Photons are stupid

Он уже так давно наблюдает за ним. И никогда не оставит в покое его разум, но чисто — чисто! — из принципа Роботник должен отбросить эти чувства, а потом вообще забыть, что ему пришлось их отбросить. Его аккуратный костюм. Сосредоточенный взгляд его глаз. Легкое касание пальцев, когда обнаженная рука отдает стакан с латте руке в перчатке. Едва ощутимое, но он его замечает. Он все замечает. Это же часть всей этой истории с аутизмом. Факт: нейротипичные, аллисты, они не обращают внимания на тяжесть одежды на своей коже и движение волос на своей голове. Они не замечают веса лака на ногтях, не замечают едва шевельнувшуюся на веке ресницу. Но Доктор Айво Роботник замечает. Доктор Айво Роботник ненавидит ощущение трущихся друг об друга подушечек своих пальцев. Доктор Айво Роботник напрягается всеми мышцами спины, когда кто-то не очень приятный трогает его за плечо. Доктор Айво Роботник не выносит текстуру бархата, и ему до пятнадцати лет приходилось выворачивать наизнанку свои носки, если вообще удавалось заставить себя надеть их. Теперь же, оставив позади тяжелые приютские дни и встав, наконец, у руля своей жизни, Доктор Айво Роботник одевается в ультра-мягкие черные водолазки и тугие контрольные перчатки, а в дни, когда более стильная одежда ополчается против него — в огромные худи, которые старше, чем вся его работа на ГАН. И ГАН не может его уволить. Поэтому Доктору Айво Роботнику позволено орать на неприятных ему людей и иногда даже притворяться, что одного из бэдников закоротило, чтобы «случайно и совершенно легонько» ударить током самого несносного из окружающих идиотов, и, что самое лучшее, у Доктора Айво Роботника самый свободный график во всем штабе. А значит, ему не приходится возиться с правительственными придурками, которые слишком редко моют руки. Но возвращаясь к Агенту Стоуну. Стоун так давно за ним наблюдает. Уже несколько лет. Этот человек, закованный в строгие и аккуратные костюмы, скрытый за их слоями, как жидкий центр внутри шоколадного трюфеля — Стоун никогда не оставит его мысли. И его лабораторию, видимо, тоже. Стоун не использует свои отпускные дни, в принципе не ходит в отпуска, и берет больничные только из-за того, что Роботник косится на него с выражением крайнего отвращения, если тот посмел закашлять в радиусе двух метров от него. За исключением больничных и редких сторонних миссий, от которых Роботник, стращая начальство, постепенно старается его освободить, Агент Абан Стоун неизменно вращается вокруг своего доктора, как Луна вокруг Земли. Роботник очень долго к нему привыкал. Два длинных, тяжелых года. Но в конце концов оно того стоило (и это, конечно же, всего-лишь рациональный и логичный вывод, не более). Есть кому готовить Роботнику латте с кипяченым молоком австрийской козы, есть кому напомнить ему выпить воды, сделать глубокий вдох и размяться. У него есть рутина, стабильность, постоянство. Стоун — его якорь в море изменчивых планов, вызывающих тихую, тщательно скрытую внутреннюю панику. Или, еще вернее: Стоун его скала. Факт: материальные вещи никогда по настоящему друг друга не касаются. У электронов есть фотонное силовое поле, не дающее им вторгнуться в пространство соседних частиц. Но Айво Роботник отнюдь не неприступный и недосягаемый электрон. И ему приходится приспосабливаться. Его верный фотонный барьер, Абан Стоун, во всей красе своих щенячьих глаз, преданно охраняет границы драгоценного личного пространства доктора. Жестко, но вместе с тем — вежливо. Физически отодвигая людей на несколько шагов назад. Вставая между доктором и разъяренным коллегой. Пожимая