And what the hell were we ? (tell me we weren't just friends)

С тех пор, как Майк и Уилл съехались, были установлены чёткие правила: Кто просыпается первым — тот и готовит завтрак. 2. Уилл пылесосит, Майк вытирает пыль. 3. Майку запрещено подходить к духовке и холодильнику в нетрезвом виде (появилось после инцидента, когда Майк едва не спалил квартиру). 4. Если злишься — закрой дверь, чтобы избежать лишних ссор (создано после скандала, который закончился жалобой на шум из-за очень громкого голоса Майка). 5. Если мусорка полная — вынеси. 6. Если волосы в душе — убери. 7. Если устроил ссору — извиняйся первым (очередная ссора, спасибо за твоё упрямство, Майк). И это только начало списка. Бог свидетель, Майк воспринимает правило про завтрак чересчур серьёзно, так что, когда Уилл просыпается и не чувствует запаха жарящегося бекона, он сразу хмурится. Позвоночник хрустит, когда он встаёт с кровати и потягивается. Комната пропитана запахом Майка — на простынях, на подушке — как напоминание о событиях прошлой ночи. В мятой рубашке, которая, скорее всего, не его (чуть жмёт в плечах и длиннее обычного), и в своих боксерах (да, точно его, слава богу), Уилл открывает дверь комнаты и окликает лучшего друга. Того самого, которому он делал минет. Всего лишь прошлой ночью, в темноте своей спальни, среди запаха секса и рук Майка в его волосах. Майка, который ласкал его пальцами, а потом смотрел в глаза — так, как не смотрят на «просто друга». Ну и ладно. Завтрак важнее, чем очередной круг переосмыслений. Когда он заходит на кухню, взгляд сразу падает на записку, приклеенную к холодильнику. «Сделал тебе завтрак (в холодильнике), ушёл с Нэнси, вернусь вечером. — Майк». Рядом с подписью — корявое сердечко. Оно вызывает у Уилла улыбку. Он открывает холодильник — внутри аккуратно накрытая тарелка с целой горкой свежих блинов, с голубикой в стороне и кленовым сиропом, щедро политым сверху. Ещё одна записка — уже на самой тарелке: «Надеюсь, тебе понравится. Я ужасно готовлю блины. Хорошего дня». И снова это сердечко в углу. Оказалось, блины действительно вкусные. Немного хрустящие снизу, но всё равно чертовски хорошие. Это странно. Завтрак подождёт — Уилл хватает телефон и тут же набирает номер, нервно теребя ноготь. — Алло? — и только звук её голоса заставляет его уже пожалеть о звонке. — Оди, мне нужно тебе кое-что рассказать, но, думаю, лучше, если ты приедешь, — несмотря на все усилия, горячие слёзы подступают к глазам. Голос дрожит. Чуть-чуть, но заметно. — Насколько всё плохо? — Довольно. Приезжай быстрее, ладно? — Держись, помощь в пути! Возьму вино. — Оди, сейчас утро… — Буду через десять мнут. Люблю тебя! И она кладёт трубку. Уилл остаётся стоять на кухне, оперевшись на столешницу, весь на нервах. Следующие десять минут он тратит на то, чтобы почистить зубы, натянуть спортивные штаны, футболку и носки. Потом просто садится на диван и утыкается в мысли. Как я вообще это скажу? «Эй, Оди, помнишь своего бывшего, с которым я живу? Своего бывшего и моего лучшего друга с пяти лет? Так вот… мы потрахались. Сюрприз!» Она возненавидит меня. Может, уже ненавидит. Я ужасный брат. Не надо было ей звонить. Боже, я просто отвратителен. Когда звонит дверной звонок, Уилл подпрыгивает так резко, что диван недовольно скрипит. Когда он открывает — ладони липкие, неприятные. А Оди стоит с обещанной бутылкой вина и весёлым выражением лица. Он нервно смеётся. И мысленно готовится к тому, что сейчас всё изменится. — Уилл? Ты в порядке? Ты бледный. Блять. Уже? — На самом деле, мне нужно кое-что тебе сказать. Но… это непросто, — он залпом