Контровой свет

Утро начинается с серого света и запаха проявителя. Он приходит в мастерскую первым. Камеры уже лежат в шкафах, промаркированные аккуратными табличками, как в музее. За окнами капает дождь, и Сяоши нравится, как капли собираются на стекле: линза, выдержка, диафрагма — все мерцает в голове, пока он настраивает фокус. Сегодня — натюрморт. Пара часов, чтобы выставить свет, отрегулировать композицию, успеть нажать на спуск до того, как все рассыплется. Он работает сосредоточенно: тихо, четко, будто сам превращается в штатив. Вейн появляется ближе к полудню. Его шарф пахнет сигаретным дымом, он улыбается тем, кому надо, и без слов подходит к Сяоши. Глядит на кадр, кивает. Потом забирает камеру. Ставит подпись под файлом. Так и работает их дуэт: Сяоши — взгляд, Вейн — лицо. После занятий они идут домой вдвоем. Тротуары мокрые, пальцы почти касаются — почти. Вейн курит, не спрашивая, не отворачиваясь, и Сяоши привыкает идти чуть сбоку, чтобы дым не щекотал горло. Квартира теплая, пахнет кофе и тишиной. Они молчат — у каждого своя причина. Вейн прикасается к нему, как будто проверяет — еще ли он здесь. Поцелуи мягкие, но от них становится тесно. Сяоши отвечает, закрыв глаза. Иногда кажется, что если открыть их — все исчезнет. Он тонет в этих прикосновениях, будто в воде. И все время боится — задохнуться. На следующее утро он просыпается первым. Вейн спит беспокойно, с рукой, сжатой в кулак. Чэн Сяоши долго смотрит на профиль — резкий, будто вырезанный из теней. Свет из окна ложится на его лицо полосами, как через линзы — и Сяоши снова думает, как бы он это снял. Камера внутри него не выключается даже в тишине. Он тихо встает, готовит кофе. Долго греет руки о кружку, прежде чем сделать глоток. Напиток обжигает, но он не морщится. На занятиях Вейн снова на первом ряду. Отвечает точно, уверенно, его слушают, кивают. Когда он показывает новую подборку снимков, преподаватель хвалит: «Ты начинаешь видеть по-настоящему». Сяоши молчит. Эти кадры он монтировал до двух ночи. Настраивал цвет, выравнивал контраст. Его имя не прозвучало — и не прозвучит. После лекции Вейн обнимает его за плечи, шепчет что-то теплое, почти нежное. Люди проходят мимо, и никто не замечает, как у Сяоши дрожит рука. — Тебе стоит быть со мной рядом, — говорит Вейн. — Тогда и ты чему-нибудь научишься. — он улыбается, и улыбка эта — как стекло. Чистая, холодная. Сяоши кивает. Он не уверен, чему именно он учится. Быть невидимым? Делать шаг назад? Стираться? Вечером они снова идут домой вдвоем. Вейн курит. Сяоши не говорит, что запах остался в подушке и сны стали тяжелей. Он просто идет рядом, пока не становится темно. Иногда он вспоминает первый курс. Свет тогда казался теплее, город — чище, а усталость — чем-то новым, почти гордым. Они сидели в читальном зале, оба с книгами по теории цвета. Вейн — в темной водолазке, с чуть растрепанными волосами, с этой вечной легкой усмешкой. Он был уже известен: талант, победитель школьных конкурсов, уверенный, как будто знал, что ему все это по плечу. Чэн Сяоши тогда только начал привыкать к одиночеству. После школы, где он был «тот странный с камерой», университет казался глотком воздуха. Но все равно — не дома. — Ты умеешь снимать в движении? — спросил тогда Вейн, не поднимая головы. — Чуть-чуть, — отвечает Сяоши. — Учусь. — Покажешь? Это был первый раз, когда кто-то попросил. Не высмеял, не отмахнулся — попросил. Они пошли в парк, Чэн Сяоши снял как Вейн крутится на месте, подкидывая в воздух листья, как смеется, не глядя в камеру. Свет ложился правильно. Чисто. Искренне. Потом, на монтаже, Сяоши почти боялся трогать кадры — такими живыми они казались. С того дня Вейн стал звать его почти каждый вечер. Делали снимки, спорили о цвете, фотографировали витрины, людей, небо в отражении луж. Мокрый асфальт блестит, как зеркало. Капли все еще падают с крыш, обрываются с рваных листьев деревьев. Воздух пахнет землей и чем-то острым — сыростью, железом, началом осени. Под мостом сухо, хотя все вокруг еще гудит тихим эхом дождя. Сяоши в куртке, которая большемерит, стоит на цыпочках и пытается поймать ракурс, в котором отражение дороги и неба