руки вместо него. И Стоун, судя по всему, не возражает против этой системы, так что она продолжает действовать. Возвращаясь к привычке Стоуна наблюдать. О, эти огромные карие глаза. Глаза невинной лани. Сияющие в свете солнечных лучей, словно прекраснейшие из самоцветов. Словно живой, искристый ручей, обласканный летним полуденным солнцем. Это… раздражает. Очень раздражает. Роботник ужасно рад, что большая часть их работы ведется внутри, в спасительных стенах штаба ГАН, или в стерильности его мобильной лаборатории, куда не проникает естественный свет. Стоун теперь часть его повседневности. Просто жизненный факт, как необходимость есть минимум дважды в день, чтобы не чувствовать себя совсем хреново. В этом плане Стоун, кстати, невероятно полезен. Телохранитель, повар, бариста… человек с множеством неожиданных талантов. И с безграничным терпением. Часами он просто стоит, пока Роботник занят делом, стоит и смотрит. Наблюдает с расстояния, если так вообще можно сказать про метр или два. Между ними всегда сохраняется пресловутое личное пространство. Пространство, заполненное воздухом, одеждой и хмурыми взглядами. Факт: за три года рабочих отношений они со Стоуном ни разу не касались друг друга кожа к коже (Ну, учитывая, что понятие прикосновения имеет вес чисто психологический, а не научный). Ни разу — до этого самого дня. Потому что Господь (или Зевс, или Один, или Тангароа, или вообще вся чертова Вселенная) его ненавидит. Впервые со времен прототипа его контрольные перчатки сломались и теперь наотрез отказывались реагировать на все попытки их починить. Еще и ударили током, и это была последняя капля, от беспомощности и раздражения глаза начало предательски щипать. Идеальное лекарство от плохого настроения? Уже в пути: вскоре Стоун протягивал ему латте, приготовленный в точности так, как он любит. Но кое-что, за чем обычно ведется неусыпное наблюдение, было упущено из виду. Ошибка Роботника, оставшаяся незамеченной из-за его прежде не нарушаемой и незыблемой привычки носить перчатки. Принимая латте из рук агента, он задел голыми пальцами такие же голые пальцы Стоуна. Выражаясь максимально просто: это было неприемлемо, неописуемо, поразительно, уму непостижимо и просто фатально. Неожиданно. Как гром среди ясного неба. Роботник замер физически и мысленно, нехарактерно для себя отставив латте в сторону, вместо того чтобы сразу выпить. Вместе с осознанием прикосновения вдруг пришла боль. Почему ему так больно? Это было… это было не так ужасно, как обычно. Ему не хотелось снять с себя кожу, или содрать плоть до костей, или вырваться из своей физической оболочки. И это, конечно, было странно, но не являлось самой большой проблемой из текущих, потому что ему больно. И не из-за того, что прикосновение было неприятным, а совсем наоборот. Прикосновение не было неприятным, и ему совсем не хотелось, чтобы боги вынули его душу из бренного мешка с костями. Оно было нормальным, и теплым, и… ох. Может быть, в какой-то мере он считает Стоуна частью себя. Совсем немного. Поэтому касаться его не так противно. Возможно. …В дальнейшей экскавации этот инцидент, ясное дело, не нуждался, его лицо итак уже горело из-за заминки в привычной рутине, чего Стоун просто не мог не заметить, учитывая его пристрастие к наблюдению. Доктор влил в себя латте в нездоровой спешке. … … …Оно никогда не оставит в покое его разум, да? Это мимолетное касание, эта теплая, шершавая кожа. Немного грубее, чем его собственная — наверное, эти руки привыкли к более тяжелому труду, чем ковыряние крошечными инструментами в еще более крошечных детальках. Перестанет