Глаза без памяти

Эндрю

Эндрю провел ночь в темноте, сидя на постели, он не переставал смотреть на дверь, ожидая, что Нил наконец вернется, даже когда солнце медленно начинало вставать, а в коридоре все еще ни намека на шаги. И утром все тоже самое, Эндрю пил кофе и вслушивался в окружающее пространство, даже вечно болтающий за завтраком Никки, завидев кузена, напрягся, проглатывая свой язык вместе с пищей. Нил не пришёл ни к первой паре, ни к тренировке, и даже вечером он не появился. Эндрю бы никогда не признался, что он волнуется, но вместо собственных пар и вечерней тренировки он объехал все Пальменто и не один раз, а гудки в телефоне не прекращались ни на секунду. Сброс. Снова. Пока трубка не села. И ни к ночи, ни к следующему утру не было и намека на то, что Нил вернётся, но тот оставил все свои вещи, документы и неужели сбежал, забыв даже свою дурацкую папку? Ох, вряд ли. С ним явно что-то произошло, и точно не самое приятное, его похитили или даже убили. Ничего кроме самого ужасного не лезло в голову Эндрю, он просто не мог, нет, заставлял себя не думать о том, что Нил сбежал без всего и просто бросил его, пустившись на самотек. Шли недели, Эндрю не мог спать и не мог есть, держался тёмной невзрачной струной, ненавидел небо за его цвет, воздух за его душащую свежесть и боль за разрастающиеся клубни в его мозге. Ночами он продолжал класть руку на соседнюю подушку с надеждой вновь ощутить на ней рыжую макушку, но снова провал. Он не закрывал двери теперь больше никогда, чтобы Нил всегда знал, что ему есть куда вернуться и дверь для него здесь всегда будут открыты, он всегда сможет вернуться домой. С каждым днём в его воспоминаниях Нил тускнел, кропотливо и медленно, а вместе с тем на счётчике в голове Эндрю падали шансы, что он жив. Его вещи покидал принадлежащий запах, папка продавливалась ножкой стола, а на его стороне постели больше никто не скидывал одеяло. Но и вместе с тем больше не было характерного только ему редкого задорного живого смеха, тихих случайно вырвавшихся подколов, тусклого света раздражающей настольной лампы – больше никто по ночам не писал конспекты, исчезли облегчённые вдохи и кофе вместо кошмаров, исчезло всё, что жило вокруг него. Дым неторопливо распространялся по комнате кроющей пеленой, затуманивая зрение вместе с разумом. Темнота накрывает комнату с заходом солнца, обволакивая Эндрю как кокон, который должен защищать, а не давить тяжёлым весом ему на грудь, так что кости почти трещат, а голова лопается. Время не лечит, а только глубже разрывает образовавшуюся в сердце рану, и та разбегается по швам, распространяясь по телу. В голове раз за разом сами всплывали воспоминания о Ниле, о его милых ямочках на щеках, о шрамах, которые ничуть не делали его уродливее, о бездонных глазах, о хриплом голосе, который раз за разом всплывал на подкорках его мозга. Даже если он ушёл по своей воле, он уже где-то далеко там, где его никто из Лисов больше никогда не найдёт. А если нет, то он давно погиб. И как назло все Пальменто до каждой маленькой детали напоминало ему о Ниле: всё от их комнаты в общежитии до любого кабинета пары и даже дурацкого фонтана, рядом с которым Нил однажды остановился, и зачерпнув ладнонью, отпил оттуда воду с таким невинным лицом, словно это нормально, ну конечно, что не случается, когда ты бежишь от отца-мясника, натом фоне грязная вода превращается в невзрачный пустяк. Его собственная машина, дом и даже шмотки были полностью пропитаны Нилом, всё до самой мелкой нитки в ворсе ковра остро напоминало о его отсутствии. Каждый день. – Эндрю, вставай, пора ехать, – вновь открыв дверь, пытался поднять его Кевин, но тот лишь продолжал лежать в кромешной темноте, где были занавешены шторы, сквозь которые не пробивалось ни лучика, а дым еле утекал в приоткрытую форточку сверху, не удостоив его даже взглядом или хоть одним признаком жизни. Дэй попытался