сливается в одно. Он оживлен, воодушевлен. Щелкает затвором камеры, потом резко оборачивается к Вейну. — Смотри, смотри, вот так - в лужу! — он с энтузиазмом машет рукой, сияет. — Ты должен пройти вот здесь, но не поворачиваться в мою сторону! Просто иди, будто ты один в мире. Это будет идеально. Вейн хмыкает, чуть улыбается. В его движениях нет спешки, все размеренно — будто он в другом темпе живет. — Ты командуешь, как режиссер. — Может, и стану, — отзывается Сяоши, уже на коленях, улавливая свет. — Ну давай, пока солнце не ушло! Он делает серию снимков, пока Вейн идет по лужам, по золотым листьям, в темной водолазке и с руками в карманах. Все это — словно сцена из фильма: один играет героя, другой — того, кто в него влюблен через объектив. Потом Вейн возвращается, они смотрят на экран камеры, укрывшись под мостом. Сяоши возбужден, в голос смеется: — Просто взгляни, как ты смотришь в сторону, как будто весь мир тебе по колено. Да ты, похоже, родился для камеры! — Или для твоей камеры, — негромко говорит Вейн и чуть сжимает его плечо. Чэн Сяоши на секунду замирает. Молчит. Потом быстро отводит взгляд — не потому что смущен, а потому что внутри у него все взрывается. Ему хочется сказать что-то — глупое, трогательное, возможно, слишком много. Но он просто смеется снова, мягче. — Не испорть мне кадры своим пафосом. Вейн улыбается. И чуть ближе становится. Пахнет дождем и черным чаем. Тишина — не напряженная, а уютная, как теплая ткань. — Тебе идет, когда ты смеешься, — говорит он. Сяоши хмыкает. — Я всегда смеюсь. — Но не всегда так. Он не понимает, что значит «так». Возможно, Вейн имеет в виду — честно. Без защиты, без попыток быть громким, чтобы не быть забытым. Как будто впервые его действительно увидели, а не просто услышали. И он вдруг ловит себя на том, что хочет, чтобы этот вечер длился вечно. Чтобы все было вот так: свет, листья, отражения, голос Вейна рядом. Чтобы ничего не менялось. Сначала все было просто. Почти случайно. Они просто начинают сидеть рядом, на одной из теоретических лекций — по истории фотографии — Чэн Сяоши приходит чуть раньше и занимает место у окна. Он всегда выбирает именно такие: с видом, с воздухом, с возможностью отвлечься, если голос преподавателя начинал укачивать. Вейн приходит последним, как обычно. Волосы все еще влажные от душа, черная толстовка с капюшоном, через плечо сумка. Его взгляд скользит по ряду, остановливается на свободном месте рядом. Он не спрашивает — просто садится. Сяоши поворачивается к нему, чуть поднимает брови: — Что, теперь ты и лекции посещаешь? — Тебе не мешает. — Вейн даже не смотрит. Достают тетрадь и ручку. Почерк у него строгий, почти печатный. С тех пор они сидели вместе почти каждую пару. Чуть позже были библиотека и тишина. Они задерживались после пар — якобы по необходимости. Говорили: «Надо распечатать статью», «Я не понимаю это задание», «Хочу переснять, не нравится свет». Но все это — лишь повод быть рядом. Сяоши быстро понимает, что Вейн — не так хорош в теории, как притворяется. Он терпеть не мог писать рефераты и путается в терминах, особенно в теоретических заданиях. Чэн Сяоши помогает — не прямо, а как бы между делом: подсовывает нужную книгу, шепчет правильные формулировки, редактируют тексты под чужим именем. Иногда он сам встает за Вейна у камеры — помогает настроить свет, находи точку фокусировки, кадрирует, делает снимки, которые потом видели преподаватели на выставке в холле с надписью «Работа Вейна». Сяоши даже не чувствует ревности — только гордость. — Красиво, да? — говорит он тогда Цяо Лин, с которой стоят рядом у доски. — Ты имеешь в виду фотографию или того, кто на ней? — она смотрит на него с хитрой улыбкой. Он смущается. Но только немного. Познакомились они просто. Как-то раз, возвращаясь с занятий, Вейн шел с Чэн Сяоши, а впереди — Лин, с пакетом еды и наушниками в ушах. — Это Цяо Лин, — возбужденно говорит Сяоши, догоняя ее и дергая за рюкзак. — Моя подруга. Лин, это Вейн. Он очень хочет казаться суровым, но на самом деле смотрит мультики по ночам и забывает сушить носки. — Спасибо, — бросает Вейн, чуть приподняв брови. Цяо Лин смеется: — А ты