Глаза без памяти

Нил

Ночью выходить за пределы кампуса явно было его самой большой ошибкой, в груди неизгладимо бушевала тревога, и Нил пытался от нее избавиться бегом, ноющими мышцами и усталостью. Подошва стиралась об асфальт, а он бежал все быстрее, запах сырости, земли и лишь нарастающее чувство страха, неподкрепляемое ничем. Бежать по обочине и ни о чем не думать, словно всего мира не существует, именно так хотел чувствовать себя Нил, но в груди только разрасталась паника, и, видимо, не зря. Он уже развернулся и направлялся в обратную сторону к Лисьей Норе, обнадежившись вообще уснуть этой ночью. Удар по голове пришелся стремительно, в ушах зазвенело, а ноги, превратившись в вату, подкосились, и он рухнул на асфальт, боль у виска, а дальше только темнота и чьи-то руки подхватывают за плечи. Голова гудит, Нил не узнает место вокруг, не узнает свой вид, и в голову крадутся странные мысли, кто он и что здесь забыл, какого черта в ушах раздается писк и темная фигура медленно перемещается в углу комнаты. Кто этот человек? — Доброе утро, Натаниэль, — хриплый противный голос, отчего-то по его телу от него пробегается дрожь, наконец в тусклом свете настольной лампы он может разглядеть его лицо, парень азиатской внешности с темными мрачными глазами, словно мазут, и единицей на щеке, должно быть, татуировка с неизвестным ему значением, он победно улыбается и, черт уж, если признаться, выглядел он очень враждебно. Нил поджался к изголовью кровати, на котором лежал, и оглядев его вновь, прежде чем оглушительный противный смех разразил пространство, задал свой вопрос. Терпкий, неожиданный, нелепый. — Кто ты? — то, как сначала скривилось его лицо, а затем хохот или писк, или будто по тарелке скребут вилкой, Нил тщетно пытался вспомнить его, но память раз за разом не поддавалась, словно выдавая системную ошибку, один и тот же результат — ничего. Мучительно долго тянулось время, пока Нил ждал ответа на свой вопрос, и наконец незнакомец взглянул на него, перестав издавать звуки ада, оглядел его с прищуром — как хищник, Нил на самом деле почувствовал себя жертвой в этот момент, кроликом в лапах волка. — Ну же, Натаниэль прекрати свою дешёвую драму, — потребовал неизвестный, а произнесённое им имя порезало слух, Нил не узнавал его, значит, оно ему точно не принадлежало, и мужчина точно ошибся. — Кто вы? — Нил снова лихорадочно повторяет свой вопрос и ожидает ответа, тишина кажется ему острой, ужасающей и самое пугающее — является неизвестностью. Мужчина подходит ближе и ледяными пальцами касается его щеки, отчего-то вслед за этим в горле встает рвотный позыв. — Рико, капитан твоей команды, — обманчиво сладко протягивает Рико, пока Нил, кивая, плавно отталкивается от его руки. Либо эти придурки настолько сильно приложили его по голове, или это дешевая драма одного актера, но Рико поверил глазам, полным беспомощности и растерянности. — Видимо хорошо отметил выходные, пора возвращаться в строй и вернуть твой образ, — Рико придумывает на ходу, но такими темпами Нил останется для них бесполезным, пока он не вернет ему хотя бы знания об игре, его потеря гораздо больше на руку им всем, но полная амнезия вариант уже пятьдесят на пятьдесят. Нил не понимает, почему его корёжит от одного только голоса его капитана, но больше вокруг нет никого, у кого можно было бы спросить о правде. Он сомкнулся, его за руку спокойно вели, и он даже не отбивался, там было слишком темно и всё вплоть до ковролина было черным. Его усадили на шаткую табуретку перед зеркалом, а за его спиной вознёсся еще один мужчина, гораздо выше капитана и, судя по внешности тоже иностранец, сердце сжалось, Нил вцепился в ткань своих джинсов и опустил глаза в пол, чёрная плитка была вся в коричневых пятнах. Кровь? Его совершенно бесцеремонно потянули за волосы и нанесли на них что-то холодное, и только устремив взгляд на стекло, он увидел, что это тёмная масса, похожая больше на уголь или сажу, чем на краску. И даже несмотря на всё то, что ему утверждали, Нил чувствовал себя не в своей тарелке, это место было каким-то неуютным, а в груди бушевала тревога словно это не то пространство где он должен был сейчас находиться, но Нил не видел ничего другого так что, может, это не самое худшее