с иголкой втыкнутой в круг пяльца.       венти благоразумно молчал, но кидал слишком говорящие взгляды исподлобья.       — я думаю: мы можем идти.       далия кивает и обводит еще раз комнату взглядом. табурет, окно, кровать, тумбочка, платье, одеяло, дверь. стоп.       — а это что? – красное пятно начинает расползаться аккурат в центре комнаты.       — не трогай. – чуть громче нужного окликает венти, когда далия уже шагает в сторону пятна. вопросительно приподнятая бровь снова заменяет слова. — лучше я.       не лучше, но венти уже присаживается на корточки и тянет пальцем по жидкости.       — кровь. – он еще руку к носу не поднес, как выдвинул вердикт.       беспокойство, скручивающееся нервным клубком под сердцем, тарабанит в кости и пытается что-то донести, но далия не знает азбуку морзе — не расшифровать. единственное здравое решение — доложить пастору, уйти подальше: тут не чисто, не чисто и в прямом и в переносном смысле, потому что анна пропала посреди обычного дня, буквально стирая себя из пространства, попадая, возможно, в ноунаме, а, возможно, в ад — это неважно, это — выше далии и венти. но что-то дергает, то ли за душу, то ли за тело и далия прирастает к полу, пока взгляд прослеживает как лунки в дереве заполняются кровью.       пол наклонен, он неправильный, неверный, но в сторону венти — его башмаки должны окропиться кровью, заместо слышится бульк.       небольшой кровавый пузырь лопается, пачкая монки далии, пока венти, уже вставший на ноги, хватает его за руку и тянет. слишком быстро, пусто. каждый шаг — буйство грома в досках. они кричат, шепчут и обещают - далия свободной рукой хватается за крестик и пытается вспомнить хотя бы одну молитву, но все они пропали.       — животворящаго твоего креста. – возвращает в реальность одновременно с абсолютно громким ударом калитки.       — пастор. – далия не уверен в себе, своем языке и опыте, потому что отнять взгляда, даже почти пробегаясь по дорожке за пределами этой странной постановки, от капли не получается, потому что она чернеет и продолжает течь.       сюрреализм, абсурд, невозможность и будь далия один уже к вечеру чудесным образом убедил себя, что всё это — плод воображения, неправильное преломление отсутствующего солнца, игра перевозбужденного могильником сознания — что угодно кроме реальности. но рядом венти, и он сжимает губы в тонкую полосу, кусает до красноты и продолжает читать молитву, подтверждая ненормальность.       кар-р-р. кар-р-р-р.       свечи. сейчас он вернется, выйдет во внутренний дворик к оставленным принадлежностям и снова начнет их выплавлять. медовые соты приятно поглотят, оставляя нежную беспечность и пустую голову, а вечером за шторкой он признается в страшном — в неправильной вере, ему отпустят и позволят вздохнуть спокойно, отодвинут меч нависший над головой. всё будет хорошо, когда он вернется. все будет хорошо.       — ..шком, слишком. – негодует венти.       солнце в зените, он снова опаздывает и далия хочет передать слова пастора, он должен, но что-то мешает — ком, вода, кровь, — поэтому начинает смеяться. возможно, это не смех, а тонущее в кляксе спокойствие. она его пожирает, расползается, занимает больше пространства и времени; венти стоически не обращает внимания и так, как благодарен далия ему в этот миг, он не был никогда.       дымка окутывает и не позволяет разжать руку с крестиком, где-то на задворках понимания венти продолжает что-то говорить, возможно, спрашивает далию или отвечает ему: сложно сказать. главное — каменная арка, роняющая на плечи тень многотонную и резкая мысль из предзнания: пастора нет.       в храме уже собрались горожане, они ждут начала, хотя колокола так и не прозвенели: венти с ним, венти опоздал; и они шумно шушукаются, потому что у алтаря тоже никого. далия должен провести службу, если нет учителя, но дымка не отпускает и венти ведет через потайной ход в его комнату.       далия часто здесь бывал. они в принципе часто бывали в комнатах друг друга без особой на то причины: иногда это были не особо богоугодные разговоры о прихожанах, когда стенка в исповедальне казалась слишком тонкой для далии и тяжесть чужой жизни ощущалась душевно, иногда это были декларации венти нового стиха, пока далия переписывал очередной апокриф, но чаще это было глухое созерцание: венти всматривался в звезды за окном, а далия — в огонь свечи.       венти зажигает одну, отдает ему в руки и наконец что-то щелкает в голове.       — с возвращением. – улыбается венти и что-то в нем сыплется побелочным песком.       — что, – голос рвется, но упавшая капля воска латает. — произошло?       ответ — отворот и хлопок двери. оставшись посреди комнаты с раскрошенным зеркалом в углу, далия пытается разобраться: смотрит на обувь и та чиста. что и требовалось доказать - психи на пустом месте нечто, ставшее обыденностью. но даже так пропажа анны и демон, по завету соломона, никуда не исчезают. они остаются и пекут голову, заставляют хрустеть костяшками и ходить взад-вперед, стирая и нанося новые следы, воздвигая новый виток спирали, чтобы тот обломался и далия упал еще ниже.       все знания в руках, в голове направлены только в теологию. далия никогда не знал, как бы не пытался, что-то за границами бога. некая преграда, стекло не позволяют пройти дальше, поэтому и сейчас единственное к чему он может обратиться — религиозные писания: авелий, лука, захария, иуда. ни одного попадания, все — промахи в противоположную сторону. чего-то не хватает, важный фрагмент вырвали, забрали и спрятали.       бам-м-м.             в стекло врезается нечто черное и далия останавливается ровно напротив.                   бам-м-м.       второй раз — удар крыла. птица — ворон — пытается встать на тонкий подоконник, чтобы улететь. далия слышит хлюпанье.       должен ли он пустить его? открыть окна, посмотреть ранения, возможно, накормить?                         бам-м-м-м. кру-у-у-ук.       это было целенаправленно. ворон пытается разбиться о стекло. далия рассматривает смоляные полосы, припечатывающие выпавшие перья, на стекле.       ошибочно считать, что вороны — признак приближающейся смерти, неправильное наблюдение за φύσις. они одарены умом, логикой и поэтому смогли вывести закономерность из военных сражений: они всегда означают груды трупов, а потому нужно следовать за ними. но сейчас рацио в далии глух, он замер и сосредоточился на кру-у-у-ук, а знаний стало слишком много, опорочив чистоту, поэтому далия начинает читать первую попавшуюся молитву под нос, поэтому не отрывает взгляда от ворона, что, снова встав, отлетает, чтобы снова удариться.             пять.                   пять раз и расступившиеся трещины на стекле, кровавый след и ворон падает на подоконник, чтобы слишком громко и параллельно с шагами за дверью упасть уже на землю.       — так вот где ты. – открывает дверь пастор. его тень трепыхается и тянется в центр комнаты.       далия молчит. выбирает, что сказать. что сейчас самое важное, неправильное: нонсоллариа, ворон, кровь?       — анна пропала.       — идем.       но далия не может: зрачки захвачены красной чернью, пока слух заострен — что-то под подоконником снова шевелится. пастор тоже шевелится, его одежды шуршат и он наступает на платье, но движение в никуда: не ближе, не дальше — в пустоту. безвыходное положение: тень тянется и далия ее чувствует, равно как и скребущиеся о щебенку когти.