милый. Правда, в киношном смысле. С тех пор у них троих сложилось какое-то тихое, без слов, согласие. Цяо Лин часто притворяется, что не замечает, как Сяоши смотрит на Вейна. А Сяоши — что не слышит, как она иногда вздыхает слишком громко, будто жалеет о чем-то за него. Это были дни простых вещей. Двое на задней парте. Смех, переброшенные записки. Вейн, уткнувшись лбом в ладони, и Сяоши, рассказывающий задание, при этом рисующий на полях его имя в крошечном шрифте. Вейн, курящий у выхода, и Сяоши, бросающий на него шарф, потому что «простынешь, дурак». Они еще не называли это любовью. Но все уже было в движении. Неумолимо, по-настоящему. Поздняя осень. Дождь не льется — он будто висит в воздухе, мелкой взвесью, как пыль. Они возвращаются домой молча. Тротуары скользят, под ногами листья, как пленка негатива — темные, промокшие, хрупкие. Чэн Сяоши идет чуть впереди, на полшага. Иногда оборачивается — проверяет, не отстал ли Вейн. Он носит чужой зонт — тот самый с желтым рисунком лисички. Цяо Лин подарила. Вейн его терпеть не может, но молчит. — Ты вечно тащишься, — ворчит он, — как будто хочешь, чтобы мы под этим зонтом вдвоем в кадр не влезли. Сяоши смеется. — Потому что ты не влезаешь. Вечно куда-то выпираешь. Плечами. Характером. — Я нормальный. Это ты — кривая перспектива. Он замирает на секунду, глядя на него. Сяоши ловит этот взгляд — такой, какой бывает только у Вейна: будто он говорит «я тебя съем», но на деле просто не знает, куда деть свои чувства. Они заходят домой, а точнее — Вейн заходит к себе домой, просто Чэн Сяоши уже как важный элемент квартиры. Не гость, а почти хозяин. Старая квартира в многоэтажке, маленькая кухня, стены, облепленные распечатками. Их снимки. Их жизнь. Сяоши готовит лапшу. Вейн курит на балконе, но оставляет дверь приоткрытой — чтобы слышать, как тот бормочет себе под нос: — …и ведь говорил, что соль закончилась… кто ее опять ел? Они едят сидя на полу, с одного контейнера. Вейн кладет себе слишком много, Сяоши ворчит. Потом смеется, отбирая у него палочки. Все как всегда. Потом — тишина. Музыка играет где-то в телефоне. Вейн лежит, закинув руки за голову, смотрит в потолок. — Ты когда-нибудь думал… что я был бы лучше, не встретив тебя? Сяоши хмурится. — Лучше? В каком смысле? — Не знаю. Спокойнее. Целеустремленнее. Без всякой этой… — он делает неопределенный жест, — …сентиментальности. Сяоши долго молчит. Потом встает. Подходит ближе. Садится рядом. — Я тебя люблю, Вейн. Сказано просто. Как точка в конце предложения. Как снимок — уже проявленный, уже настоящий. Вейн будто не дышит. На мгновение он отводит глаза. Потом резко тянется вперед и целует его — не аккуратно, не нежно, а жадно, слабо сдерживая дрожь в пальцах. Он будто злится на него за это признание, за то, что оно реальное, прямое, без маски. Сяоши улыбается в поцелуй. Он всегда улыбается, когда волнуется. Даже сейчас. — Я тебя давно, — шепчет он, — просто не знал, как ты к этому отнесешься. — Никак, — шепчет Вейн, прижавшись лбом к его лбу. — Потому что я тоже. Просто не хотел, чтобы ты знал. — Почему? — Потому что ты хороший. А я — нет. — Зато красивый. Он опять смеется — громко, искренне. Вейн, стиснув зубы, отводит взгляд, но пальцы на его затылке остаются. И они сидят так. Долго. Под жужжание холодильника. Под дыхание, ставшее единым. Под мысли, что пока ты нужен — все остальное можно пережить. Потом — прикосновения. Мимолетные. Плечо к плечу. Колено к колену. Один вечер — и поцелуй, почти неуверенный. Но Вейн держал его за лицо так, будто боялся, что Сяоши исчезнет. Тогда все было просто. Тогда он верил, что Вейн чувствует так же. Сяоши до сих пор бережет ту первую фотопленку. Не как напоминание, а как доказательство, что все это когда-то было правдой и любовь не была выдумкой. Он все еще смотрит на Вейна с этим взглядом — мягким, терпеливым, будто тот просто забыл, как быть хорошим. И стоит лишь подождать. Сначала Вейн просто задерживается. Оправдывается сухо — «звонок», «работа», «надо увидеться с агентом», потом перестает оправдываться вовсе. На лекции он приходит все реже. Не бросает, нет, просто — «Ты же все равно будешь записывать? Сфоткай мне