что есть, всё же хотя бы не улица. Всё же где-то внутри что-то отзывалось на это место, как именно он не понимал, болезненно или наоборот скучающе, но он явно был здесь не впервые. Точно не впервые. Теперь всего через полчаса на его голове разбились мокрые чёрные пряди, теперь Нил окончательно перестал понимать кто стоит перед ним по ту сторону зеркала, вот так ли он всегда выглядел, непонятно, тускло и слишком темно. В голове мысли пересекало соломенное перекати-поле, внутри он чувствовал себя пустым, разбитым и потерянным, он не помнил даже самого себя, это ли не полный провал, полностью потерянное прошлое и неизвестное будущее. Всё стало чуть яснее, когда ему в руки выдали чёрную клюшку и тело, отдаваясь мышечной памяти, сделало первый пас еще прежде, чем он даже успел о нем подумать. Капитана это впечатлило, по крайней мере так показалось Нилу на первый взгляд, но скорее его удивила точность этого удара и то, что он с ним справился, Нила иногда заносило даже при обычном приеме пищи и ложка постного супа летела ему на колени, а тут целый точный пас. Позже оказалось, что этим Нил поставил подножку самому себе, ему больше не стали неторопливо объяснять как новичку, от него сразу потребовали результат, профессиональный, прежний, тот, который он не мог дать, бесполезная тряпка. Тренировки, где за каждую провинность следовал удар тростью по спине, не самое страшное, что Нил переживал здесь, память, то, что он не помнил ничего себе, вот что на самом деле ужасало, белесые шрамы на теле и лице, никаких личных вещей и ничего о нем, будто белый лист в исчезнувших мыслях и воспоминаниях среди горы исписанных страниц. Нил со всем мирился и ломался под всю чужую волю. Действительно, просто пустой, его можно было подогнуть и разукрасить, как тебе только хочется, и он в это поверит, стоит только назвать это его прошлой жизнью — самый легкий некованый путь. Ему не давалась игра, каждый раз, когда ледяной холод лезвия касался кожи, «хуже новичка» — было все, что он слышал, а в остальное время его испытывали молчанием, прогорающий огонь переставал тлеть и замерзал. Это его жизнь…? Утро. Мучительно встречавшее болью, Нил почти силком заставил себя тащиться в ванну. Зеркало заляпано его частью, алой кровью, которую он перед сном желал смыть с лица и наконец поспать хоть сколько-то, хоть небольшую, обрезанную, хлипкую часть дозволенного. Стоило ему лишь на секунду увидеть собственный силуэт, когда перед глазами мелькнула вспышка, резкая, секундная, в ней — картинка. Парень блондинистый, низкорослый, радужки ореховые, притягательные, в груди встал немой крик вперемешку с комой из мыслей. Нил сам переплел их руки, а потом… Всё исчезло. Так же спешно, как и появилось, так, словно еще секунда, и Нил сможет пересечь границу и оказаться там. Нил быстро-быстро моргал, пытаясь прогнать пелену́, сердце бешено стучало, пульсацией отдаваясь в висках, в горле пересохло и запершило, неизвестность — страх. День шел в обычном темпе, не считая этого парня, во всех сокомандниках он пытался узнать его глаза, увидь этот самый солод, текущий по губам мед, но всё бестолку. Ни один из его сокомандников даже близко не был похож на этого парня. А вечером снова пустота неизгладимая, липкая, нависшая — образ исчез, полностью, без следа, словно там всегда была затертая проплешина, и больше ни фунта информации. Нилу больше не хотелось спать, он, склонив голову к коленям, не спеша, скрупулёзно точно перекладывал свои воспоминания по полочкам, ища в них утреннее то самое, и даже найдя, в нём не оказалось куска, пробел. Пустой, бывший, звучавший как издевка, укрытый, треснутый. Нил был готов в щепки расшибить свою голову о паркет, лишь бы в этих осколках найти тот самый образ, мимолётный, клокочущий и трепетный, он слишком за него схватился. Он пытался уловить своё прошлое, хоть какую-то его часть. Дом. Близкие. Увлечения. Любовь? Следующий шаг – неприклонный хмурый Жан, который молчит. Моро, опустив глаза в пол, переминался с ноги на ногу, Нил видел как дрожат его колени, как до невозможно натянутой едва ли не лопающейся струны напрягаются его широкие плечи. Вопрос остаётся висеть в воздухе. "Жан расскажи обо мне.. Ты знаешь что-то?" Жан не может, не имеет права – это приказ, для