And what the hell were we ? (tell me we weren't just friends)

— Засос? Я оставил тебе засос? Майк смотрит на него так невероятно удивлённо, что это могло бы быть смешно, если бы обстановка не была такой напряжённой. Странно напряжённой. — Это проблема? Ты никогда не оставлял никому засосов? — Майк не тот, кто водит домой кучу случайных связей, но и не святой. — Ты не понимаешь. Это… другое, — Майк встаёт и начинает расхаживать по комнате, проводя рукой по своим непослушным волосам. — Что, блять, тут другого? Только не говори, что ты никогда такого не делал — я не поверю! — Уилл тоже встаёт, и он не должен быть таким злым, но почему-то он зол. Что-то действительно изменилось с Майком после того, как они, ну… подурачились. Майк краснеет ещё сильнее и избегает взгляда своего лучшего друга. — Это просто… другое. И всё, — бурчит он и усаживается на другой конец дивана, теребя свободные нитки на подушке. Уилл скрещивает руки и пристально на него смотрит. — Ну так скажи. Чем именно это отличается? Майк по-прежнему не смотрит на него и бормочет что-то под нос. — Что? — терпение Уилла на исходе, и было бы обидно закончить день на крике. — Я сказал — потому что это ты. Ты мой лучший друг, конечно это другое, — он тяжело вздыхает и зажимает переносицу пальцами. — С тобой всегда по-другому. Я не знаю почему, так что, пожалуйста, не спрашивай. Майк выглядит обессиленным, и, даже несмотря на злость, Уилл не может не смягчиться. Это же его лучший друг. Они разберутся. Он распрямляет руки и снова садится рядом. — Майк… Посмотри на меня, — но тёмные, почти вьющиеся волосы не шелохнулись, плечи напряжены. — Майк. Пожалуйста, — Уилл знает, что это нечестно — использовать слабость Майка против него, но это чертовски приятно: видеть, как он краснеет и делает, что его просят, просто потому что сказали «пожалуйста». И в этот раз всё не иначе: Майк снова вздыхает и поднимает на него взгляд. Эти огромные карие глаза, которые, кажется, всегда прикованы только к нему, в любой ситуации. Те же глаза, полные слёз, в 1988-м, когда он молил его проснуться. Те же самые глаза, которые закатились только вчера, когда Уилл отсасывал ему в комнате. Соберись, блять. — Послушай. Что бы там ни творилось в твоей большой голове, мы можем поговорить об этом. Это не обязательно должно быть чем-то огромным, Майк, — он кладёт руку ему на плечо и слегка сжимает, сердце сжимается, когда Майк замирает на вдохе. Он склоняется ближе, пока они не начинают делить один и тот же воздух, и спрашивает: — Почему всё по-другому, когда это я? Глаза Майка темнеют, прежде чем он шепчет: — Ты мой лучший друг… — он колеблется, и это заметно. Так что Уилл давит дальше: — И что? Майк глубоко вдыхает, прежде чем снова взглянуть на него. — Я не должен чувствовать то, что чувствую, — господи, как же он ненавидит, когда Майк не может нормально объясниться. — А что именно ты чувствуешь? — Майк качает головой, снова отводя взгляд. Его волосы частично закрывают лицо, и Уиллу до зуда в пальцах хочется схватить карандаш — да хоть салфетку — чтобы срисовать это выражение. Уязвимое и немного нервное — редкое лицо Майка. Его рука скользит с плеча Майка к его щеке, берёт его за подбородок двумя пальцами и разворачивает, пока его лучший друг не смотрит прямо на него. — Майк. Поговори со мной. — Я… меня к тебе тянет. Я не знаю почему, и это пугает меня, но я… да, — он пожимает плечами — и хотя это, очевидно, большое признание, Уилл почти улыбается, пока Майк не вдыхает резко и не сжимается. — Майк… — Прости. Я не знаю, почему я такой, — он всё ещё ковыряет ногти, только теперь сильнее, и Уилл никогда не поднимал с ним эту тему, но он видел шрамы на его лодыжках и запястьях. Сердце сжимается, и, не раздумывая, он обнимает лучшего друга. Майк тут же всхлипывает и срывается, и Уилл может только держать его в объятиях, шепча похвалу и слова утешения. Проходит несколько минут, прежде чем Майк снова может нормально дышать и замолкает, пока Уилл гладит его по волосам и играет с кудрями. И, как бы Уиллу ни нравилось это тихое время с лучшим другом, им всё ещё многое нужно обсудить. — Ты говоришь, что тебя ко мне тянет, — начинает он, и Майк тут же напрягается, но Уилл продолжает, — но я думал, мы это уже выяснили. — Что? — Майк осторожно отстраняется, чтобы посмотреть на него. — Что мы выяснили? Уилл смеётся чуть громче, чем нужно. — Майк, я отсосал тебе! Очевидно, что меня к тебе тянет! — похоже, это было не так очевидно, потому что глаза Майка расширяются до комичности. — Только не говори, что ты спишь