меж молотом и наковальней оказавшийся либо ломается, либо закаляется.

             кем должен стать далия?       у венти в комнате нет икон: они все страдали, плакали медью и наблюдали, поэтому он их унес. далия благодарен и ненавидит его за это, потому что еще одна пара глаз в затылок была бы очередной стрелой, но такой, к какой можно было бы испытывать что-то помимо страха. поэтому сейчас далия один в ситуации, когда одним не остаешься.       — тебя ведь нет.       тень замирает, будто пугаясь, а после тянется холодной неконечностью к щиколотке.       далия думает, наблюдает, думает, думает, но ничего в голову не приходит: всё резко, бесповоротно и абсолютно стало неправильным. вчера... вчера он...       — я здесь, – оскорбленно возражает, — далия, идем. – и это выходит более напористо, злобно.       он не отвечает: служба должна кончиться с минуты на минуту и пастор никогда не беспокоил далию в это время: просто не было возможности. отложил бы он службу? нет. этот человек был так боголюбив, что бог берег его от болезней. у него не было плохих дней, не было нежелания; его высшая цель, его маленький объект другой так же сильно лелеял его, как он горячо, безвозвратно отдавал свою чистоту, опрокидывал ее в пучины семян. идеальный симбиоз. и нет ни единой причины, почему сейчас он должен куда-то звать далию. его здесь нет.       куда деть себя, куда смотреть, чтобы увидеть? — в проем.