потом, ладно?» Он говорит это между делом, кидая Сяоши фляжку с кофе, как будто это сделка: я тебе кофе, ты мне всю теорию композиции. Вейн становится моделью. Настоящей. С контрактом, фотосессиями, именем на обложке брошюры у входа в кампус. Сяоши улыбается, когда его спрашивают: — Это ведь твой парень, да? — Он на плакате в вестибюле. Он отвечает «да» и делает вид, что ему смешно. Что ему не хочется вырезать эти плакаты и сжечь. Вейн, кажется, доволен. Он приходит домой поздно, пахнет чужими духами, вспоминает, как фотограф показывал ему, «как правильно держать взгляд». И потом добавляет: — Но никто не ловит меня так, как ты. И Чэн Сяоши улыбается. Всегда улыбается. Он ведь это для него делает. Помогает. Ждет. Ставит лапшу на плиту. Стирает за двоих. Заносит его имя в список на зачет. Однажды ночью, когда дождь идет отвесно и гулко, Вейн поворачивается к нему, прижимается спиной и вдруг говорит: — Может, ты ко мне переедешь? — Что? — Ну, типа… ты все равно у меня почти живешь. Будет проще. Вместе учиться будем. Экономнее. Он говорит быстро, почти не глядя. Словно уговаривает не Сяоши, а себя. Сяоши кивает. Он же хочет быть рядом. Он всегда хочет быть рядом. Он думает, что если будет ближе, то удержит. Они съезжаются через две недели. Комната светлая, с высокими окнами и синими шторами, которые Вейн так и не вешает. Сяоши стирает, готовит, пишет за двоих курсовые. Периодически фотографирует Вейна — «для практики». Но кадры не уходят в портфолио, они остаются в отдельной папке. Только для него. Они все еще целуются. Спят в обнимку. Иногда Сяоши просыпается первым, смотрит на него и шепчет: — Зачем ты мне такой? Но ответа не ждет. Он все еще думает: это же для нас обоих. Правда? Лучи солнца играют на потолке, проникают сквозь неиспользуемые синие шторы. Вейн еще спит, едва слышно посапывая рядом, руки раскинуты в стороны, будто он пытается обнять весь мир, даже не осознавая этого. Сяоши смотрит на него и улыбается — громко и искренне, как всегда, хотя сердце немного щемит. Он встает, тихо берет телефон, листает сообщения с лекциями и заметки, которые уже накопились. На кухне он варит кофе — запах смешивается с запахом свежего воздуха из приоткрытого окна. Вейн все еще не проснулся. Сяоши ставит чашку на стол и садится напротив — на их маленьком, чуть шатком столе, который недавно собрали вместе. Он открывает ноутбук и начинает готовить презентацию, параллельно прислушиваясь к тишине квартиры. Вдруг в дверь стучат — это Цяо Лин пришла вернуть книгу, и несет в руках торт. — Привет! — улыбается она, — у кое-кого ведь сегодня день рождения, правда? Поздравляю! Вейн просыпается и, услышав голос, потягивается, быстро надевает майку и выходит из комнаты. Его глаза на мгновение встречаются с Сяоши — и тот видит там смесь усталости и вины. Цяо Лин садится с ними, начинает болтать о предстоящем проекте, но взгляд Вейна скользит в телефон — уведомления от агентства. Сяоши замечает это и тихо спрашивает: — Ты сегодня на съемку? — Да… — Вейн вздыхает, — на две. — Тебе нужна помощь с заданием? — Было бы здорово… спасибо, — отвечает он, чуть улыбаясь. Цяо Лин подмигивает Сяоши: — Ты — настоящий друг. Сяоши знает, пока Вейн уходит, проводит время на работе, пока они вместе, он будет стараться. Потому что даже если все ломается, он все равно любит его. Даже если Вейн не поздравил его с днем рождения. Он замечает перемену не сразу. Сначала — запах. Резкий, стойкий, будто кто-то разлил ягоды в ванной. Потом — капли краски на краю раковины, вытертые небрежно, следы пальцев на белом кафеле. Сяоши бросает взгляд в зеркало — его собственное лицо отражается скучно, обычно. Он зевает, чешет затылок. И только потом — слышит, как хлопает дверь. Вейн входит, в капюшоне, снимает его не сразу. — Та-дам, — говорит он, с почти усталой ухмылкой. — Ну как? Сяоши сначала просто смотрит. Красный. Не просто рыжий или медный, а насыщенный, как клубника, как прожилки гнева. Волосы стали длиннее — он явно не стригся пару месяцев, и теперь пряди падают на скулы, задевают шею. Отвечает не сразу, а подходит ближе. Тянет руку — неуверенно, но Вейн не отстраняется. И тогда он осторожно