с людьми, к которым тебя не тянет, а то я тебя прибью. Майк смущённо хихикает: — Нет, конечно. Но, раз мы лучшие друзья, я не знаю… мне казалось, я не мог тебя привлекать? — Майк, ты серьёзно? — Что? Может, ты трахаешь людей из жалости, я откуда знаю? Я думал, ты просто хотел мне помочь! — Помочь тебе — ты серьёзно? Что, блять?! Щёки Майка пылают, брови сдвинуты, и он выглядит до безумия целовательно. Собрав остатки смелости, Уилл убирает прядь волос со лба Майка, а потом касается его щеки. — Если ты и правда думаешь, что я тебя не хочу, то у тебя башка в жопе, Уилер. Я не занимаюсь жалостным сексом и уж точно не «помогал» тебе. Ты горячий. Именно поэтому я отсосал тебе. С самым сладким удовлетворением Уилл наблюдает, как Майк краснеет до предела. — Ты… Ты считаешь меня горячим, — Майк теперь совсем близко. Было бы так легко просто наклониться и поцеловать его, пока губы не станут синими. Раз Майк так легко смущается, почему бы не поиграть с этим? — Да. А что? — его рука медленно опускается вниз, пока большой палец не касается губ Майка, чуть приоткрывая рот. — Ты бы переспал со мной снова, если бы мог? Майк сглатывает — и от этого Уиллу становится только жарче. — Ответь мне, Майк. Ты хочешь переспать со мной ещё раз? — Да, — его голос едва слышен, шёпот, от которого по коже бегут мурашки. — Я не мог думать ни о чём другом на уроке, — длинные пальцы Майка легко касаются его шеи, надавливая на засос. — У тебя такой рот… и ты был таким тёплым внутри. Теперь уже Уилл теряется, и Майк, кажется, чувствует это. Он тянется его челюсти, щеке, краешку губ и сводит его с ума. — Мне нравятся эти засосы. Ты так хорошо выглядишь, когда весь в отметинах. Когда Майк слегка втягивает кожу у него на шее, глаза Уилла закрываются сами собой, и он не может сдержать стон, когда тот прижимается ближе. Чья-то большая рука скользит ему за спину — и он вдруг оказывается на спине на диване. — Как ты это делаешь? — он уже задыхается, хотя они даже не поцеловались. Майк, похоже, просто одержим правой стороной его шеи, и, хотя Уилл не жалуется, он начинает нервничать. — Что именно? — голос Майка вибрирует у него на коже, вызывая дрожь по всему телу, и бёдра сами тянутся вверх. — Вот это, — с трудом выговаривает он. — Ты дразнишь меня. Он чувствует, как его лучший друг смеётся, больше телом, чем звуком, и брюки становятся всё теснее. — Ну и что, что я дразню. Только не говори, что на тебя это не действует — я всё равно не поверю, — он резко прижимается, и Уиллу приходится собрать всю волю в кулак, чтобы не застонать вслух. — Майк… пожалуйста, — и это снова срабатывает, потому что Майк отрывается от его шеи и смотрит на него. Его глаза потемнели, как у хищника, и член Уилла подёргивается в штанах только от этой мысли. А по тому, как бёдра Майка чуть сильнее давят сверху, он тоже это почувствовал. — Чего ты хочешь? — его губы всего в паре сантиметров, едва касаются, дразня. Рука на бедре Уилла сжимает чуть сильнее — и этого достаточно. Руки Уилла тянутся к его шее, обхватывают, приковывают к себе, прижимают ближе. — Поцелуй меня. Пожалуйста, поцелуй, — и ожидание того стоило, потому что Майк широко улыбается ему и, наконец, прижимается к его губам. Уилл закрывает глаза и с облегчением позволяет себе потеряться в мягком ритме движений Майка, который осторожно качается, прижимаясь к нему. Их губы двигаются в такт, легко, только ненадолго размыкаясь, чтобы перевести дыхание или когда один из них срывается на вздох от жара, нарастающего в месте, где их тела сталкиваются всё сильнее. — Ты… правда имел это в виду? — он почти не расслышал, как у Майка дрогнул голос, когда тот выдохнул вопрос прямо ему в губы. — Что? — Когда ты сказал, что считаешь меня привлекательным. Ты правда имел это в виду? Уилл всегда знал, что Майк неуверен в своей внешности. Люди с ним не всегда были добры. Лягушачья морда. Именно поэтому он просто смотрит на него какое-то время, прежде чем ответить как можно искреннее: — Да, Майк. Я действительно считаю тебя привлекательным. Это так удивительно? Не дожидаясь ответа, он снова тянется за поцелуем, надеясь, что всё перетечёт в полноценную сессию поцелуев, но Майк отстраняется. — Вообще-то… да. Внутри Уилла всё холодеет, когда Майк полностью отпускает его и идёт садиться на диван. Он оседает вперёд — движение, которое он начал делать ещё в подростковом возрасте, и которое так и осталось с ним. Груз всех этих лет — слишком тяжёлый. Снова и снова одно и то же. Его приглашали на свидания ради шутки. Над ним издевались. Вся эта чушь, которая