ли он думать о этом когда-нибудь? Роботник в этом сомневался. С того дня прошла уже целая неделя, но что вообще эта мысль забыла у него в голове? Как будто это… годовщина какая-то, или праздник, вовсе нет. И он вовсе не ждал ее, не думал о ее неизбежности. «Что за странные мысли лезут тебе в голову», — ругал он себя, — «В четыре утра, когда такому блестящему и искушенному интеллекту надо бы думать о чем-то более высоком — о космосе, например. Или фотонах. Нет, дурацкие фотоны, спи уже». Ох, как же он жалел о том приказе. Утром он проснулся разгоряченным, рассеянным и каким-то особенно телесным. Его сны, эти видения, обычно наполненные дневными заботами — раздражающими встречами со спонсорами и напряженными звонками с унижением ради финансирования, сегодня целиком состояли из кожи. Кожи, тепла и туманных представлений о запахе чужого геля для душа. Нет, не просто чужого. Стоуна. Наверняка тот любит цветочные и приятные отдушки. Что-то привлекательное, зовущее приблизиться. А может быть, он пользуется чем-то неожиданным, чем-то очень простым, вроде кокоса, или этими ужасами из мужского отдела, как их? «“Злобный кракен” с ароматом страха»? Чем-то таким. Роботник не знал. Он уже много лет пользуется женскими гелями, потому что по их этикетке сразу ясно, чем они пахнут. И их запахи обычно не такие резкие. И названия не так кошмарно звучат вслух. Список можно продолжать долго. Пытаясь отвлечься от нескончаемой суеты своих мыслей, он решил отправиться в путешествие по Википедии: начать с какой-нибудь статьи, которую любит перечитывать, и продолжать кликать по ссылкам, пока не наткнется на что-то незнакомое. Добравшись до лаборатории, он узнал все про блестящую карьеру Толкина в отличном владении английским языком, прочитал о мифах, связанных с греческой лирой, и искупался в знакомом сиянии биолюминесцентного планктона. Настроение значительно улучшилось, а голова очистилась. А потом появился Агент Стоун. Улыбнулся пленительной улыбкой и тепло поприветствовал его: — Доброе утро, доктор! Не желаете латте? И все. И все. Почему-то Роботника это выбесило. Дурацкий агент со своими дурацкими щенячьими глазами, дурацким идеальным костюмом и дурацким спокойствием, которое остается нерушимым даже когда Роботник орет на него, вымещая стресс. Он начал злиться на все подряд. Что латте на один единственный, но все равно заметный градус холоднее, чем обычно (Потому что Роботник опоздал на минуту, потому что увлекся Википедией и сидел в машине ровно до 6:03, дочитывая интересную статью, потому что плохо спал этой ночью, и этом тоже виноват Стоун, хотя не знает этого и не узнает никогда). Он злился, что на улице слишком светло, а в лаборатории по сравнению с ней — слишком темно, он ругал Стоуна за предположение, что Роботник к нему (уже три года тесно участвующему в его жизни) настолько привязан, чтобы выслушивать от него «доброе утро». Он злился, что… словом, тем утром от него досталось всем и вся. Агент Стоун просто внимательно и терпеливо слушал, безропотно прижавшись к стене. И за это Роботник тоже на него злился. Это раздражало. Бесило. И было совершенно излишне. А еще Стоун совершенно излишне продолжал то и дело пялиться на свою собственную голую, бледную руку, которой прижимал себя к стене. Ну что за идиот. Обязательно так часто на нее смотреть? И главное, зачем? Процедура не меняется из раза в раз, он просто прижимает себя спиной к стене лаборатории и… ох. Рука принадлежала вовсе не Стоуну, не так ли. Твою мать. С каких пор Роботник стал забывать надеть перчатки? Проследовав, наконец, за взглядом своего агента, он хмуро