касается окрашенных прядей. Пряди мягкие, пахнут краской и чем-то химическим, знакомым. — Красиво, — говорит он наконец. — Совсем другой ты. — Это плохо? — Нет. Просто другой. Он улыбается. Слишком широко. — Но мне нравится. Очень. Вейн отводит взгляд. Говорит: — Агент сказал, с таким цветом больше запросов будет. Что я запоминающийся. Типаж, типа. Он пожимает плечами, будто отмахивается. А потом добавляет, уже мягче: — Хочешь, я и тебя покрашу? В синий, например? — Я не вытяну синий, — смеется Сяоши. — У меня лицо не модельное. — У тебя — лучше, — бросает Вейн быстро и так же быстро выходит на кухню. А Сяоши остается в ванной. Смотрит в зеркало. Он улыбается, но почему-то ему хочется заплакать. Они почти не видятся. Вейн просыпается рано — слишком рано, чтобы Сяоши успел пробудиться вместе с ним. Возвращается поздно — слишком поздно, чтобы поговорить. Он приносит с собой усталость, раздражение, запах студийного света и чужих рук. Сяоши подхватывает все остальное. Он ведет расписание. Он делает сканы конспектов. Он носит в универ два фотоаппарата — свой и Вейна. Пишет ему курсовую, ищет статьи, печатает снимки, подгоняет композиции под требования преподавателя. Он твердит себе, что справится, что он всегда справляется. Что это временно. Что Вейн — просто вымотан. Что он все еще тот же, с кем они вдвоем ели лапшу с одной вилки и ночами спорили о том, где лучше свет — у окна или под лампой. В один день, накануне дедлайна, Сяоши задерживается в библиотеке. Он работает над собственным проектом — впервые за долгое время. Засиживается допоздна. Возвращается с легкой головной болью и красными глазами. Он забывает. Просто забывает. Презентацию по визуальной истории фотографии — ту, что должен был сделать за Вейна — он даже не начал. На следующий день все рушится. Он едва переступает порог квартиры, когда хлопает дверь спальни. — Где она? — Вейн выходит, глаза бешеные, губы сжаты в тонкую линию. — Где презентация? Сяоши замирает. Его плечи оседают. — Я… забыл. Прости. У меня был свой проект, я… — Ты забыл? — Вейн смеется. Глухо. Без веселья. — Ты должен был просто нажать пару клавиш. Все уже было написано! Тебе надо было только собрать и сдать! — Я знаю, Вейн, правда, мне жаль, я… — Меня отчислят к чертям! Меня завтра поставят на пересдачу — и это после того, как я отпахал две съемки подряд, чтобы оплатить твою чертову пленку на прошлой неделе! Он бросается к столу, смахивает с него какие-то бумаги. Стеклянная кружка падает и разбивается. Осколки рассыпаются по полу. Сяоши вздрагивает. Медленно опускает голову. — Я просто устал, — шепчет он. — Устал? — Вейн подходит ближе. Слишком близко. — Ты только и делаешь, что устаешь! Я тебя прошу хоть о чем-то одном — и ты не можешь! Он замахивается. Ладонь хлопает по щеке Сяоши с резким звуком. Тишина. Только их дыхание. Сяоши не двигается. Стоит, будто сломанный. Потом медленно поднимает взгляд. Вейн отходит на шаг, будто сам не понял, что сделал. — Прости… — выдыхает он. Но Сяоши молчит. Просто уходит в ванную, закрывает за собой дверь и не выходит долго. Очень долго. После того вечера Вейн больше не поднимал руку. Он говорит тихо, будто извиняется без слов. Снова приносит кофе по утрам, предлагает перекусить вместе, даже находит мгновение, чтобы спросить: — Как твой проект? Сяоши кивает, отвечает — так же спокойно, будто ничего не было. Он улыбается. Не через силу — по привычке. Они снова живут вместе. Но будто бы рядом с друг другом, а не вместе. Ванна по утрам — очередность, без разговоров. Завтрак — молча, с телефонами в руках. Вейн все так же уходит на съемки, снимает свое лицо в холодных интерьерах. Иногда его фото мелькают на рекламных постерах в соцсетях универа — Сяоши смотрит и чувствует что-то далекое, словно это кто-то другой. Однажды вечером он снова остается за него дописывать отчет. Свет от экрана режет глаза, время — далеко за полночь. Вейн тихо выходит из спальни, смотрит на него с порога. — Тебе не обязательно… — говорит он. — Я знаю, — отвечает Чэн Сяоши, не поднимая головы. Вейн подходит ближе, останавливается рядом. Его рука ложится на плечо Сяоши — легко, будто просит прощения. — Тогда