Photons are stupid

Жарко. Очень жарко. Как наказание какое-то. Стоун не имел ни малейшего понятия, что он натворил, чтобы заслужить это, но Боже, в какого бы бога ни верил Айво Роботник, ему нужно было узнать, чтобы сделать так снова. Вот он, выгнулся всем долговязым телом, склонившись над столом, чтобы ткнуть отверткой в очередной проект (который вдруг потерял всякое значение для обычно очень внимательной публики). Роботник всегда любил скрывать себя за множеством слоев. Холодная комната с теплой сердцевиной. Но это? Этот невиданный дар свыше? Это просто судьбоносно. Безумно. Неожиданно. И совершенно беспричинно.        Роботник никогда не совершает ничего без причины, за исключением состояний крайней ярости или волнения. И судя по его поведению в последнее время, это точно первое. Горячо. Очень горячо. То, как Роботник выглядел в этой безрукавой водолазке, то есть. Стоун изо всех своих чертовых сил старался не замечать то, как пояс брюк Роботника обхватывает его торс чуть выше бедер. Не замечать то, как несколько влажных от пота прядей небрежно упали ему на лоб. Не замечать явное отсутствие рукавов, о, Господь всемогущий, помилуй его. Он не в первый раз в своей жизни видит человеческие руки. Он видел миллионы, миллиарды, триллионы рук, и только в их наличии нет совершенно ничего эротичного. Но просто… просто это другое, рассуждал он. Он никогда раньше не видел рук Роботника. Лицо и тонкая полоска шеи над воротником водолазки — вот и все, что обычно было на виду. Стоун был в аду. Беспросветном, непроглядном аду. И что бы он ни сделал, что разозлило его доктора, какую бы ошибку ни допустил, что заставила Айво Роботника оголить свои нормальные, совсем-черт-возьми-не-эротичные руки, какой бы грех ни совершил против своего бескомпромиссного и странного бога, который так редко ясно говорит о своих чувствах — он готов согрешить снова. И снова. И снова. Испортить тысячу рубашек пятнами от пота, если нужно. Заработать тепловой удар и обезвоживание, если потребуется. Потому что у Айво Роботника есть темные веснушки, скромно рассыпанные по молочно-белым плечам, словно редкие созвездия над окраинами города — и этого факта достаточно, чтобы обратить в эту веру любого дурака. Конечно, Стоун не любой дурак. Он уже обращен. И это просто награда за поклонение, думает он: его доктор чувствует себя достаточно комфортно в его присутствии, чтобы снять с себя пару слоев одежды. Это же просто невероятно, это монументально. А еще очень, очень досадно. Потому что Роботник очень красивый, и у Стоуна есть чувства к нему (и уже давно). И хотя смотреть обычно считается нормальным, когда дело касается обожания самого факта существования Робоника, обычно в порядке вещей… такого еще не случалось. Это гораздо более деликатно, так ведь? Верно? По крайней мере, так Стоун решил в тот момент. Поэтому почтительно отводил глаза в сторону (чаще всего). И наверное, это было немного эгоистично с его стороны? Но еще он притворился, что жар на него совсем не влияет (Жар в лаборатории. Жар в лаборатории, в которой было горячо. «Горячо» в смысле «высокая температура». Мы говорим о температуре). Стоун стоял, обливаясь потом и считая каждую секунду на часах, в костюме, который подобрал под обычный микроклимат лаборатории. Когда он пришел сюда утром, температура была нормальной, все как обычно. Потом она стало медленно ползти все выше и выше, и… он не хотел проявлять дискомфорт. Особенно при том, что Доктор Роботник справлялся просто отлично. Поэтому он оставался в рубашке, галстуке и пиджаке, никак не показывая, что ему жарко. В конце концов, однако… появился предлог, чтобы выйти из лаборатории. — Не хотите прерваться на обед, доктор? — спросил он, выговаривая каждый слог максимально невозмутимо и делая вид, что эта возможность не была для него глотком воды среди пустыни, которую зачем-то создал Роботник. — С завтрака прошло уже четыре часа. Четыре часа Стоун простоял в этой бане, и Роботник сдался неожиданно быстро. Стоун убежал готовить ему сэндвич — да, готовить. Не «покупать» или «заказывать». Только через его труп, нет уж, его доктор заслуживает только самого лучшего. Если ему так важно питать свой ум, то, не смотря на почти полное отсутствие контроля над тем, как Роботник ест, Стоун сделает все, чтобы и его тело тоже питалось как следует (Не ищите в