покосился на свою руку, не понимая, кто ее туда поместил. Агент Стоун, похоже, задавался тем же вопросом, и, наверное, находился в большом затруднении, потому что убирать людей из личного пространства Роботника — его работа, но у него стена за спиной, ему что, нужно оттолкнуть самого доктора? И тем самым вторгнуться в его границы еще сильнее, вероятно, вызывая еще большую вспышку гнева? Что… — Мне нужен новый латте. Сейчас же, — сорвался Роботник, отпрянув от Стоуна и отскочив от него, как от огня. … …Факт: для нейротипичного и хорошо социализированного человека касание пальцев это… просто касание пальцев. А не локальный конец света, волной проходящий через все тело, как у Роботника. Не взрыв всех нервных окончаний. Не охватившее руку пламя, отдающее завистью в пальцы другой руки. Всего-лишь краткое, мимолетное прикосновение. Но Роботник в огне уже две недели. Это утомляет. Он взволнован. Он раздражен. Но хуже всего — он пялится. Это фишка Стоуна. Смотреть. Наблюдать. Таращиться, как какая-нибудь дворняга за запертой стеклянной дверью, пока снаружи гуляет другая собака. Щенячьими глазами. Доктор Айво Роботник НИ ЗА ЧТО не станет их строить. Точно не из-за прикосновения, и точно не из-за прикосновения Стоуна. Стоун имбецил (Стоун — второй по интеллекту человек из всех, кого он встречал). Стоун раздражает (Стоун — единственный, кто способен терпеть его дольше десяти минут). Стоун заинтересован исключительно в идеальном выполнении своей работы и больше ни в чем (Этот подхалим наверняка перестал бы так смотреть на него в ту же секунду, как понял бы, что скрывается за его гениальностью. За всем этим напуском. За усами и искусно ослепляющим интеллектом). Так почему Роботнику больно? Почему он не может перестать об этом думать? Почему забыл про перчатки, почему прижал Стоуна к стене, почему вся эта фигня вообще происходит? Это всего одно маленькое происшествие. Ну два. Это не какой-то огромный монстр, нависающий над ним, прячущийся в тенях, за стаканами, которые он не может убрать. Не монстр. Не монстр. И не… просто не, окей? И все. Сегодня Айво Роботник вошел в здание штаба в ужасном настроении, и это здесь ни при чем, нужно прекратить, блять, об этом думать. Он умнейший человек на этой планете. Ему хватит грелки и горячего душа. Должно хватить. … … — Стоун? — Да, доктор? — …Вышел вон из лаборатории. Я слышу, как в твоей голове шевелятся шестеренки, меня это бесит. — Конечно, доктор. Извиняюсь. «Да пофиг мне, извиняешься ты или нет», — хочется выплюнуть Роботнику, — «Я приказал тебе убраться. Твои извинения для меня ничего не значат. И ты сам тоже». Но он молчит, потому что не хочет продолжать диалог и выслушивать еще больше извинений, а хочет, чтобы Стоун просто ушел. От звука закрывшейся за его агентом стеклянной двери комната становится слишком маленькой. Теперь он слышит свое дыхание. И думает о частоте своего сердцебиения. Это раздражает. Он бы с гораздо большей охотой послушал бы, как дышит Стоун, и может, даже узнал бы, как звучит его сердце. …Хотя вряд ли его стук сильно отличается от стука других сердец. Роботник старательно игнорирует тот факт, что эта мысль пришла ему в голову. День проходит в неоправданной суматохе, думает он. Выгнал Стоуна из комнаты, потом позвал обратно. Обозвал безвольным клоуном, потом попросил разобрать тон электронного письма. Жар и холод, как в той песне Кэти Перри. Он не будет добавлять ее в «Мелодии анархии». Добавит ее в другой плейлист, который еще не загрузил в систему. Ложась спать этой ночью, Роботник обнаруживает, что складки его простыни, как и вообще все за этот