зачем? — шепчет он. Сяоши только усмехается, не оборачиваясь: — Потому что если не я, то кто? Ответ повисает в воздухе, как пар над чашкой. Тихо. Тепло. Без вкуса. Они больше не спорят. И не обнимаются. Но пока — живут в одной квартире. И делают вид, что все нормально. Чашка, которую Чэн Сяоши склеил в ту же ночь, стоит на полке. Маленькая трещина идет по боку. Он смотрит на нее каждый день. И каждый день думает: а если она расколется снова? Кафе на углу, куда они когда-то ходили каждый четверг после лекций, теперь кажется чужим. Интерьер остался прежним: кирпичные стены, мягкий свет, дешевые кексы под стеклом. Только ощущение — другое. Цяо Лин берет себе латте с сиропом. Сяоши — классический раф. Сегодня решил обойтись без сиропов. — Ты совсем пропал, — говорит она, кладя локти на стол. — Я уже забыла, как ты выглядишь не через сторис. Сяоши усмехается. — Я рядом. Просто… занят. Учеба, съемки, все такое. — Учеба? — она смотрит прямо, не моргая. — Или работа за двоих? Он стирает ладонью крошку со стола. — Не начинай, Лин. — Я и не заканчивала, — мягко, но жестко. — Чэн Сяоши, он не появляется на парах, ты тянешь его хвосты, ты выглядишь как зомби — и все это ты называешь нормой? Он делает глоток кофе, который жжет горло, а этим сразу же накатывает тошнота. Когда был его последний прием пищи? — У него сложный период. Агентство давит, съемки по ночам, он почти не спит. Я же понимаю, каково ему. Он просто устал. — Он тебя ударил. Это звучит спокойно, даже слишком. Сяоши замирает, а затем опускает чашку обратно. — Это было… случайно. Он сорвался. Я тоже был на взводе. Я его подвел. Он извинялся. — А ты — простил? — спрашивает она. Он смотрит в окно. На отражение в стекле. Оно размытое, искаженное, будто он сам стал ненастоящим. — Я его люблю, — тихо говорит он. — Это… не оправдание. Просто факт. Цяо Лин долго молчит. Потом достает из сумки пирожное, разламывает пополам и протягивает ему. — Вот тебе сахар. Хотя бы немного — для жизни. Ты весь выжженный. Он берет. Улыбается, не глядя. И глотает сладость, не чувствуя вкуса. В квартире пахнет стиральным порошком и тухлым молчанием. Вейн лежит на диване, пролистывает телефон, волосы завязаны в небрежный хвост. Красные пряди упали на лицо, закрывая глаза. Сяоши открывает дверь и почти не шумит. Только сумку бросает чуть громче, чем нужно. Вейн даже не шевелится. — Я был с Цяо Лин, — произносит он. — Она спрашивала, где ты. Почему ты исчез с занятий. Почему я вместо тебя делаю проекты. Вейн скользит взглядом по экрану. — И что ты ей сказал? — Что ты устал. Что у тебя тяжелое время. Что тебе сейчас непросто, — Сяоши проходит на кухню, ставит чайник. — Что ты не специально. — Разве это не правда? Я же извинился. Ты сказал, что все нормально. Мы пошли дальше. Чего ты теперь хочешь? — Понимания, наверное, — Сяоши тихо закрывает шкафчик. — Чтобы ты заметил, что я тоже устаю. Что я не должен быть твоим ассистентом, секретарем, стиральной машинкой и жилеткой одновременно. — Так уходи, — резко говорит Вейн. — Перестань все делать, брать ответственность на себя. Может, тогда и я научусь справляться. Сяоши вздрагивает. Несколько секунд он просто дышит. — Я все делаю, потому что хочу, чтобы тебе было легче. — Нет, — перебивает Вейн. — Ты все делаешь, потому что не знаешь, как иначе быть нужным. Тишина. Она глушит и бьет сильнее любого крика. Чайник щелкает слишком громко. Сяоши медленно поворачивается к нему. — А ты… Ты ведь даже не заметил, что сегодня у меня была пересдача. Я провалил ее. Потому что готовил твою. Вейн хмурится, но не отвечает. Смотрит в сторону. Как будто это все — мелочь. Как будто ничего страшного. Сяоши забирает свой рюкзак. — Я останусь у Лин на несколько дней. Мне нужно подумать. Он закрывает дверь тихо. Слишком тихо. Чтобы кто-то ее удержал. У Цяо Лин уютно. Кошка спит на подоконнике, стены увешаны ее работами, от пейзажей до случайных лиц, снятых на улицах. Свет теплый, дневной, не то что в квартире у Вейна, холодной, как и он сам. В маленькой кухне — запах кофе и ванили. Здесь тихо. Хорошо. Чэн Сяоши третий день помогает в фотоателье. Он снова держит камеру ради себя, а не кого-то другого. Он