Умный и Привлекательный.

Я умен. И привлекателен. Это всё, что позволяла признать моя гордость. Ни больше, ни меньше — сухое, почти упрямое утверждение, за которым годами скрывались жажда, бессонные ночи, мелкая, но упорная борьба за право быть нужным. С первого дня на этом безмолвном, пугающе странном острове и до самой этой минуты — я выделялся. Не силой. Не ростом. Даже не голосом. Я выделялся вниманием. Догадливостью. Желанием понять. Я был тем, кто слышал шорох раньше других. Кто всматривался в тени, пока остальные глазели на огонь. Тем, кто знал — не всегда стоит задавать вопросы вслух. Многое давалось мне. Особенно — изучать. Мир, людей, их поступки, случайные прикосновения, затяжные паузы, чуть дрогнувшие ресницы. Я ловил эти мелочи, как пыль на свету, и учился. Сначала ради признания. Славы. Хотел, чтобы восхищались. Хотел, чтобы говорили: "умный мальчик". Но сильнее этого — я хотел понимать. Поэтому и стал тем, кем стал. Учёным. Исследователем. Экспедитором в чужом краю. Для кого-то — просто милым. Знаете... тем самым, кого не боишься обнять за плечи, когда весело. Того, чьи глаза блестят от любопытства, и хочется потрепать по голове. Улыбнуться. Посмеяться. А потом уйти, не оборачиваясь. Потому что милые не бывают опасными. Не бывают серьёзными. Я играл в это. Позволял себе быть тем, к кому тянутся — но никогда не прикасаются по-настоящему. Позволял касаться волос. Говорить со мной, как с любимым питомцем — украшением у костра. Улыбался, моргал доверчиво, кивал слишком послушно. Никогда не заходил дальше. Но если бы предложили... я бы позволил. Я бы подчинился, сдерживая дрожь в руках и застывший выдох в горле. Может, всё дело во внешности. В этой нелепой, приторной привлекательности, которая почему-то спасает. С первого взгляда, с первой сделки за территорию у холма. Я знал, как смотреть снизу вверх. Как быть невинным — и не быть им. И вот я. Тот, чьи мысли были слишком взрослы. Тот, чья душа — слишком трепетна. Тот, чье сердце каждый раз предательски вздрагивало, сталкиваясь с чем-то по-настоящему недосягаемым. Алфедов отстранился от всех сразу. Он очнулся среди нас, растерянных, испуганных. Но его взгляд — не просто страх. Он был будто... недоступен. Далекий. Оборванный. И я почувствовал — в этом что-то есть. Настоящее. Не показное. Настоящее. Я помню, как он подошёл ко мне. Просто подошёл. Молча. Уставился прямо в глаза, не касаясь, не говоря. А я... я почти растаял от этого взгляда, не зная, чего больше — страха или восторга. – Они не кажутся тебе немного странными? — его голос был тих, как сон. Он будто не мне говорил, а сам себе. Я помолчал. Почувствовал, как внутри защекотало — как от прикосновения. – Нет. А тебе? Он замялся. Опёрся на ящик за моей спиной, всё ещё не приближаясь. – Какие-то... не такие. Впрочем, ничего. И всё. Почти всё. Мы мало говорили. Слишком мало. Но я следил за каждым его взглядом. Каждым шагом. Я видел, как он медленно расслаблялся — и прятался сильнее. Как нарастал страх. Там, где его вроде бы не должно быть. И я не знал, что с этим делать. Но очень хотел что-то. Что угодно. Остаться рядом. Защитить. Быть тем, к кому он бы пришёл. Хоть раз. Да, я умен. Я умею выстраивать связи. Улыбаться, когда нужно. Быть удобным. Я умею быть тем, кого любят. Вроде бы. Но на этом острове, среди всей этой дикости — я всё ещё оставался маленьким зверьком, бегающим под ногами большого мира, просящим ласки и тепла. Мне не нужно было многого. Только взгляд. Только прикосновение. Я бы отдал всё — и не пожалел. Ведь я уже был готов. С самого начала. Мне казалось, от его прикосновения и чувства нужности конкретно ему я выиграю хоть что то – по крайней мере затуманенный и шумный спор в своей голове. И когда звучали голоса над головой, а он поджимал губы, прячась где то под землей, когда дернулся, слыша, как я приблизился – и затих, когда мы оказались в одной точке, я смотрел вовсе не глупо и с надеждой. Напротив. Пробегали другие ребята, искали его "для проверки". И он боялся. Просто так, без повода. – А ты что тут делаешь? - пытался отшутиться шепотом, чуть улыбаясь, когда я задумчиво смотрел в камень над головой, вслушиваясь в шаги на его территории. – Пришел поболтать. - возможно даже слишком громко, но пытаясь повторить за его тихим перешептыванием. А затем...Впервые коснулся. Дело ли в малом расстоянии или не совсем, однако он коснулся меня руками, слегка прижимаясь к телу, опустив взгляд в пол. И я не знал, почему он такой доверчивый, когда речь идет обо мне. Молчал, но в молчании я чувствовал нечто иное, чем простой страх, сковывающий его в другие моменты. Я чувствовал его дыхание совсем близко, пьянящее и дурманящее чувство...ах. – Санчез, нашел его что ли? - послышался голос. И я не хотел его слышать. Потому что в тот самый момент, ленивыми очертаниями его силуэта, угадывающимися по ощущениям, вовсе не по взгляду, затаившимся дыханием, готовым сорваться, стоило мне лишь на каплю надавить – приблизиться, может, коснуться в ответ, глазами скорее не игривыми, больше даже отдающими надежду и просьбу, я понял, насколько он особенен для меня. Ведь рядом с ним хотелось быть сильным, хотелось быть важным, главным. Я чувствовал контроль - но не тот, который мне отдавали с насмешкой, похлопав по плечу. И я чувствовал ответственность, словно прямо сейчас я мог делать что хочу. Я позволил ему сбежать. Позволил, а на губах остался этот фантомный поцелуй..который я представил в моменте. Может быть, чувство ответственности, пришедшее с его просящим взглядом, взвило в воздухе, оставляя за собой нещедащее желание действительно помочь и защитить. Это ли то, что чувствуют остальные, когда это делаю я? Или способен ли я просить таким взглядом? Алфедова хотелось защищать. Быть сильным, быть стеной от всех проблем. Потому что в моих глазах он был другим. И лишь в момент осознания я пришел к мнению, что Алфедов особенный. Да, он особенный. Совсем не такой, как все остальные. И в этом был свой шарм. И какой был толк в моей привлекательности, если на него она не действовала? Да...ведь на этом острове я лишь организм, движущийся по цепи жизни и смерти. Поэтому я пускал шутки, поэтому тянулся. Именно потому, что мне казалось, будто он смотрит на меня как то иначе, вовсе не как остальные. Я еще не мог обличить этот взгляд, но был уверен, он обращен ко мне совсем иначе, чем другие. Не злоба, и не умиление, вовсе не насмешливый контроль. Это была...я боялся представить, не сама ли любовь? Или надежда? Потому шептал пошлости, пробираясь пальцами по талии, приобнимая сзади. Потому прикасался к его волосам, прижимая к какому нибудь предмету, заставляя замолчать, прикусив губу. И никогда не заходил дальше – только шептал, только бросал насмешливые шутки. Может, я иммитировал поведение тех, кто возвышался надо мной. А может, мне доставляло садистское удовольствие чувствовать себя опасным, чувствовать себя тем, кому нужно поддаться, кому нужно...