него, для всех. Мысли перекучиваются в его голове, он выдумывает оправдание первое попавшееся любое, то, что поможет избежать этого разговора и последующего за ним наказания от капитана. – все что существует вне этих стен, всегда остается там, я ничего не знаю – Жан лжет, сладкая правда, для них невесомое спасение. В этой темноте ничего кроме игры, жестокости, слов и приказов. Здепь не существует судеб, людей, близких, дома, семьи, только кровь и хруст. Прижигая раны он глядел в зеркало, а взгляд голубых глаз сам падал на множество шрамов на предплечьях, долго же он ошибался в прошлом, что заработал столько ран и отметин, к чему принадлежат те закруглённые, а рваные смазанные на его плече и того еще ужаснее. На матчи его все также не допускали, поэтому он просто сидел в темноте, опираясь на изголовье собственной кровати и не зная, что будет с ним дальше и будет ли дальше когда-то. Он чувствовал себя как-то взявшийся из ниоткуда просто человек, какое-то существо. Без разума, мыслей и воспоминаний прошлого и настоящего просто ничего, в нем как в сосуде не было ни капли. Натертое стеклянное дно, дрожь воздуха, на стенках, пальцы переломные в труху, касаются темноты, как чего-то осязаемого. Кровь неспеша стекает по виску, алые капли расплываются по плитке, боль проходит разрядом по глазам в глубины мозга. Все плывет и кружится, за все это время он не встретил больше никого кто бы заговорил с ним, неужели кроме этих лицемерных каменных лиц у него больше нет никого ближе, нет другого места кроме этих пугающих темных стен и потрескивающих тусклых люминесцентных ламп, запаха крови и солоноватого вкуса на языке. Удары словно огненные языки пробегались по сломанным позвонкам, очередные синяки, сломанные пальцы с новым усилием обвивают черенок клюшки, удар еще один, шаг снова, перебежка, столкновение с бортом, искры боли в сутавах, Нил проникал и проникался игрой, повторял за воронами, теперь уже под его быстрыми шагами распадались вороны, раз и еще, снова. Перед собой Нил видел только поле и изредка подносящуюся ко рту ложку с супом, он натягивал эластичный бинт на торс и снова шел, даже если каждый шаг давался с трудом и полностью проливал тело болью. Первый матч Нил вышел и буквально чуть не разгромил шакалов, толчки, которые спокойно выдерживали вороны не в силах были вытерпеть соперники, они один за другим покидали поле, а после, получив красную карточку, это сделал и Нил. Сидя на лавочке запасных наблюдал за сокомандниками, для каждого это были игры на выживание, не просто матч, не просто игра. Несмотря на страх и боль Нил поймал азарт, для него грань победы и проигрыша была словно обрыв, по которому он шел без страховки, спешно и не смотря под ноги. Одна за другой к его ногам падали головы, он пытался заполнить пустоту в себе восторженными возгласами и хотя бы минутной радостью от побед. Ликуя каждый раз он забрасывал клюшку в воздух и пока та перекручивалась даже не смотрел, мягко ловил ее меж искалеченных пальцев и трибуны взрывались от восторга. Номер четыре — Весниски, ледяной огонь среди Воронов, другой, настоящий. Выделялся он всем от своего поведения до собственного взгляда, голубые светящиеся глаза, и как бы капитан не укорял его чтобы он надел тёмные линзы, Нил размахивал руками, ведь зачем, как раньше ему все равно уже не стать, он себя не знает. А его глаза были очень даже запоминающимися, завораживали окружающих, до одури сбивали некоторых фанатов с ног, чуть ли не в умоляющем жесте о фотографии или автографе. Не дозволено, ну и пусть. Если твои глаза светятся еще не значит, что в них есть дом. Нил сидит поставив ногу на ручку шкафа и запрокинув голову вверх, Жан Моро стоявший рядом медленно загоняет иглу с краской к нему под кожу, поверх натянутых сплошь рваных шрамов. Цифра четыре проявляющаяся у него на скуле еще один шаг, он еще идёт по краю или уже падает в бездну? — Я неплохо прижился снова, учитывая это все — рассуждает Нил отстукивая пальцами по раковине ровный ритм, Жан лишь пожимает плечами, он смотрел вслед Нилу как последней падающей с неба звезде, когда тот наконец покидал Эвермор в новогодние каникулы, праздничное чудо не больше, шанс на нормальную жизнь и ещё один удачный побег, но теперь вот он в