почти-месяц, действуют ему на нервы. Что-то не так с ее рельефом, а мягкое одеяло, которым он обычно его компенсирует, сегодня тоже какое-то не такое, все смятое и запутанное из-за его возни и пинков. Те же самые беспомощные, безысходные слезы снова начинают щипать глаза — то же чувство, что он испытал, когда сломались его перчатки. Чувство, когда ты будто натер ногу до кровавой мозоли, но должен продолжать идти. Когда решать проблему совсем не хочется, но нужно. То же чувство одолевает его, когда он смотрит на три пластиковых стаканчика на своей прикроватной тумбочке. Он не может их убрать. Его мозг говорит ему, что этого делать нельзя, но как же сильно ему хочется. Это жжет его изнутри. Жжет, как касание их пальцев, жжет, как слабый жар от груди Стоуна через слои его идеального костюма в тот раз, когда Роботник прижал свою руку к его солнечному сплетению. О, это просто отстой. Просто хренов отстой. Нужно купить новую простынь или попробовать спать вообще без нее, потому что недостаток сна точно не сделает завтрашний день легче. …Что, черт возьми, он вообще творит? Он же самый умный человек на этом жалком голубом шарике. Он может все это перехитрить. Он все что угодно может перехитрить. На Стоуне всегда много слоев одежды. И на Роботнике тоже. Где-то здесь скрывается простое решение проблемы. Поэтому весь следующий рабочий день Роботник потихоньку подкручивает термостат. Факт: терморегуляция очень важна для гомеостаза, а гомеостаз очень важен для человеческих тел. У Агента Абана Стоуна человеческое тело (и неплохое, к слову). На работе Агент Абан Стоун всегда при полном параде, всегда выглядит презентабельно и ухоженно. Пиджак, рубашка, галстук и брюки — даже в лютую августовскую или июльскую жару он выглядит блестяще, как лезвие бритвы в рекламе того бренда, как его там? Плевать, не в этом суть. А в том, что Агент Абан Стоун законченный маньяк и в 36 градусов по Цельсию все еще одет во весь свой сраный костюм. А Доктор Айво Роботник потеет до самых яиц (фигурально выражаясь, изврат) в своей безрукавой водолазке. Стоун стоит в метре и чуть наискосок от него: выразительные глаза и довольная улыбка. Чушь собачья. Полнейшая. Почему он хотя бы пиджак не снимет? Думает, ему нельзя? — Не хотите прерваться на обед, доктор? С завтрака прошло уже четыре часа. О. Теперь понятно, почему голова кружится. — Ладно. Думаю, в данный момент дополнительного добротного сэндвича будет действительно достаточно. — Ажурная аллитерация, сэр, — улыбнувшись, отвечает Стоун. — Бонус тебе за знание, что «аллитерация» начинается с «а», а не с «и», — отвечает Роботник. О Боже. В миг просиявшее лицо его агента просто отвратительно. Если бы тот только знал, что творится у Роботника в подсознании. Наверное, взорвался бы. Сэндвич съеден, и Роботник снова вернулся за свой стол. Все еще злой и весь в поту, между прочим. Стоун же верен своему имени и внешне остается все таким же непоколебимым. Хотя… Ага! Вот оно! Вспотел! И часа не пройдет, как он скинет свой пиджак, и Роботник сможет, наконец, вздохнуть спокойно. Остается просто немного подождать. …И еще немного. И еще… … …Факт: Роботник ненавидит ждать. — Агент. — Да, доктор? — Сними пиджак. — Слушаюсь, доктор. Стоун стоит, неловко накинув пиджак на руку. Переминается с ноги на ногу, старается скрыть облегчение. Может, ждет какого-то разрешения? Вздыхая так, будто слова — самое большое страдание в его жизни, Роботник приказывает: — Садись. Когда Стоун неуверенно обводит комнату взглядом темных глаз, Роботник снова вздыхает. Поднимается со своего кресла. Делает пригласительный жест. — Мне… мне сесть в