доверить себя в самый сложный момент. Для тебя, никак не для всех. Возможно, именно поэтому я и загремел в это место. Потому что был слишком покладистым, слишком удобным. Потому что привык улыбаться, когда надо бы зарычать. Потому что охотно кивал, вместо того чтобы спорить. Потому что позволял касаться — телу, мыслям, сердцу — как будто это всё не имело значения. И когда в один день кто-то решил, что я угроза, — я даже не сопротивлялся. Мне заламывали руки за спиной. Жестко, молча, как делают с теми, кто уже не человек, а экспонат. И я, знаешь... не пикнул. Просто посмотрел на него. В толпе, в этом скомканном полукруге из шепчущихся лиц. Я почти улыбнулся. Наверное, ждал, что этого хватит. Что если он просто посмотрит на меня — не с жалостью, не с испугом, не с отвращением, — то мне станет легче. Что, может быть, если он не отвернется, не сделает и шага, то всё будет не зря. Потому что именно он не позволял мне вести себя жалко. Алфедов просто смотрел. Тихо. Почти холодно. Как будто... понимал? Его не волновало, насколько это было унизительно — руки вывернуты, запястья ноют, перед глазами мелькают лица. Но его взгляд... Он был будто вне всего этого. Будто говорил: «Я вижу, кто ты, даже сейчас. И ты всё ещё — ты». Он говорил это, завуалированно, скрытно. Я верил, что он имел в виду именно это. А потом были решётки. Холодный пол, металлический звон замков, серые стены. Люди в белом. И я смеялся — беззвучно, почти истерично — потому что в моей голове крутилась одна нелепая мысль: «Как хорошо, что я красивый. Может, меня не разоберут на детали так быстро». Они называли это лечением. Я знал — это было избавлением. От меня, от лишних проблем, временных. Ведь кто то понял, что я был тем, кто чувствует больше, чем должен. Тех, кто улыбается слишком доверчиво и при этом знает, кто солгал, едва услышав голос. Я слушал, как щелкают замки, как открываются двери и снова закрываются. Я отвечал на вопросы и был милым. Подыгрывал, как и нужно было. Даже там. Даже для них. Потому что ничего другого мне не оставалось. И всё же — в тот вечер, лёжа на узкой койке, я вспоминал, как он смотрел. Не как на дикаря. Не как на глупца. Не как на «помеху». А как на человека, чьё место — совсем не здесь. Наверное, я влюбился в тот взгляд. В эту тихую уверенность, что во мне ещё есть смысл. И именно поэтому я не должен был показывать слабости ему...черт. Холод пробирал до костей, не смотря на светящее за железными решетками солнце. Я был зол, разочарован. Я был избит и унижен, запертый в четырех стенах этой лечебницы. Не имея возможности покинуть камеру, не имея возможности обратить время вспять. Я лишь смеялся, от глупости ситуации, от подставы, от всего, но в особенности – от стыда перед ним. За свою слабость, за свою идиотскую привычку лезть в каждый огонь, обжигаться, плакаться ближайшему человеку. Всем, кроме него... Холод пробирал до самого нутра, коченея где-то под кожей, между ребер, застревая в позвоночнике. Он был липким, злобным, почти живым — как будто тень, проскользнувшая по телу, оставившая за собой ледяной след. Солнце снаружи светило ярко, почти насмешливо, его лучи пытались проникнуть сквозь зарешеченное окно, но, коснувшись металлических прутьев, теряли свою силу и смысл. Это было не тепло — это была иллюзия тепла. Те самые призрачные надежды, которыми питается отчаяние. Я сидел в углу, прижавшись к холодной стене, и чувствовал, как все внутри меня гудит от злости. От бессилия. От разочарования, которое с каждым ударом судьбы становилось тяжелее, плотнее, и оседало где-то под сердцем, превращаясь в свинец. Я был изуродован не столько телесно — синяки сойдут, боль утихнет, — сколько внутри. Меня раздавили. Превратили в тень. В оболочку человека. Я смеялся. Черт побери, я действительно смеялся. Этот смех не имел ничего общего с радостью — в нем была горечь, злость, истерика, злорадство и, в какой-то момент, почти безумие. Я смеялся над абсурдом ситуации, в которой оказался. Над тем, как легко и безжалостно меня подставили. Над тем, как быстро все