допивает свой бокал и ждёт, пока Оди сделает то же самое, сидя напротив на диване. Он вдруг осознаёт, как сильно она изменилась — и это будто сжимает грудь изнутри. Её каштановые волосы теперь достают до середины спины, она всегда делает маникюр и макияж перед выходом из дома… И смотрит на него так, как смотрит мама. С этой мягкой, тёплой заботой, которая будто следует за ним повсюду. — Всё нормально, правда. Уверена, я слышала и хуже. А она ведь учится на психиатра — умеет так ненавязчиво подталкивать людей к правде, что они даже не замечают. Уилл тяжело выдыхает… и роняет бомбу: — Мы с Майком два дня назад напились Пришли домой, и он меня поцеловал… И потом мы целовались. Как настоящая профи, Оди никак не показывает эмоций. Просто кивает. — И? — И, эм… Мы поговорили об этом вчера… Скажи это, чёрт возьми. — И мы, эм… Мы переспали. Оди не говорит ничего. Просто смотрит на него — в глазах интерес, но без осуждения. Взгляд открытый, внимательный, как будто она ждёт, даст ему всё пространство, какое нужно. Не давит. Не осуждает. Просто находится рядом. И Уилл почти не верит, что, может быть, это не конец света. — Оди, прости. Я знаю, вы встречались почти два года, и он был твоим первым парнем, и я не должен был… Я не должен был поддаваться, но, наверное, я просто… Просто хотел перестать это чувствовать. Мне очень жаль. Она молчит какое-то время, просто наблюдает, а потом снова наполняет бокалы и делает глоток. — Ты его любишь. Этот голос — профессиональный, отстранённый, как на работе — как маска. И Уилл ненавидит его. — Пожалуйста, не говори со мной, как с одним из своих пациентов. Я твой брат, Оди. И я облажался. Ты можешь кричать, злиться, даже плакать. Просто… Пожалуйста, только не этот голос. Оди смотрит на него — и улыбается. Мягко, тепло. Ни следа злости в её добрых, карих глазах. И в этот момент она так похожа на Джойс, что Уиллу почти щемит сердце. Она тянется вперёд, берёт его за руку, мешая ему снова терзать ногти, и сжимает её. — Уилл, я люблю тебя. Ты мой брат. Я никогда не смогу ненавидеть тебя за то, что ты не можешь контролировать. Она всё ещё улыбается. И не выглядит злой. Это должно вызывать вину. То, насколько ему сейчас легче. Всё в порядке. Она меня не ненавидит. Я в порядке. Он делает глоток вина — первый за всё это время — и горло сжимается. Её спокойствие, её выражение лица — всё это кажется ловушкой. Она не кричит. Не обвинят. И выглядит так, будто совсем не удивлена. — Значит, Майк гей, да? Оди делает ещё один глоток вина, изящно приподнимая идеально выщипанную бровь над краем бокала. — Не знаю. Думаю, он би, — Уилл наклоняется, чтобы почесать лодыжку, где, по его ощущениям, его укусил комар. — О господи! Голова Уилла дёргается обратно к сестре так резко, что хрустит шея — он морщится от боли и тревоги. — Что? Что случилось? Ты меня чуть до инфаркта не довела! Оди зажимает рот рукой, глаза распахнуты, брови взлетели аж к линии роста волос. — Ты видел свою шею? Нет, хотя бы посмотрел на неё? Мгновенно его рука взмывает к шее, сердце колотится. — Что? Что с моей шеей? И Оди смеётся. По-доброму, с нежностью, но с лёгкой ноткой «ну конечно», закатывает глаза и качает головой. — Иди посмотри. Серьёзно. Ты не хочешь появиться на работе с… этим. Сердце бешено колотится, Уилл ставит бокал на стол, встаёт, едва держась на ногах, и почти бежит к ближайшему зеркалу — в коридоре. Там он дёргает ворот рубашки, пока не… Святая мать всего ебучего на этой ебучей планете (спасибо Дастину за этот шедевр). — Охренеть… — выдыхает он себе под нос, потом спешит обратно в гостиную, прикрывая шею рукой, будто