этом скрытого смысла. Пожалуйста). Еще один час в пекле прошел без особо примечательных событий. Стоун был глубоко в мечтах о пингвинах и ледниках, когда Роботник рявкнул: — Агент. Незамедлительно вытянувшись по стойке «смирно», Стоун откликнулся: — Да, доктор? — Сними пиджак. — Слушаюсь, доктор. Стоун не медлил ни секунды, было просто приятно снять с себя эту чертову штуку. Еще он поблагодарил высшие силы за идею сменить старую рубашку на запасную во время перерыва. Следующую минуту своей жизни ему хотелось бы продлить и насладиться ею как следует, но, к сожалению, ему не дали этого сделать, потому что Роботник приказал ему сесть за свой стол и положил на него свои руки. Стоун был в аду. И он все еще там, если кому-то вдруг интересно. Очень долго доктор не произносил ни слова, и кончики его пальцев едва касались плеч агента. Когда же он, наконец, открыл рот, из него вырвалось ворчание: «Ты идиот», — сказал ему Роботник. Обескураженный и откровенно утомленный этим сумасшедшим днем, Стоун растерянно выдавил из себя попытку вежливо извиниться. Ту самую, за которую его отчитали. Отсидев эту тираду, позволив доктору спустить пар, немного снять напряжение и вернуть себе доминирующее положение (положение в компании, в компании, в…), Агент Абан Стоун сделал очень глубокий вдох. Первый из многих. — …Доктор? — закинул удочку он. В тщательно выверенном тоне, внимательно наблюдая за напряжением в пальцах доктора. — Ради Бога, что еще, Стоун? — раздраженно огрызнулся Роботник, слегка ослабив вес своих рук на его плечах. Вопрос был вполне справедливый. Роботник всегда объяснял Стоуну свои приказы. Но эти «сними пиджак», «сядь на мое кресло»? Никаких объяснений. И похоже, вопрос это… неверная реакция на происходящее, но он все равно решил попробовать его задать, потому что настроение у Роботника может измениться в мгновение ока. Может быть, в вопросе кроется решение головоломки? Ответ на загадку, который откроет ему дорогу? — Что вы, эм… делаете? — Н-не твоего ума дело, безмозглый ты комок мускулов! Бзззз! Ответ неверный. Пожалуйста, не пытайтесь снова. «Дерьмо», — подумал Агент Стоун. — «Черт». Он попытался снова: — Точно. Забыл. Я кукла Кен. «Тот, кто не должен ни на что реагировать. Теперь я понял». — Верно, — выплюнул Роботник. А потом: — Что? — Прошу, продолжайте, сэр, — «Не надо обращать на меня внимание», хочет сказать Стоун. Он станет стеной, в которую Роботник может швырять мячик за мячиком, если ему это нужно. — Я вам не помешаю. — Не указывай мне, что делать, подхалим. Я не потерплю язвительного тона, — с усмешкой ответил доктор. — Извиняюсь, сэр, — раскаялся Стоун со всей своей искренностью. — Твои извинения пусты и бессмысленны. Роботник завершил эту реплику, запоздало откашлявшись. Пальцы вернулись. Он пытался снова. Пытался… неизвестно, что он пытался сделать, но чем бы оно ни было, Стоун был весь во внимании. Ужасно растерянный и с ощущением, что уже облажался, но весь во внимании. Пальцы Доктора Роботника чуть тяжелее легли на плечи Стоуна, расположившись на них абсолютно симметрично. Стоун закрыл глаза, сосредоточившись на ощущениях. Касание было очень легким, очень неуверенным. Руки не скользили по его плечам, не… не похоже было, что они что-то изучают? Но, может быть, изучение протекало внутренне. Потому что Роботник никогда никого не трогает. Не считая притворных рукопожатий, когда он позволяет своей перчатке слегка задеть голую руку Стоуна. И еще того эпизода две недели назад. И еще того раза, когда Айво сам прижал его к стене, и Стоун не заговорил с ним об этом, потому что был сейчас абсолютно не в состоянии. Только не с обнаженной ладонью Айво на своем плече. «Это ад. Просто ад. Я не понимаю, чего он хочет, и эти прикосновения очень, очень сильно отличаются от его ругани. Все…» — Все в порядке, разумеется, — произнес Роботник, и его дыхание коснулось макушки Стоуна. У него дрогнул голос. Эта неуверенность, это… это волнение. Что вообще происходит? Что он пытается сделать? Так быстро, как только смог, Стоун согласился с ним. — Конечно, сэр. Бзззз! Ответ неверный. Тебя предупреждали, тупица. С поправкой на три секунды, которые потребовались Роботнику, чтобы осознать слова Стоуна, его руки исчезли с его плеч молниеносно. Не успел Стоун прохрипеть шокированное: «Сэр?», как Роботник уже оказался за дверью, за