повторить свое высказывание, но уже на середине в его голову нацелено прилетела подушка, сбивая его с толку, а затем с глухим звуком приземляясь у ног. – В следующий раз это будет нож, покинь пространство, – холодно произносит Эндрю, и каждое слово он будто снимает с кончика лезвия, острого и тонкого, а после точной стрелой бросает их в Дэя. Кевин захлопывает дверь, оставаясь снаружи, как бы ему не хотелось, против Эндрю он не пойдет, так что ему остаётся только мириться с этим, хотя бы ему в лицо. – Он что, предлагает мне искать нового вратаря в разгар сезона? Издевательство, – глухо слышится недовольный тон Дэя из-за двери, а вслед за ним успокаивающий, но его Эндрю уже не разобрал, вернее даже не стал пытаться, но возможно это была Рене или Дэн. Его глаза снова опустели, в них не отражался ни потолок, ни потухшая в нем лампочка, зрачки покрытые лишь смутой. Первая пара, на часах еще только девять, Эндрю лежит на парте, уткнувшись лицом в изгиб локтя, дыхание размеренное и ровное, но что-то в нем изменилось, неизмеримо треснуло, хрупко едва слышно отражаясь в хрипе гортани. — А теперь Эндрю Джозеф Миньярд пересказывает нам статью номер два конституции штатов, — голос преподавателя строгим гулом разносится по аудитории словно по игровым трибунам, отбиваясь от стен емким эхом. Эндрю встает, скидывая капюшон, и стоило ему только заговорить, в кабинете повисла полная гробовая тишина. Твёрдый ровный голос и полное цитирование, кашель оставшийся где-то за спиной, он зевает и продолжает с невозмутимым лицом читать из памяти текст. — Да-да садитесь, но будьте добры слушайте пару, — молодой мужчина нервно поправил очки и отвернулся к доске, выводя на ней что-то мелом, Эндрю натягивает капюшон на голову и вновь утыкает лоб в парту, со временем в груди все больше прожигается дыра, он делает все на автомате как раньше, но слепо в сонном бреду, четко доходит до кабинета, каждое движение выверенно и так одинаково, что тошнит. Вот Ники в очередной раз в попытке позвать его на обед, и в этот раз эндрю кивает, желая быстрее отвязаться от кузена, он идёт с ним в столовую, сидит рядом за столом и выслушивает бессмысленный трёп и сплетни университета. Преподаватель права спит со студенткой, на стене в туалете дальнего крыла кто-то признался в любви слащавой приторно-мерзкой надписью, у студентки химфака слишком вульгарный вырез, и снова чьи-то отношения, Эндрю сдается и, стукнув подносом о стол, удаляется, разбрызгав напиток в из своем стакане и едва не выбросив тарелку на пол. Он желает только снова оказаться в одиночестве и забыть все, что существует в мире, только темень и пустота, он среди них. К тренировкам он вернулся все так же неспешно без энтузиазма, на поле среди рыжей формы он все еще надеялся увидеть джерси номер десять и резвый хромающий бег. Матчи, громкие крики, возгласы чужих и собственного имен фанатиками, и легкие неспешные движения клюшки, и повторяющиеся просьбы Кевина «возьми себя в руки». Но Эндрю один, запертый в себе, уверенный, точный и спокойный снаружи, но снова надломаный внутри, с саднившим чувством тоски. Каждый силуэт на улице превращался в образ Нила, в недолгую надежду, до момента пока с холодным безразличием на зов никто не оборачивался. Эндрю – монстр университета Пальменто на глазах превратился в сумасшедшего, во мнении сплетников-студентов. Недели превращаются в месяцы, три измученных долгих месяца, после которых Эндрю уже точно уверен, что Нил погиб где-то далеко отсюда и совершенно один. Эндрю лишь пытался, или скорее пытал себя, заставляя себя продолжать жить дальше, даже если луч осветивший его жизнь был таким коротким, а Нил находился рядом так ничтожно мало. Эндрю не впервые проклинал свою память, ведь воспоминания настигали его часто в самый ненужный момент, сейчас в коридоре, где он прижимался к стене посреди множественного скопления студентов, фантомная