так можно стереть улики. — Охренеть. Я даже не знал! На правой стороне шеи Уилла красуется гигантский засос. Настолько огромный, что не заметить его утром было настоящим преступлением. — Ага, я так и подумала, что ты не в курсе. Не понимаю, как сама сразу не увидела, — смеётся его сестра, опрокидывая второй бокал вина. — Ты что-то много пьёшь, — просто замечает он, снова садясь. — Ты в порядке? Лицо Оди немного меняется: она вздыхает и снова улыбается, но улыбка не доходит до глаз. — Да, я в порядке. Просто… у меня есть это эссе, и я понятия не имею, с чего начать. Следующий час они говорят о жизни. О чём угодно, правда. О мелочах — например, как у мамы с каждым разом всё больше седых волос, как морщины на лице Хоппера становятся чуть глубже с каждым визитом. Как у Макс иногда болит правая нога, а Лукас пробуется на национальный чемпионат по баскетболу. Как Дастин и Сьюзи до сих пор вместе, столько лет, и как её родители хотят, чтобы они поженились (удачи им, в общем). И о больших вещах — о том, как могут измениться отношения Уилла и Майка в ближайшие недели. О том, как парень Оди, Джейкоб, недавно заговорил о предложении. О том, как пугает будущее, и они не знают, что делать. Но сейчас всё нормально. Они сидят на старом раздолбанном диване, который Майк выкупил на распродаже, в своей паршивой квартире. Он с сестрой, они пьют дешёвое вино, которое она притащила перед тем, как заявиться и начать обсуждать монструозность засоса у Уилла на шее. У них всё нормально — по крайней мере, в это Уилл хочет верить. Оди смеётся, они пьют вино в, чёрт возьми, десять тридцать утра, но всё нормально, потому что это, как она называет, «винный кризис» (спасибо Макс за знакомство Оди с алкоголем).

***

Насколько всё плохо, если Уилл уже пьяненький — серьёзно пьяненький — а у него сегодня пара после обеда, а сейчас даже ещё не обед? И насколько всё плохо, если, когда эта пара начинается, Уилла нет в аудитории? Он даже не направляется туда, если уж на то пошло — он валяется на диване и хихикает, как сумасшедший. Господи, зачем ему вообще туда идти? Он же всё равно ничему полезному не научится. Куда лучше просто остаться дома и немного поспать. Да, сон — отличная идея. Замок Байерса. Почему я в замке Байерса? И почему так холодно? Ах, да, что-то случилось. Что-то плохое. Уилл. Уилл, проснись. Уилл, давай же, проснись. Кто здесь? Это не смешно. Кто, блять, здесь? Проснись. Это просто сон. Что? Уилл, проснись!Нет. Только не снова. Пожалуйста, нет. Уилл! Нет. Нет-нет-нет-нет. Пожалуйста, оставь меня в покое. Пожалуйста. Уилл, это я! Проснись! — Нет! Когда Уилл действительно просыпается, всё расплывчато. Кто-то вцепился мёртвой хваткой в его плечи, он весь в холодном поту… и это кровь у него из носа? — Уилл, посмотри на меня. Уилл, всё в порядке, ты в безопасности. А. Этот странный, тёмный вихрь… говорит? Стоп, Уилл узнаёт этот голос. Я не могу дышать… — Уилл, это я, это Майк. Давай, держись. Всё хорошо, мы в безопасности. Ты больше не там. Крови на самом деле нет. Сильная хватка — это Майк держит его за плечи, заземляя. А холодный пот — не от чудовищ из параллельного измерения. Всё в порядке. Он замечает, что у Майка немного бешеные глаза. Широко раскрытые, как всегда, когда тот паникует, губы приоткрыты, покрасневшие от того, что он их грызёт — как делает, когда нервничает. Уилл опускает взгляд на свои руки — они трясутся сильнее, чем ему бы хотелось. — Уилл. Посмотри на меня. Большая ладонь ложится на его щёку, и тёплые карие глаза встречаются с его. Без предупреждения грудь Уилла сжимается так сильно, что становится трудно