там никого.

      далия переутомлен, далия в ловушке сверх меры думающего разума, далия уснул с утра, а сейчас видит странный кошмар: иначе всё вокруг не объяснить. но хвататься за обманчивую надежду не получается — тень начинает жечься.       были случаи, когда зерна пораженные спорыньёй сводили целые города с ума, быть может, далия одна из жертв? — новая надежда.       комната кривится — далия падает.

***

      пробуждение всегда странно само по себе. далия как бы тут, но звуки исходят с противоположных сторон одновременно глухо и звонко. глаза открыть тяжело необходимо. тело ноет.       он в коридоре перед дверью в кабинет пастора. ручка светится солнечными зайчиками, слепит и выводит из несостояния. он был прав — заснув, проснулся не в той реальности. здесь всё нормально, всё хорошо, анна не пропадала.       — вот ты где, – немного удивляется пастор. далия виснет. — я уже хотел просить венти найти тебя.       он весь - черный силуэт, даже в солнечном свете. нетнетнетнет. о нет.       далии кажется, это неправда-неправда-неправда.       — у тебя все хорошо? – цвет проступил по фигуре, но рот не открывается, пока говорит.       пугает, холодит, холодит, пугает. далия пытается зацепиться за что-то нормальное — цветы в отражении зеркала на тумбочке справа от стола пастора. они идеальны: только сорваны, лепестки держат росу, а сердцевина благоухает.

вдохни, вдохни, вдохни.

             — да. – голос предает, он дрожит, рассыпается в стеклянную золу и дребезжит в воздухе.       — это хорошо, – важно кивает силуэт и боковым взглядом далия наконец замечает полностью знакомое лицо и шевелящийся рот. выдох - упавшая груда камней с души. - занеси марии письмена.       выйти за пределы церкви? опять? за окном все еще туманность нонсоллария и от этого мурашки бегут неприятно по коже. но послушно кивает и направляется к выходу, пока стрела не пронзает десятый шейный позвонок:       — и напомни венти, что опоздания – некрасиво.       далия слышал, что мир, человек проходят по спирали вверх, развиваясь, но повторы в этой теории — не полная калька прошлого, а их бледный флер. сейчас же сомнения прорастают сквозь каждую кость, вцепляются в нервные окончания и хочется проклинать француза за его правоту: нет ничего кроме сомнений, но сейчас из них получается, что далии не существует, как бы ни мыслил: неправильный элемент, наблюдающий за разворошенной оболочкой какой-то тени, что ухмыляется, когда замечает, как ноги далии почти физически становятся ватными.       нужно уйти, далия, давай же — подбадривает отражение цветочное. занеси ногу, амортизируйся пяткой, перенеси вес на стопу и тело само послушается дальше. давай, давай же! ты уже спиной к нему, он уже может сделать всё, что угодно, ты ничего не теряешь.       пронесшийся гул по коридоры от дверного удара за спиной выбивает землю из-под ног. в глазах всё снова темнеет до белости, воздух становится гаптическим: он в нем захлебывается, но в момент, когда пустая ваза со столика разбивается и далия должен был вслед за ней, его подхватывают руки. в перчатках, теплые, грубые.       страшно. темнота не уходит, его ставят на ноги и далия не хочет поднимать взгляд с пола, не хочет, чтобы жужжание пропадало, потому что тогда последний рубеж будет отдан, потому что венти — единственный оставшийся, на кого можно положиться, о чьей нормальности еще не было поводов мыслить. если что-то изменилось, то у далии больше не будет ни единого оправдания себя.       — далия, – зовет. и снова побелка сыплется. венти ранен? — далия, это я. – его дыхание теплое, а присутствие на разливается морозной водой, голос дрожит, но от чего-то присущего человеку. всё нормально. нормально.       его куда-то ведут, но куда — непонятно, перед глазами мошки, а по хрусталику ползет сколопендра. отчетлива тишина даже сквозь перебитие церковных колоколов, а она — великий уравнитель, ей можно доверять, ей нужно доверять. она подтверждает ненормальность, отступая, и ласково обнимает в моменты реальности.       далия должен успокоиться, должен найти на этом каменном и мокром после дождя покатом мосту сухое место, чтобы осознать, узнать, как он тут оказался. далия надеется, что венти перетащит его под крышу, под которой, похоже, сам стоит, раскроет тайну и подаст тот самый потерянный фрагмент.       — ты меня слышишь? – ударяется теплотой куда-то в шею, пока одной рукой поддерживает далию под локоть, а второй зажигает свечу. в комнате нет окон, даже блеклые лучи через непроходимые тучи не освещают. — мы в твоей комнате.       — венти, – и это – задушенный, полный надежды, скорби, непонимания выдох на грани слов. это — благодарность щемящая, сжимающая и разрывающая, потому что в свете желтой свечи, которую снова дают ему в руку, венти не видоизменяется, оставаясь константой, последней цитаделью. великодушный подарок судьбы и бога. — что? – продолжить не получается:

что это значит?

что происходит?

что он видел там?

что было вчера?

      венти знает, слышит, венти сухой, но смотрит в левый зрачок далии и, прерывисто выдыхая, рушит стену:       — что ты имеешь в виду?       анна, предвестник смерти, тень, а не пастор, заколоченные окна в его комнате, хотя далия обожает солнце и небо. паника заполняет до краев, он отступает назад, чтобы удариться о стол; по полу рассыпаются нотные тетради венти.       — ты же видишь, венти, – пытается достучаться, — ты знаешь. – пожалуйста, скажи, что знаешь, задай норму, убеди, что я ей соответствую. венти, пожалуйста.       — далия, я не понимаю. – чуть раздраженно, но так же непреклонно заявляет венти и поправляет перчатку на правой. — ##### говорила же тебе больше отдыхать.       — кто? – колокола звонят уже не где-то в отдалении, а прямо за ухом.       — #####. – переплетая руки на груди, повторяет венти и далия рушится.       он видит, как губы венти шевелятся, он знает, что тот что-то говорит, называет кого-то по имени, но ничего не слышит. тарабарщина без всякого смысла, которую кричат ему с берега, пока сам он касается носками дна.       похоже, рамки нормальности сдвинулись, вобрали в себя намного больше, чем далия был бы готов вынести. неисправный механизм, коим он всегда был, наконец окончательно сломился? как тогда он может функционировать, почему взаимодействует с нетронутыми коррозией механизмами? — она перекинется на других.

меж молотом и наковальней далия ломается.

      — ποιμήν ἐλάλησ^ν ὅτι h*c δύναται sīn. – далия не пытается вслушаться: оседает на пол и смеется.       абсурд, доводящий его до белого каления, не собирается заканчиваться, даже когда вмешивается венти, более того: разрастается в стороны, ветвится, оплетая с ног до головы, выжигает легкие и останавливает сердце на, далия считает, две секунды, а после отпускает, охлаждает. далия потерялся в смыслах.       — венти, какой сегодня день? – вопрос ударяется в подтянутые к груди колени. еще одна попытка разобраться, понять, узнать.       ответ — непереводимая игра звуков, похожих на карканье.       — почему колокола трезвонят, пока ты тут?       молчание уже не ударяет по далии, лишь немного напрягает, пока затылок горит от взгляда венти.       — колокола молчат. – и вот оно – беспокойство – переливается золотом, растекается молоком. — далия, что с тобой?       если бы он только знал.       — как думаешь, – смешок трещит в уголках губ. — мы одни?       венти не двигается, не пытается, но думает — не мыслит, думает. далия же чувствует, как это думанье режет барабанные перепонки и по лицу стекает что-то. он не будет проверять чернь ли это или кармин ли — разницы нет: он снова чувствует, как ускользает из реальности и надеется, что в этот раз он просто пропадет. настоящность потеряла всякий смысл, далия потерян и не будет никем найден: никто не ищет.       — который раз повторяется этот диалог? – на корне языка прогорклость, неприятная, отвратительная и он закашливается, чтобы и руки окропить чем-то.       — я пойду за #^#**#. – решительно заявляет венти и чуть раньше далия был бы рад – у него была надежда – сейчас ее не осталось: шипастая лоза сковывает сердце и ее не выкорчевать, только смириться и истечь в ней кровью.       — венти, – на грани сознания снова призывает далия, — что было вчера?       ответ — отворот и хлопок двери. далия сдается, проваливаясь в бессознание.       спираль сжалась, превратившись в круг.