обернулось — вчера свобода, сегодня клетка. Смех был моим последним щитом, единственной вещью, которая осталась мне в этой стерильной, воняющей страхом камере. Но больше всего я смеялся от стыда. Того самого парализующего, всепоглощающего чувства, которое заставляет человека прятаться от самого себя. Я стыдился не тех, кто видел во мне зверька, не тех, кто запер меня здесь. Я стыдился перед ним. Перед Алфедовым, перед которым я не хотел казаться слабым. Перед тем, кто видел во мне что-то большее, чем я сам когда-либо видел. Перед тем, кто был слишком настоящим, слишком светлым, слишком живым для моей отравленной, истерзанной души. Стыд за свою слабость, за свое бессилие, за то, что снова влез туда, где горит, снова обжегся и, как всегда, побежал жаловаться. Искать поддержки, понимания, утешения — у всех, кроме него. Я не имел права возвращаться к нему в таком виде. Искалеченный. Ломанный. Униженный. Смешной. Я сам загнал себя в эту клетку — если не руками, то поступками, если не действиями, то слепотой. И теперь мне оставалось только сидеть в темноте, вдыхая пыль и хлорку, и вспоминать, как все пошло наперекосяк. И смеяться. Потому что, если не смеяться — останется только кричать или плакать. Время текло странно — то растягивалось, словно вязкий туман, то вдруг срывалось в неистовое ускорение, как будто пыталось убежать от самого себя. Я сидел в глухой тишине, ловя каждый звук за стенами — отдалённый шаг, скрип пола, замирание дыхания. Оставалось лишь одно: вспоминать. Я прокручивал всё, что пережил, шаг за шагом, словно собирал рассыпавшуюся мозаику. Мысли, одна за другой, медленно захватывали разум, наполняли его до краёв, и вот уже воспоминания казались реальнее настоящего. Я вспоминал. Возможно — насмешливые, игривые прикосновения, обрывки жестов, тёплые или язвительные взгляды окружающих. А вот голоса — они звучали отчётливо, самоуверенно, как будто всё ещё были рядом. В голове разыгрывались сцены, одна за другой, словно театр моего пути, ведущего — сюда. И среди всех этих людей, внимательно выслеживающих мою актерскую игру, особенно кричаще вспоминался он. Алфедов..и я вновь возвращался к тому, чтобы поджав губы, представлять его взгляда, таящего в себе беспомощное разочарование, потерю интереса - в крайнем случае. Шуршала одежда — где-то близко, почти на коже, будто кто-то медленно скользнул ладонью по старому шелку. Где-то далеко, в чужом, чуждом, отдалённом пространстве, тикали часы — настойчиво, размеренно, безучастно. Они не считали время, а напоминали о его существовании, будто назло, будто специально. Наверное, это был кабинет — тот самый, в котором пахло пылью, сухой бумагой и чьим-то отдавленным терпением. А может, вовсе не было кабинета, не было часов — только эхо. Только чужие голоса, мягкие, безучастные, тающие в воздухе — будь то живые или воображённые, будь то правда или капкан, расставленный самим собой. Голоса, сплетённые из зыбких теней, касались меня осторожно, как будто я был из стекла, но каждый звук, каждое слово, каждый интонационный изгиб вонзался куда-то глубже, туда, где ещё оставалось немного тепла. Они не просто говорили — они вырывали меня из небытия, вытаскивали из чёрной воды, не спросив, хочу ли я обратно. И тогда, слишком резко, будто кто-то раскрыл глаза за меня, я осознал: я здесь. Я не сплю. Я — снова в теле, в комнате, в себе. Слишком остро, слишком неожиданно, слишком невыносимо. Солнце больше не било в глаза своими моросящими лучами, не ласкало их теплом, не вызывало непроизвольную улыбку от того, как оно светит даже сквозь шторы. Оно больше не было высоко — оно не было вовсе. Оно сорвалось с неба, как сгоревшая звезда, отклеилось, упало, растеклось по земле золотым пеплом. Теперь тени не отбрасывались — они ползли. А я, сидящий в этом полумраке, беззвучно осознавал: я уснул. А теперь проснулся. Но где именно — не знал. И почему – я лишь догадывался по ощущениям. – Тише..