рука сжимала волосы на его затылке, он больше не видел, лишь слышал, как Нил зовет его, над ухом, тихо хрипло, рассеиваясь и исчезая. Внутри глухо, тускло и одиноко, в голове ни одной собранной мысли, он потерялся, в мире, в существовании, в собственной в голове. Разговоры надоедливы – но хуже всего, когда они затихают, умирая в темноте. Хуже, когда ты хочешь их вернуть. Эндрю заставляет себя с резким выдохом отлипнуть от стены, едва не падая вперед лицом, он спешит покинуть это место, обречённо быстро, скрываясь от ответственности, от молчания, от гула в ушах, от тишины, в которой хотелось взвыть. В тишине одиночество кажется невыносимым, и единственное желание, которое остается — это кричать безмолвно и глухо, лишь бы оно утихло. Рука как на автомате в очередной раз тянется к тумбочке, сжимая холодную металлическую ручку, дверь отворяется с тихим скрипом. Беспорядок. Эндрю каждый раз не заходил дальше своих мыслей у него рука не поднималась убрать все это, сложить вещи на полочки аккуратно, бережно, он не мог. Все это по крайней мере так казалось живым и настоящим, Нил будто вышел в магазин и вот-вот вернётся, со своей продолжающей болтовней и яркой светящейся полуулыбкой на губах, плюхнется в кресло мешок и почти расплывется бесформенной усталой массой после утренних пар. Эндрю бы улёгся головой к его коленями, чувствуя его дыхание – теплое, живое, все еще рядом, но всё это разбивалось о пустое место в зале, о холодную подушку рядом по ночам, о запылившиеся вещи на его полке. Слишком больно. Слишком не по себе. Почему-то именно сейчас хотелось молиться, хотелось верить в бога, только бы в один день Нил заявился на порог, какой угодно, сломленый, избитый, в любом виде – только бы он. И Эндрю ненавидел это чувство всей душой, презирал чью-либо надобность в своей жизни, но он до ужаса хотел, чтобы Нил снова прикоснулся к нему. Сейчас. Завтра. Когда-нибудь. И со временем он ещё больше стал ненавидеть матчи, вслед за ними и тренировки, всё это слишком напоминало ему о Ниле: крики Кевина, оранжевая форма, возгласы фанатов, радость от победы и сплочение после поражения – плоды Нила, его сознание, даже если он сам исчез во тьме. Горько. Сухо. Выковыривая сердце изнутри. Эндрю держался, привыкал, но где-то в маленькой его части всё оставалось без толку, уже отдельно от головы, он продолжал ждать его возвращения, где-то внутри, глубоко. Почему весь мир не может просто исчезнуть? Без тебя – он все так же бессмысленен и уродлив. Всё вернулось своим чередом через несколько месяцев, так же, как раньше, до его появления. Только вещи в шкафу и на душе зябко. Он чувствовал, он пытался чувствовать всё также, как раньше. То есть не ощущать, как мир давит, как каждая стена напоминает о призрачном существовании и как сердце колотится вслед за взглядом на пустую подушку рядом. Голос Би тёплый, душевный, другой — хоть что-то живое, что-то, что все еще осталось здесь. — я знаю, что ты не любишь говорить о чувствах, но сейчас я хочу послушать, как на тебя влияет его уход? — Бетси, укрытая пледом, сидела в кресле напротив, выпрямившись как по струнке и с чашкой какао в руках, от которой тянулась тонкая струйка дымки, — только заваренный напиток был ещё очень горячим, чтобы его пить, но она спокойно держала ладони на керамических стенках кружки. Именно ей Эндрю почему-то хотел доверять, женщине, которая делала шаг к нему, а не заставляла спуститься на ступень к ней. Эндрю устало распластался в кресле напротив: шеей на подлокотнике и коленях на противоположном, его чашка стоит перед ним, из нее веет шоколадом и нотками ореха, уютом и чем-то, что стало для него домашним. –Я думаю, это потеря, он слишком долго был здесь, а теперь тут так пусто и не привычно. Би, я честно надеюсь, что в любую секунду он войдёт в дверь и скажет, что задержался в магазине или подвернул ногу на пробежке, просто вернётся, но его вещи