гнезде в форме снова получает татуировку, в том же месте, но по по собственному желанию, или тому что еще от него осталось –упрямость, огонь. — и ты заплатил за это тремя сломаными позвонками, уверен? — только лишь сказал Жан, и едва не добавив, что вместе с тем он потерял ещё почти всю свою жизнь, а вместе с тем выбор и свободу, и то, чего у самого Моро никогда не было — семью, в лице лисов. — неа, за успех цена не велика, еще есть жизнь — едва ли, бежать столько лет, чтобы все равно оказаться там откуда и сбегал, у всего есть цена и она может быть огромной, и даже если ты сам никогда не узнаешь её, она есть, всегда будет и ты ее заплатишь. Моро тянет его на себя, заставляя не шевелиться пока он сосредоточено продолжает наносить тату на его щеку, точным движением, и со страхом в смеси отвращением в собственных глазах. — это металлический штырь — пауза, в которой он позволяет себе перевести дыхание, – крепче позвоночника – произносит Нил указывая на свою спину, и вправду после осложнения его переломов потребовалась вынужденная мера – в виде установки железных штифтов, иначе ходьба становилась практически невозможной в случае Нила. Громкие резкие удары он помнил их слишком отчётливо, каждый из которых был болезнеее другого, клюшкой по синякам, снова и снова. Кровоподтёки, тонкая порвавшаяся кожа и воющее чувство как будто из него вылезает что-то чужое. И даже слишком четко он помнил хруст, с которым упал на землю и больше не смог встать, тогда впервые за очень долгое время в вороньем гнезде появились медики и увели Нила под руки, едва не волоча по земле, пока звук сломаных позвонков еще кружил в воздухе. Он продолжал держаться в его голове, бить по ушам, отвлекать от мыслей и Нил позволял этому оставить отпечаток в его голове – клеймо. Он все же получил помощь, но ни грамма времени на реабилитацию, всё заживало так же на коленке, как и остальные его травмы, из-под палки, воспаленно, с гноением швов, долго, но смирившись срослось, повзоляя дальше бежать. Иногда после тренировок он предпочитал оставаться на поле не смотря на длинный шестнадцати часовой рабочий день усталостью он пытался скрыться от коротких всплесков. Медленно возвращавшиеся отголоски воспоминаний, чаще всего омут цвета сравнимого с тягучим сладким мёдом, с вкусом шоколада на губах, с зыбучими песками, опадающими листьями по осени, насколько же нелепо важной была эта деталь, что это до сих пор первое, что он помнит. Исчезни. Не хочу. — это синяки, crétin, — игла еще несколько раз касается его омертвевшей кожи и наконец Жан отпускает его подбородок позволяя взглянуть на себя в зеркало, черная цифра сверкает на его щеке а по щеке смазана кровь, Нил легко умывается водой и утаскивая Моро за собой заставляет выбросить все в его руках в раковину, тащит прочь по темному коридору. — как скажешь, идем, матч не ждет, быстро раскидаемся с отбросами и будешь дальше философствовать свои бредни. — Лисы, его первая игра с ними, но судя по рейтингу у них получается хорошо все – кроме экси. Ближе к раздевалке уже слышаться голоса остальных воронов, Нил наконец отпускает чужую руку, нацеливаясь быстро расквитаться с этим и получить хотя бы ещё одну мутную порцию эмоций, адреналин и быстрый дофамин, никакого мандража или волнения только решимость. Нил надевает форму, лежащую на разбитом теле почти как вторая кожа, экипировку удерживающую от падения и сжимает в руках черенок клюшки, открывается дверь и к ушам доносятся множественые восторженные крики фанатов, шлем опускается на голову заглушая, смехотворной в его глазах выглядит даже попытка соперников в бело-оранжевой форме выйти им в ровень, лишь восемь человек против двадцати двух, даже звучит нечестно, но соответствует правилам. Двери поля закрываются дёрнутым резвым щелчком, игра вот-вот начнется. Выход Нила запланирован на второй тайм, а значит сейчас ему следовало усесться на скамью запасных рядом с Кэмероном и наблюдать закинув ногу на ногу, с выпремленной как по линейке спиной и ссутулеными вперед плечами. Он выйдет, если потребуется, если удалят сокомандника или лисы войдут в азарт, но пока следует правилам расстановке, которую назначает тренер. И наконец на корте раздается громкий горн оповещающий о начале интересного матча.