старается улыбаться — искренне, хоть и с усталостью. Но каждый вечер ловит себя на мысли, что в этой тишине чего-то не хватает. Точно — нет крика. Нет резких шагов. Нет смеха, который сбивает с ног. Нет Вейна. На третий день дверь ателье распахивается. — Сяо! Он узнает этот голос раньше, чем оборачивается. Вейн стоит на пороге. Красная куртка, небрежный хвост, в руках букет — белые розы, нелепо перевязанные. Лицо его взъерошенное, но в глазах — что-то почти детское. Паника. — Я скучаю. Я был дураком. Прости меня, — говорит он, подходя ближе. — Ты ведь знаешь, я не такой. Я просто запутался. Агентство, давление, все это… Я сорвался. Но ты — мой человек. Без тебя у меня ничего не получается. Цяо Лин моментально поднимается со стула. — Ты в курсе, что ударил его? — Это был срыв. Один. Больше никогда. — он смотрит только на Сяоши, будто никого другого в комнате нет. — Мы же любим друг друга. Ты говорил. Мы выстоим все, помнишь? — Вейн, — голос Цяо Лин острый. — Он выстаивал. Один. За двоих. И это не любовь, это— — Я скучаю, — перебивает Вейн, мягко, почти шепотом. — Я не могу спать. Не могу есть. Я срываю съемки. Потому что не ты стоишь за объективом. Потому что не с кем говорить. Потому что без тебя я никто. Разве ты не скучаешь? Сяоши молчит. Он не поднимает глаз, смотрит на розы. И вспоминает, как Вейн когда-то держал его за руку в метро после пар, как гладил волосы, как называл «гением света». Как фотографировал его, когда тот спал, просто потому что «в такие моменты ты настоящий». Все было. Все есть. Все больно. Но все — знакомо. Цяо Лин цокает. — Сяоши, пожалуйста. Он не изменится. Он просто хочет снова сделать тебя своей тенью. Чэн Сяоши медленно поворачивается к ней. — Я знаю. Но я все еще лю… Вейн делает шаг вперед, отрезая собой Цяо Лин из поля зрения. — Я все исправлю, Сяоши. Ты — не тень. Сяоши берет цветы. Не потому, что простил. А потому, что не умеет не верить. Не умеет не надеяться. Не умеет уходить окончательно. Позже, когда они возвращаются в квартиру, Вейн прижимает его к себе — слишком крепко. — Ты ведь без меня тоже не справишься, да? Чэн Сяоши молчит. Он сам не знает, но забывает даже подумать об этом, когда Вейн с жадностью накрывает его губы своими. После пар воздух во дворе универа пахнет сырой травой, солнце еще держится над крышами, и старое баскетбольное кольцо на площадке греется в лучах заката. Несколько студентов — в том числе и Чэн Сяоши — остаются поиграть в баскетбол. Он улыбается шире обычного, расстегивает несколько верхних пуговиц на белоснежной рубашке, закатывает рукава, смеется громко, заразительно. — Пас сюда! — кричит он и ловит мяч на лету, ловко обводя двоих. Ему давно не было так легко. Он делает резкий бросок — мимо. Мяч, отскочив от щита, отлетает далеко в сторону, за пределы площадки, почти под ноги прохожему. Парень в рубашке с длинными рукавами и тонкими наушниками едва успевает обернуться, как мяч с силой врезается ему прямо в лицо. — ЭЙ! — раздается из толпы. — Блин! — вырывается у Сяоши. Он бросается за мячом, прорываясь сквозь бегущих посмотреть, кого это так приложило. Парень уже сидит на корточках, прижав ладонь к лицу. Похоже, попало по переносице — тонкая струйка крови стекает к губе. — Черт, черт, я… Прости! — Чэн Сяоши резко опускается рядом. — Серьезно, я не прицеливался, мяч просто… Я тупо метнул. Ты в порядке? Не сотрясение? Может, в скорую? Пострадавший не отвечает. Он моргает, глядя в сторону, будто оглушен. Остальные, столпившись, переговариваются, кто-то предлагает затащить парня в медпункт, пока там еще оставался персонал, но тут он поворачивает голову, смотрит на Сяоши — прямо, в упор. Сяоши протягивает салфетку, все еще задыхаясь в извинениях: — Дай, я помогу… Извини, правда, я… — Ты… — тихо говорит парень, глядя пристально. Его пальцы вдруг обхватывают запястье Сяоши. — Ты — Чэн Сяоши? Сяоши замирает. Салфетка застывает в воздухе. — Эм. Да?.. Парень улыбается криво, губы трескаются от крови. В его взгляде — странная смесь облегчения и дрожи, как у человека, который нашел что-то слишком долго потерянное. — Действительно похож. Я… я так долго тебя искал. Сяоши опускает руку, глаза