уже покрылись пылью, он в один день просто исчез в никуда. – ему не по себе, но здесь пусть с тем же холодным отстранённым лицом, но он может говорить и знать, что всё останется в этих стенах и в ее голове, о ком или о чем он бы ни говорил. Эндрю говорит себе не чувствовать, не дает себе это делать, но с каждым днем это все сильнее становится укорененным, закрытым, пока внутри всё тухнет и гниёт, а Бетси верит и подкидывает дрова в его костёр, пока ему это еще нужно. – Но Нил же не мебель, он не удобный диван, который в скором времени сменили на новый. Он человек с мыслями и чувствами, – она сделала медленный терпеливый глоток, поправляя плед на плечах. – Ты имеешь право скучать, ждать его возвращения и хранить его вещи, но и Нил. – он ушел не сам, я уверен, – четко отрезал Эндрю, не дав женщине договорить. Нил был ему не только удобен, он был нечто другим, шагом в совсем другое будущее. Несколько лет назад он был уверен, что умрет в аварии вместе с кукушкой-матерью, но судьба принесла ему, как оказалось, шанс единственный в его жизни. Нил – не мат, страхующий его от падения, а пластырь, который закроет царапину уже после оврага, который будет держать края раны, пока она не затянется. Есть лишь одна разница: Нил давно прирос к его коже, вместо того чтобы со временем отклеиться, как все. «Это», которое Эндрю никогда ничем не объявлял, трепет внутри, названный лишь расстройством желудка, каждое желание и каждое «да», которые он получал, уже давно пустили корни в его голове. Теперь Нил – человек, без которого вся земля должна исчезнуть, чтобы не мозолить его глаза. – я не говорила об этом, – спокойным тоном мягко приостановила его женщина, на ее лице всё та же лёгкая улыбка – стоп-кран для Эндрю, он будто оседает в кресло, ныряя в обивку, кивает вместо слов, и Бетси продолжает говорить. – вы давно не были друг для друга просто удобством, и ты имеешь право на всё, что чувствуешь, на все мысли об исходах и на ваши совместные воспоминания, всё зависит только от того, как это влияет на тебя. – Она не включает напор даже голосом, она прекрасно знает, как вместо мысли он может использовать щит, как его слова могут стать лезвием, впившимся в обивку рядом с ней. – Вместо просто картинок, воспоминаний прошлого, о котором ты не жалеешь, ты тянешь всё это мертвым грузом, но когда-нибудь твой позвоночник точно треснет, и тебе придётся оставить это, сделай шаг назад, пока этого не произошло. – наставляя говорит Бетси, часто Эндрю лишь слушает, но и этого достаточно чтобы понять. Он лжёт жестами, лжет словами, а правду глаголит – глазами уставшими и полными чувств, которые люди предпочитают не искать. Она ставит чашку на стол и кладет руки на колени, друг на друга сдержанно и открыто одновременно. – ты можешь говорить, Эндрю, – она произносит это как напоминание, даже если Эндрю знает, просто для того, чтобы торопить его мысли, складывая их в одну, иногда ему необходим такой толчок, своеобразный, но действенный. – он, вероятно, погиб, я все время думаю об этом, и каждую чертову ночь мне снится его ледяное тело на моих руках, – Эндрю говорил тихо, так, словно кто-то еще мог его услышать, а признаться в страхе для него как быть уличённым богом в самом страшном грехе. Он прижимается спиной к креслу, укладывает руки на подлокотники, каждая клеточка тела напряжена, тема Нила — табу в его голове. Предплечья покрываются сотней иголок, он чувствует тяжесть, мертвый груз: голова Нила отклонена, руки свешены вниз, неимоверно тяжелое тело, тянет его вниз, они тонут, теперь оба. – его судьба могла сложиться как угодно, а ты? – в глазах Эндрю застыл немой вопрос, Бетси продолжила: – как долго еще ты собираешься думать об этом, твоя жизнь точно продолжается. У тебя все еще остаётся брат и кузен, уверена, они беспокоятся о тебе, – ее слова слишком мягкие, даже плюшевые, а ее голос слишком тихий, слишком успокаивающий. – я