я не уверен, сидит ли этот псих все еще там. - звучало совсем близко, почти опаляя кожу, почти заставляя вздрогнуть. И я вспоминал, как представлял прикосновения. Сначала любые, заходящие дальше, чем позволяли себе остальные. Затем свои, не желая воплощать их в жизнь. А в конце все мои мысли замкнулись возле него. Такого неподступного, такого отстраненного и безучастного Алфедова, никогда не смотревшего на меня так, как смотрели бы другие. Обижался, что он не видит моей...красоты. И радовался, что не замечает моего актерского таланта. – Санчез. - он шептал, и по коже пробегали мурашки. Я не мог поверить своим глазам, а потому не смел поднимать их к нему. Я не верил своим ушам, потому заткнул их, дернувшись и зажмурившись в моменте. – Не слышу, не слышу. Я сплю. - я бормотал под нос не осознавая, что происходит. Или осознавая... Осознавая, что облажался. Я стыдился всего своего существования – всей той жалости, которой не хотел видеть в его глазах. Стыдился, поджимая губы и вжимаясь в стену. Перед ним – таким беспомощным, таким..мне казалось, более не нуждающимся. Я бы даже не смог обьяснить, что именно меня так в этом ужасало – ведь я же уже привык быть тем, кому нужно обьяснить, кого нужно похвалить, с кем обращаются как с ребенком. Или идиотом. Может, и ум и привлекательность, которыми я так гордился, были лишь домыслами дурака. И может, его последующие прикосновения к запястьям вызывали мурашки от холода, а не мыслей. Мыслей... о черт. – Почему ты здесь? - говорил я в пол голоса, все же смирившись с его реальностью. – Что еще мне остается делать? Эти психи сторожат тебя каждый день. - он говорил шепотом, приблизившись еще сильнее. И, возможно, лишь в коротком мгновении, но я уловил нечто...обнадеживающее. Или же решил, что падать ниже больше некуда. Потому что совсем не раздумывая над словами, вовсе не переживая о действиях, я отчаянно ухватился за него. Руками – за шею, лицом – куда то возле уха, будто в этой громкой тишине это может донестись до кого либо другого, не только до него. – Алфедов, ты выглядишь так, будто.. - будто хочешь меня поцеловать. Прямо сейчас. И я был уверен в своих словах лишь в момент их произнесения, потому оборвался на полуслове. Может потому, что я "умен и привлекателен". Может потому, что таким я хотел казаться перед ним. Может..может я излишне самоуверен, раз позволял себе не мечтать - ставить это как цель, действительно расчитывая на её достижение. А может я просто слишком себя накрутил. Поцеловать. Я чувствовал - не видел. И лишь момент, всего секунду осознавал что то. Что то до нелепости очевидное, что то до безумия будоражущее. Потому что в следующую же поверил, что он прочитал мои мысли. Когда он приблизился в ответ, когда выдохнул – близко. Слишком, чтобы избежать. Достаточно, чтобы губ коснулся легкий холодок. Мне казалось, мы поняли всё без слов. В этих взглядах, в неуверенных движениях, в паузах среди фраз, которые казались слишком долгими, слишком наполненными чем-то больше, чем просто тишиной, — там было всё. Там было напряжение, ожидание, осторожность. Там был страх. И надежда. И что-то ещё — едва уловимое, как дрожь воздуха перед грозой. Мне казалось, он понял. Что-то внутри меня шептало: мы одинаково чувствуем это. Но, видимо, понял всё только он. И когда его губы коснулись моих — неуверенно, будто в извинении, но всё же настойчиво, будто это был единственный возможный