ваше кресло, сэ..? — Да, живее, мать твою. Стоун быстро садится с тихими извинениями, Роботник отбирает у него пиджак и аккуратно вешает его на спинку кресла. В лаборатории наступает абсолютная тишина. А потом Роботник натянуто и стиснув зубы опускает пальцы в перчатках, слава богу, на плечи Стоуну. Черт, да он же горячий как печка. На кой хрен он так долго не раздевался?! — Ты идиот, — ворчит доктор. Напрягшийся под ним Стоун озадаченно, но все еще, все еще стараясь, отвечает: — Я… извиняюсь, сэр? — Это что, вопрос? — Н-нет, сэр, я из… — Тебе платят, чтобы ты задавал вопросы, Агент? — Нет, сэр, не.. — А за что тебе платят? — Я… — Чтобы ты стоял и просто существовал, вот за что. Стоун благоразумно затыкается. — Они тратят государственный бюджет, чтобы за мной по пятам таскалась кукла Кен в черном галстуке. В твоем присутствии здесь нет никакого смысла, Стоун. Ты как казенная игрушка-антистресс. Стенка, в которую я кидаю резиновый мячик. Ты просто кусок бронированного стекла, чтоб застать врасплох потенциального киллера, вот и все. От настоящей каменной статуи на колесах и то было бы больше толку, а ты лишь бесполезная трата денег. Красноречивая пауза. — …Доктор? — Ради Бога, что еще, Стоун? — Что вы, эм… делаете? …Да, что Роботник, черт подери, делает? Он самый умный человек в этом ничтожном штабе, и он сейчас лапает Стоуна за недавно избавленные от пиджака плечи. Какого хрена? Чувствуя, как жар стремительно опаляет щеки и уши, Роботник бормочет, запинаясь: — Н-не твоего ума дело, безмозглый ты комок мускулов! — Точно. Забыл. Я кукла Кен. — Верно, — Стоп. — Что? — Прошу, продолжайте, сэр. Я вам не помешаю. — Не указывай мне, что делать, подхалим. Я не потерплю язвительного тона. — Извиняюсь, сэр. — Твои извинения пусты и бессмысленны. … …Роботник прочищает горло. Роботник снимает одну перчатку. Роботник обнаруживает, что рубашка Стоуна, к сожалению, очень приятная на ощупь. Ему не нравится прерывистый звук шуршащей о саму себя ткани, но под его пальцами она звучит… сносно. И это его раздражает. Как смеет этот мужчина быть таким сносным? Может, Роботник заставит его об этом пожалеть. Использует по назначению свой антистресс. Стоун… вытерпит, так же, как Роботник терпит его присутствие. Вторая перчатка отправляется вслед за первой на в остальном безупречный рабочий стол. — Все в порядке, разумеется, — бормочет Роботник себе под нос. Чтобы указать Стоуну, что ему чувствовать, или чтобы убедить в этом себя… что из этого — не имеет значения. Это несущественно. Не важно. Но Стоун все равно отвечает, потому что для маленьких гадких кретинов, принадлежащих к человеческой расе, важно все. — Конечно, сэр, — говорит он. И это… раздражающий ответ, потому что теперь Роботник уже не так уверен, что все «конечно» в порядке. «Конечно»… «конечно», потому что он обязан это терпеть? «Конечно», потому что он позволяет Роботнику развлекаться, забавляясь над его очевидной и неосторожной оплошностью? «Конечно», потому что… Потому что «ну конечно», он мог сделать так с первого дня их знакомства, и Стоун был бы не против? Роботник не может отделаться от ощущения, что над ним смеются. И от этой мысли ему становится больно. Почему ему больно? Ему все равно, что думает Стоун. Все равно, что думают все. Плевать на их мнения, и уж точно — на их мнения о нем самом. Стоун такой же безмозглый идиот, как все остальные шатающиеся штабу идиоты с гелием вместо мозгов. Роботнику настолько безразличны мысли конкретно этого ничем не примечательного пустоголового идиота, что он бросает собственный стол в собственной лаборатории и выходит из штаба вон.