не видел их с четверга, – произнес Эндрю уж чересчур обыденно, он старался избегать людей и даже монстров, ускользал так шустро, что никто не успевал и попытаться втянуть его в разговор. Команду чаще видел только на тренировках, на кухне, если кто-то из них не мог уснуть, а Эндрю делал себе очередную порцию кофе, чтобы избавиться от кошмара, еще сидевшего у него в голове. Сон теперь превратился для него в очередную пытку. Энергия, без которой он не мог существовать, и энергия, которую он мог получить только вместе с желанием разорвать себя на части. Это помогало ему выживать, но не жить, после обрывистых четырёх часов сна он всегда чувствовал себя паршиво. – тебе стоит поговорить с ними, ты не один, – в очередной раз взывала Бетси, прекрасно зная, что Эндрю ее не послушает. – Или ты всегда можешь позвонить мне, – напомнила она, переводя взгляд на настенные часы, Эндрю кротко кивнул в стиле «приму к сведению», никогда не слушая. Он звонил ей, иногда звонил, но чаще это приравнивалось или к концу света, или на таблетках к самой переломной мелочи. – наше время подходит к концу, оставлю это за тобой, спасибо, что поделился, – она обнадеживала, давала ему слишком призрачное ощущение некой безопасности, момента, когда время наконец исчезало, теплый силуэт, чем-то это напоминало ему Кэсс, материнский образ, сейчас не имеющий подводных камней. Эндрю поднялся со своего места, отодвигая чашку к центру стола, Бетси встала следом, ставя кружку с тихим осторожным стуком, как будто боясь спугнуть все, что произошло, сделала короткий шаг в его сторону. Эндрю замялся где-то внутри, и тогда сделал шаг от двери в сторону женщины неторопливыми движениями, укладывая руки на ее плечи, нелепые объятия, словно впервые, почти как ребенок, Бетси шагнула ближе, аккуратно касаясь его спины, отвечая ему присущей только ей теплотой. Это длилось недолго, всего несколько секунд, и для Эндрю этого было достаточно, чтобы его взгляд чуть смягчился, а плечи стали более расслабленными, он удалился, ничего не говоря на прощание, но Бетси тоже молчала, он сделал шаг, и для него пока достаточно. Эндрю прекрасно знает, она всегда здесь, чтобы в любой момент помочь сделать еще один. Стало легче, ненадолго – всего день, и вернулось всё до самой мелкой дрожи кончиков пальцев. Полгода пролетели быстро, но по ощущениям для него они тянулись мучительно долго, даже будто с издёвкой. Жизнь стала чуть спокойней, размеренный долгий путь, всё стало как раньше почти полностью, его запах исчез, остались лишь вещи, под толстым слоем пыли, как накрытые одеялом. Сохраненные воспоминания. Материальные. Очередной матч на носу, вечер хотя бы обещает меньше заставлять его мыслить, а деревья за окном клонят в сон, повторяющиеся копны гипнотизируют, утяжеляя веки, убаюкивая его. Эндрю укладывает голову на холодное стекло, по ушам тихо бьет барабанный ритм, на улице начинает мелко моросить. Он поднимает ногу, прижимая коленом к себе, спереди громко оживлённо болтает бодрый Ники с наводящей марафет Элисон, Дэн и Мэтт спят на первых рядах, Дэй спереди тоже пускает слюни по подбородку. Сколько сейчас времени? Эндрю не удосуживается посмотреть на телефоне и просто закрывает глаза, он надеется на свой кусок – несколько часов сна и для него. Всего несколько часов в тишине, с легким окутывающим чувством, в пространстве, где мира не существует, где он хотя бы дышит. Каждая яма на дороге отдавалась в теле ударным толчком, он не мог уснуть, как бы ни старался, он потратил все попытки и просто отстукивал пальцами мелодию по своему колену, оттягивая время. Эндрю почти смирился, что место рядом с ним пустое. Теперь пустое. За почти полгода прошедшего времени он смирился с мыслью, что Нил уже мёртв, за всё время ни знака ни звонка, даже в отсутствие лисов он не вернулся за своими вещами, даже за папкой – с его страховкой и кучей бабла. Эндрю берет кофту, лежащую