дышать, зрение затуманивается. Вторая рука касается его лица, и он кидается вперёд, пока не утыкается в тёплое, надёжное тело. Мгновенно руки Майка обвивают его, он уже шепчет что-то успокаивающее: — Всё хорошо. Это был просто кошмар. Ты в порядке. Я здесь. Уилл понимает, насколько стыдной была вся эта ситуация. Он почти взрослый, а всё ещё рыдает, как ребёнок, в объятиях своего лучшего друга — из-за какого-то дурацкого кошмара. Может, если бы он ходил к терапевту, таких проблем бы не было, но он даже не может туда пойти, потому что… кто вообще поверит в его безумную историю? Его просто примут за сумасшедшего, или, того хуже, за психа и запрут в каком-нибудь грёбаном приюте. Эта мысль заставляет его разрыдаться ещё сильнее, и Майк сжимает его крепче, поглаживая спину вверх-вниз. — Дыши со мной. Всё в порядке, уже всё позади. Уилл, посмотри на меня. Руки Майка возвращаются к его лицу, мягко, но уверенно обхватывая щёки и заставляя посмотреть вверх. Сквозь слёзы Уилл видит глубокую морщину тревоги на лбу Майка — и сердце сжимается от вины. Он заставит Майка волноваться. Но, похоже, Майк уже на шаг впереди, потому что наклоняется и целует его в лоб. Что-то щёлкает внутри Уилла, и слёзы внезапно обрываются. Он просто смотрит на Майка — наверное, с выражением оленёнка в свете фар — а тот бережно стирает остатки слёз с его щёк. Так это не только физическое? Глаза Майка снова делают то самое, что он делает, сам того не замечая: взгляд скользит от глаз Уилла к его губам, потом снова к глазам. И от этого Уиллу безумно хочется его поцеловать. Очень. Поэтому, как последний идиот, когда Майк спрашивает: — Ты в порядке? Он в тот же момент отвечает: — Можно я тебя поцелую? Да, давай просто закажет гроб для собственных похорон. — Что? — Майк выглядит так, будто только что услышал самую бессмысленную вещь в мире, и Уиллу хочется провалиться сквозь землю, лечь в её кишки и умереть там — одному и замёрзшему, потому что, видимо, это всё, чего он заслуживает. Хотя, может, это немного драматично. — Извини, не знаю, почему я это сказал. Я в порядке, правда, — он мягко опускает руки Майка к его бокам и пытается встать с дивана, чтобы уйти в свою комнату, поныть и поплакать, пока снова не уснёт. Только вот — пытается, потому что Майк быстро приходит в себя, хватает его за талию и усаживает обратно. — Нет. Останься. То, как он это говорит, этим своим особым, мягким голосом — голосом, который он использует только для Уилла — запускает два процесса: Уилл теперь возбуждён. Он определённо снизу. Так что, конечно, он остаётся сидеть на диване и позволяет Майку смотреть ему в глаза, содрогаясь от волнения. — Ты хочешь меня поцеловать? — говорит он, будто это что-то нереальное. Почти так, как будто он мечтал об этом с самого детства, но никогда не верил, что это может случиться. Ну, теперь отступать некуда. Так что Уилл вдыхает и кивает. Майк выглядит как ребёнок на Рождество, с этой своей широченной улыбкой. Он наклоняется ближе, пока они не начинают дышать одним воздухом, и Уилл, наверное, уже красный, как помидор, но он собирается поцеловать Майка, и они оба трезвы, и они оба этого хотят. Майк берёт его за руку и сжимает в ритме сердцебиения. Он снова улыбается, его щёки чуть розовеют, а потом смотрит на губы Уилла. Это почти романтично, и болит ровно настолько, чтобы Уилл захотел этого ещё сильнее. Майк наклоняется ближе, всё ближе, руки всё ещё сцеплены, и они уже всего в нескольких сантиметрах от поцелуя… — Чёрт возьми, что это? Ебучие засосы. Чёрт бы тебя побрал, Уилер, за то, что оставил мне засосы и только сейчас их заметил.