путь — я не мог в это поверить. Это не походило на иллюзию. Это не было фантазией. Это было слишком явным, слишком настоящим, слишком... живым. Его прикосновение не оставляло пространства для сомнений. Не было ни привычного онемения, как во сне, ни искажённой логики грёз — только реальность. Только он, только я, только это странное, острое чувство, как будто что-то внутри сдвинулось, как будто время задержало дыхание. Он целовал аккуратно — почти трепетно, будто боялся причинить боль. Но в этой мягкости была отчаянная жажда, безмолвный крик, невыносимое напряжение. Будто он знал, что вот-вот всё исчезнет. Будто я растворюсь у него в руках, если он не удержит. Будто это — единственная секунда, последняя возможность, и всё, что он может сделать, — это вжаться в неё, вжаться в меня, чтобы остаться. Его губы дрожали, но не от страха, а от того, сколько эмоций он держал внутри и сколько позволил себе отпустить именно сейчас. А я... я просто не мог пошевелиться. Потому что впервые за долгое время чувствовал что-то настолько реальное. Настолько болезненно прекрасное. Настолько невозможное. Вжался в обьятия – ледяные физически, но греющие душу. Я таил дыхание, избегая слишком громких вдохов, ведь наступившая сейчас очередная тишина вовсе не походила на другие. Напротив – тянулась медленно, тепло, нежно. Не гудела в ушах, не звенела колоколами. Перед ней хотелось не смеяться истерично, впиваясь ногтями в кожу – перед ней мылились глаза. И заливались слезами, проглатываемыми стыдом. – Они все какие-то странные, Сашенька, – шептал он второпях, наклонившись слишком близко, слишком искренне. В его голосе было напряжение, резкость и почти детская тревога. Слишком серьёзно. Настолько серьёзно, что я не смог сдержать ни усмешки, ни жгучего, липкого стыда, который тут же всколыхнулся внутри. Хотелось смеяться — не потому что было смешно, а потому что по-другому нельзя было выжить в этой близости. – …Санчез? Что... такое? – спросил он вдруг, мягче. Его интонация изменилась — осторожная, будто он прикоснулся к занозе и не знал, вытащит ли её или загонит глубже. Я зажмурился. Мир на мгновение исчез — только тьма под веками, пульс в висках, тепло его плеча. И слёзы. Слёзы покатились по щекам, предательски, стыдно, горячо, и мне оставалось только спрятать лицо в ткань его пиджака, прижаться всем телом, словно в этой позе можно было спрятаться от самого себя. Я всхлипывал, дрожал от выдохов, и в груди ворочалась злость — на себя, на него, на весь мир. Я почти что злился. За то, что он видел меня таким. За то, что он был рядом. За то, что не отвернулся и прямо сейчас был тут. За то, что я всё ещё не умел быть сильным. За то, как легко он прорвался сквозь мою оборону. – Почему? – выдохнул я, едва слышно, сквозь слёзы и смятую ткань. – Я ведь… так жалок… Это не был вопрос. Это было признание. Признание идиота, казалось. – Ты не такой, как они. - немного погодя, выдержав несколько секунд моих всхлипов и тишины между ними, он аккуратно начал. Да так, что мне казалось, будто он понимает, о чем я говорю. Будто видит, через что я прохожу, чего пытаюсь достичь. И становится плевать, что это совсем не то, что я хотел бы от него слышать. Это то, что заставляет сердце замереть, а мысли о том стыде сойти на нет. - Я обязательно вытащу тебя отсюда, хорошо? А о себе я и сам позаботиться могу. – Да, извини. - я тот еще идиот. Но он еще больший, раз всё это время не верил ни одному моему образу, но не задавал вопросов. Потому что и правда, кому то, вроде него, может быть абсолютно наплевать. Настолько, чтобы принять мои слезы за доверие. Быть может...это оно и было? - Конечно можешь, уж постарайся.