на соседнем сиденье, и натягивает через голову, ему холодно, он мёрзнет, но изнутри всё будто немеет в пустоте, он не чувствует своих лёгких, не чувствует сердца, умирает, пока кровь еще циркулирует внутри. Он был сломан так давно, что с течением времени казалось, что трещина уже не сможет пойти глубже, но даже связав ее, он не остановил разлом. Эндрю привык, принял свою жизнь как данное и больше не пытался ничего исправить, Би – не давила. Дорога медленно текла за окном, пейзаж менялся на более цивилизованный, Ваймак остановился на заправке, они в пути всего несколько часов, но от раннего подъема рубит всех без разбору, Ваймаку явно срочно нужно было кофе, он уже едва ли сам не складывал голову на руль, да и Эндрю бы не отказался от ещё одной небольшой порции кофеина, чтобы прогнать отвратительное чувство. Автобус останавливается в стороне от заправки, Эндрю устало потянулся затекшими конечностями, не вставая с сиденья. Остановка движения послужила толчком – все потихоньку стали просыпаться, оглядываясь в окна и сразу же тянувшись к бутылке с водой, все – как марионетки, перенявшие движения друг друга. Даже тут уже такое ощущение пахло этими заносчивыми воронами, облезлыми дохлыми птицами. Может, Эндрю и не заострял на этом внимание, но сейчас пытался почувствовать Нила рядом, это было для него, за него – просто мысль, та, которую он точно бы озвучил. Дэн – первая, кто поднялся с места, она по негласному распределению вышла из автобусов вслед за Ваймаком, и за ней шустро исчезла Элисон, а за ней замыкая Эби. Они отсутствовали минут десять, может, немного дольше, за это время Эндрю предпринял ещё одну попытку уснуть, от очередного перебирания складок на своих штанах – своеобразного гипноза его вырвал тихий стук каблуков Элисон, стаканчики кофе у них в руках, это единственное, что привлекло его внимание. Они неспеша прошлись по рядам, раздавая их, Эндрю был последним в конце автобуса, но его не сильно это волновало, он снял неудобную пластиковую крышку и отпил несколько глотков, взгляд его направлен вперед – в коридор между сидений, там в конце Ваймак облоктившийся на тарпеду, слишком выносливый чтобы проиграть сну, все же держал бумажную ёмкость в пальцах. Эндрю отпил, медленно, терпеливо, терпкий вкус разошелся по языку, они тронулись, дорога пообещала быть менее убийственной. Солнце жарило, но вместе с тем дождь продолжался каплями, неторопливо стекая по окну. В груди что-то таилось, тёплое и вместе с тем наступающе ужасное, в венах кипела кровь, напоминаю, что ты ещё здесь, ещё жив, еще в связи с внешним миром. В раздевалке пахло потом и вместе с тем кровью – запахом, что всегда был здесь, в гнезде всегда так ощущается, здесь всегда больно. Так ощущается быть вороном – быть мёртвым, пока ты ещё жив. Дышать, когда кроме этого больше ничего не осталось, только шаги, твердый стук по паркету, мяч, отбивающийся от головы, подкашивающиеся колени, счёт, твёрдо сидевший в голове каждого. Экипировка крепко прилегала к телу, форма слегка поглаживала кожу своим волокном, разговоры команды наполняли пустые стены, всё, на чем Эндрю заострял своё внимание – термос в его руках и теплота в горле. Тяжесть мышц меркла, а гул стадиона и вовсе раздражённо отражался только белым шумом в его голове. Игра началась, очередная, но какая-то странная, что-то с самого начала было по-другому. Первый тайм, шаг, сетка, мяч, счёт – очевидно, не в их пользу, но с довольно небольшим отрывом, им стоит немного поднажать, если они захотят. Эндрю целенаправленно отбивал мяч каждому в ноги ради забавы, мимолётных чувств, удар сразу после кроссовок в щиколотку, это надолго выбивало многих из колеи, некоторых – на всю игру, зависело от силы и близости его к голкиперу. Второй тайм, на поле вышло несколько новых игроков, среди них – Веснински номер четыре, Кевин недавно что-то бубнил, разбирая его, недели так с две