расширяются. Он впервые за весь день теряет дар речи. Толпа вокруг шумит, но для них обоих все глохнет. Осталась только эта точка. Этот вопрос. И это странное, пронзительное «я тебя искал». — Прости, а мы… Знакомы? Парень медленно отводит взгляд, словно только сейчас вспоминает, что на них смотрит толпа. Его пальцы все еще крепко обхватывают чужое запястье, но теперь руки дрожат — едва заметно. Не от боли. От чего-то глубже. Он выглядит не так, как остальные здесь: в рубашке, застегнутой до последней пуговицы, и темных джинсах. Белокурые волосы аккуратно подстрижены, чуть длиннее на затылке. Челка падает на глаза, скрывая их выражение, но когда он поднимает голову — Сяоши замирает. Глаза у парня светлые, серьезные, будто читают его насквозь. И в них — усталость. Не просто физическая. Глубинная, почти хроническая. Взгляд, как у того, кто слишком долго шел к точке, где наконец встретил… нечто важное. Или — кого-то. — Ты изменился, — почти шепотом говорит он. — Но все равно… ты. — Прости, — Сяоши слегка отстраняется. — Я не понимаю, о чем ты. Эм… мы точно знакомы? Мне кажется, ты меня с кем-то путаешь. Вейн не планировал сегодня приходить. Ему хватает заказов, репетиций, вечных «повернись чуть левее» и «будь живее глазами». Университет — последнее место, куда хочется возвращаться. Но мысли о Сяоши не отпускают. Он всегда думал, что держит все под контролем. Что Чэн Сяоши — рядом, под рукой, предсказуемый, теплый. Но эти дни в разлуке… что-то треснуло. Сяоши вдруг стал не таким понятным. Его голос в телефоне — осторожный. Его сообщения — короткие. Его молчание — слишком громкое. И вот он здесь. Закат заливает площадку рыжим светом. Вейн стоит в тени корпуса, вытянув шею, как будто просто проходит мимо. Но глаза — ищут только одного. Вейн замечает его сразу. Та самая походка, кроссовки, небрежно закатанные рукава. Он смеется — громко, звонко, по-настоящему. Не как дома, не как с ним. Смех раздражает больше, чем хотелось бы. И вдруг — все обрывается. Мяч срывается с кольца и с силой летит в сторону, резко, как комета. Вейн даже вздрагивает. Удар. Шум. Движение. Люди сбегаются. И он видит: Сяоши уже рядом с пострадавшим — каким-то парнем, незнакомым, с тихим лицом и ясными глазами. Сяоши склоняется над ним, суетится, извиняется, что-то говорит, дает салфетку. Парень молчит. Потом — поднимает взгляд, хватает Сяоши за запястье. Слишком резко. Слишком близко. Вейн замирает. Он наблюдает, как губы парня шевелятся. Что он говорит, Вейн не слышит. Но по выражению лица — это не «все в порядке». Это не «спасибо». Это… слишком личное. Словно они — знакомы. Словно между ними что-то есть. Вейн чувствует, как сжимается челюсть. Он не идет к ним. Пока что только наблюдает, как Сяоши замирает, чуть наклоняется ближе, говорит что-то в ответ. Парень сжимает его запястье еще крепче. Хватит. Этого достаточно, чтобы кровь застучала в висках и Вейн поворачивается, уходит с площадки. Быстро. Молча. В кармане телефон вибрирует — сообщение от клиента. Он не отвечает. Его мысли не о съемке. Он думает только о том, Кто. Это. Такой. И почему Сяоши не отдернул руку сразу. Парень отпускает его запястье. Тонкие пальцы скользят по коже, будто нехотя. Потом он опускает руки на колени, не отводя взгляда. — Нет, — отвечает он наконец. — Не совсем. — незнакомец говорит ровно, тихо, почти отстраненно. Голос — без тени тревоги или торопливости, но в каждой интонации — что-то сдержанное, как будто он знает гораздо больше, чем говорит. — Меня зовут Лу Гуан, — добавляет он, чуть кивнув. — Перевелся к вам на курс… Сегодня. Лу Гуан оборачивается к толпе, коротко кивает остальным, словно извиняясь за беспокойство, и спокойно поднимается с асфальта, подбирая сумку и фотоаппарат, что выпали из рук, когда мячом по лицу получил. Вид крови на губах его не волнует. Он не вытирает ее. Только смотрит на Чэн Сяоши чуть дольше, чем нужно. — Спасибо за помощь, — говорит он уже громче, всем сразу. — Все в порядке. И уходит, не торопясь, будто точно знает, что они еще встретятся. Сяоши остается стоять на месте, будто приклеенный к земле. В голове крутится только одно: «Ты изменился… Но все равно ты.»