сжирала его изнутри с детства. «Это Майк? — говорили люди. — Он совсем не похож на своих сестёр, будто они даже не родственники!» Однажды, после родительского собрания, кто-то даже спросил, приёмный ли он. Конечно, Майку было больно. Конечно, он был обижен. Уилл садится рядом на чертовски старый диван и осторожно кладёт руку на спину лучшего друга. — Майк, — начинает он неуверенно. — Я знаю, что говорили люди. Я знаю, ты никогда не был популярным, даже в старших классах. — Особенно в старших, — звучит тише, почти сдавленно. Как будто он сдался. Уиллу до боли невыносимо слышать этот тон. — Да, особенно в старших. Но сейчас всё по-другому. Во-первых, мы больше не в школе. Мы начали всё сначала. Мы выбрались из Хоукинса, — он делает паузу, позволяя себе ощутить то освобождение, которое принёс отъезд из этого адского места. Похоже, Майк вспоминает то же самое — на его лице мелькает едва заметная улыбка. — Ты повзрослел. Люди меняются. Помнишь, как раньше выглядела Оди? — в ответ слышен насмешливый выдох, почти смех. — Ага. И смотри, как она сияет сейчас! Если она смогла пройти путь от лысой чудачки с суперспособностями до крутой женщины, у которой эти способности всё ещё есть — то почему людям не можешь нравиться ты? Майк действительно смеётся над «лысой чудачкой» и, наконец, смотрит на Уилла. Его глаза светятся, отражая тёплый свет квартиры. — Меня никогда не учили ценить себя. Ни свою внешность, ни характер. Мама больше занималась Нэнси — они обе девочки, а папа… ну, ты же знаешь, какой он, — Уилл тихо хмыкает, вспоминая мистера Уилера, которого за десять лет едва ли слышал хоть раз. Даже когда Майк с Нэнси вернулись домой после того, как по сути убили Генри, тот даже не улыбнулся. — А ещё была школа. Лягушачья морда, Кермит… Глупо, конечно, но эти прозвища прижились. Именно так меня запоминали в Хоукинсе, — Майк снова теребит пальцы, и Уилл тянется, чтобы взять его за руку. — Майк, посмотри на меня. Ты привлекательный. Просто тебе не встречались те, кто это бы оценил. То, что ты не вписываешься в условные стандарты красоты — не значит, что ты некрасивый, — второй рукой он тыкает Майка в нос, потом взъерошивает его тёмные кудри и мягко опускается к щеке. И с каким-то почти детским доверием Майк прижимается к его ладони. — Я вообще-то не сплю с уродами, — Уилл переводит всё в шутку, чтобы немного разрядить атмосферу. Юмор всегда был спасительной отдушиной для Майка. — Ты хоть раз видел, чтобы я кого-то привёл домой? — Не припомню, — смеётся Майк. — А ты не думаешь, что на то была причина? — Майк отрывает взгляд от своих ботинок и всматривается в Уилла. Тот улыбается и чуть сжимает его ладонь. — В каком смысле? Уилл решает — похуй — и наклоняется, чтобы поцеловать своего лучшего друга. Тот замирает на секунду, но сжимает его руку в ответ, прежде чем они с улыбкой отстраняются друг от друга. — Ты не приводил никого домой… из-за меня? — в голосе Майка звучит что-то болезненное, от чего у Уилла сжимается сердце. — Нет, Майк. Я имел в виду, что не хотел, чтобы здесь был кто-то ещё, — Майк выглядит сбитым с толку, и это начинает раздражать. Неужели он настолько ничего не понимает? — Я понял, — плечи напряжены, губы сжаты в прямую линию. — По тебе не скажешь, — Уилл едва успевает произнести, как его друг/сосед по комнате/влюблённость поднимается с дивана. — Нет, правда. Я всё понял, — Уилл осознаёт, что он злится, когда идиот перед ним надевает кожаную куртку и ботинки. — Майк, что ты делаешь? Ответа нет. Тот молча берёт ключи у двери и открывает её. Снаружи садится солнце, и Уилла пробирает озноб, когда в комнату врывается холод. Ему кажется, что он разъедает его изнутри. — Майк, подожди, ты куда… — Я понял, — повторяет Майк, не оборачиваясь. — Ты не хочешь, чтобы здесь был кто-то ещё, потому что я уже тут. Но не волнуйся, — он оборачивается напоследок. В его взгляде — вся горечь, которую он не может проглотить. — Я больше тебя не побеспокою. Дверь захлопывается чуть громче, чем нужно. Уилл остаётся сидеть на диване, ошеломлённый. Один. И такой замёрзший. Со вздохом он бросает взгляд на кухонные часы. Пол седьмого. Мама уже должна быть на ногах. И, как делал уже много раз раньше, Уилл поднимается с дивана с усталым стоном и направляется к телефону, ощущая в груди странную пустоту, которую невозможно описать. Он набирает номер, одновременно разминая шею, будто готовится к чему-то тяжёлому. — Дом Байерсов. Кто это? Боже, как же он скучал. Что бы он делал без неё? — Привет, мам. Это Уилл. Я, эм… Мы можем немного поговорить?