назад. Появился из неоткуда, следуя только собственным правилам, скоростью выбиваясь из шайки воронов, он не бьет в определённую точку или сторону, его удар – как бросить кости на игральный стол. То, что есть в его голове, присуще воронам и их закидонам, всё же он откровенно отличался. Каждый шаг, перебежка без жалости, почти без эмоций, Эндрю точно не мог даже заикнуться, что ожидал, что под шлемом окажется лучезарная улыбка и сетка шрамов, в груди невыносимо сжалось, парень с рассыпавшимися по лицу каштановыми прядями подкинул клюшку вверх, счет был в их пользу с разрывом восемь очков. На шаг его толкнуло не это, а глаза ворона, льдисто-голубые, те, которые он не спутает, даже если ослепнет, пока Эндрю переходил поле, почти бегом за ним, он быстро увязался за Моро, следуя к выходу, даже если глотку сводило от нехватки воздуха, Эндрю не останавливался. – Нил, – Миньярд окликнул его, ответа не последовало, снова, ничего, неизвестный, вернее, Эндрю знал, – это его Нил, уже почти покинул поле, когда Эндрю наконец позвал по фамилии на джерси. Нил наконец остановился, оборачиваясь, когда Жан быстро покинул поле, не тормозя. – а, привет? знакомы? – с осторожностью спросил Нил, склонив голову на бок, Эндрю отшатнулся, словно обжёгся. – тебя никто не держит, хотел уйти, флаг тебе в руки, но мог бы попрощаться, не строй дурака, – Эндрю говорил тихо, даже еще ждавшие Нила вороны не слышали его, он почти рассмеялся ему в лицо, безэмоционально, немо, а когда заговорил, сердце Эндрю рухнуло на землю. – ты меня с кем-то путаешь, – он прищурился, выглядывая чужую фамилию на форме. – Миньярд, я впервые тебя вижу, – Нил прирождённый лжец, но сейчас его слова слишком уверены, а взгляд слишком честен. Он хотел оправдаться, хотел сказать еще что-то, но Нил ушел с поля, резким шагом удаляясь к раздевалке, чуть прихрамывая. Эндрю тоже ушел, проиграв дважды. Кевин ждал его в раздевалке один, он ждал объяснений, его разговора с вороном, но Эндрю выглядел даже слишком отрешенно, он не спросил. – это Нил, – слова как немой хрип в горле, всё, что Эндрю смог из себя выдавить, а Кевин, видимо, мог говорить больше. – уверен? Не каждый человек в этом мире – Нил, прошло полгода, пора смириться, что он сбежал, – в своей голове Эндрю уже вырывал его голосовые связки, но оставался неподвижен, глядя в пол. Его глаза, те, что нельзя подделать, те, что нельзя найти, такие же, как у него, других не существует, а шрамы лишь тому подтверждение. Но внутри него больше ничего нет, что с ним сделал Рико, Эндрю не знал, но точно хотел выбить из него всю дурь, за Нила, за себя, за чертов шаг в сторону Лисов, за его победу. –он нас не помнит, но это не значит, что это не он, – отрезал Эндрю и ушел, он не принял душ, просто схватил сумку и направился к командному автобусу, сжигая внутри себя остатки мира. В комке нервов и сосудов в его груди больше не циркулирует кровь, в лёгких отказывается собираться воздух, а руки едва сжимают ремень сумки. Никогда он не поднимался так высоко и никогда не падал так больно.

Нил

Этот парень сидел у него в голове твердым следом, он выглядел так, будто знает его, так, словно может достать из него то, что прежде существовало, но Нил совершенно точно знал, что видит его впервые. Или так думал. Комната, теплый свет пробивается из щели между штор, Нил лежит на постели, в месте, что не похоже на его комнату в гнезде. На его коленях мостится тот самый парень, светловолосый, с солодом в глазах, тихо вздымающейся грудью и спокойствием на лице, солнце играет зайчиками на его коже, Нил осторожно перебирает его волосы, боясь разбудить, аккуратно оставляет поцелуй на его макушке, возвращаясь к книге, ловит на губах тихую теплую полуулыбку. – Эндрю, – имя само всплывает на языке, и Нил оборачивается на только что захлопнувшуюся за ним дверь. Мир остается снаружи, там, где уже нет крови и сломаных костей, где есть он.