целой уймой дверей. Взял отгул до конца дня, сославшись на «тепловой удар, или другую лажу, которую вы, безразличные свиньи, все равно проглотите». И оставил Стоуна наедине с… чувствами. И в нем всегда немало чувств. Они цветут в нем, пылают, и стихают, как кипящая вода в снятой с огня посуде. Внутри него никогда не бывает штиля. Но это? Это пульсирует в нем, как головная боль. Давит на него, как заложенные уши. Этот случай (три случая, если позволить себе считать, что это прикосновение связано с предыдущими) захватил над ним власть, как Юпитер захватил власть над богами. «Блестящая работа, Агент», — говорит он себе, — «Ты проработал с доктором три года и все еще не привык к перепадам в его настроении». Доктор — это сверхновая, думает он, и он счастлив быть уничтоженным его взрывным характером, если это будет означать, что Роботнику есть куда направить свой пыл. …Но дело ведь вовсе не в этом, правда? Словно осьминог, исследующий стакан своими щупальцами, Роботник исследовал рубашку Стоуна своими пальцами. Простил ему несколько мелких оплошностей. В прошлом такие моменты, хрупкие, обманчиво важные, заканчивались взрывами и тихой рефлексией. Для того, чтобы реагировать на… альтернативные… способы коммуникации доктора, требуется вдумчивость, требуется точность. Агент Абан Стоун способен быть невероятно точным. Наступает утро понедельника, и у него нет права на ошибку. Доктор Роботник, как и ожидалось, входит в комнату и требует латте. Агент Стоун, как и ожидалось, протягивает стакан прямо ему в ладонь. И никто из них, как и ожидалось, не вспоминает вчерашний день. В лаборатории снова холодно. Агент Стоун не оставит своего доктора в покое. Когда Роботник уже навозился с бэдниками на целый рабочий день среднестатистического человека, Стоун делает свой ход конем. — Доктор? — тихо зовет он из-за его правого плеча. Проходит секунд пять, прежде чем Роботник понимает, что с ним заговорили. Не отрываясь от робота, которого пытается вскрыть так и сяк уже час, доктор равнодушно мычит: — Что. — Я тут… подумал кое о чем. Роботник напрягается. Бросает работу. Разворачивается вместе с креслом, чтобы очень, очень недовольно взглянуть на своего агента. Агент Стоун лучше всех знает, как сильно доктор ненавидит интригу. Ненавидит беспричинное ожидание окончания фразы. Ненавидит почти все, что считает «беспричинным», на самом деле. Вздрогнув, Стоун понимает, что доктор не в настроении ходить вокруг да около, и спешит закончить мысль. — Эм, у вас твердая рука. Гораздо ловчее в ме-мелкой моторике, чем моя. Вчера вечером я хотел накрасить ногти, но… — он замолкает. «Это звучало гораздо проще в моей голове». Но не сдается, — …но мое мастерство оставляет желать лучшего, сэр. Не могли бы вы накрасить их за меня? «Все. Да, отлично, ты это сказал! Теперь посмотрим, что он сделает». …Учитывая, что Роботник, возможно, все еще чувствительный после вчерашнего, Стоун видел здесь крайне мало путей исхода. Роботник может запаниковать и еще глубже спрятаться в свой панцирь. Роботник может заметить уступку, занервничать, что его водят за нос, и взбеситься. Роботник может… …скептически смерить его взглядом и пробормотать: — Предполагаю, ты принес… лак, иначе не спрашивал бы. «Чего?» — Д-да, сэр. Он у меня в кармане. Разумеется, Стоун за ним не лезет. Это может спугнуть доктора. В любых ситуациях, но особенно в таких, важно оставлять за ним чувство контроля над доступными опциями. Роботник медленно поднимается на ноги и подкрадывается ближе. Словно кот, подступающий к ни о чем не подозревающей зарянке. — В котором? — Левый карман пиджака, сэр. — Этот..? Облаченная в перчатку рука Роботника опускается в прорезной карман. Стоун осознанно контролирует свое дыхание. Конечно, доктор часто проникает в его личное пространство, но они не касаются друг друга. Вынув руку из теплоты кармана, Роботник критически оценивает два флакончика. Блестящий черный и еще более блестящий красный. Цвета выбраны намеренно, разумеется. — И каким именно образом, — натянуто бурчит доктор, — ты намеревался их нанести, подхалим? Стоун сохраняет спокойствие. — Я-я хотел попеременно..? В смысле, красный, черный, красный, черный. — Я в курсе, что значит «попеременно», бестолковый ты прилипала. Думаю, я… одобряю. Все это. И цвета, и схему, и тот факт, что ты, такой беспомощный, нуждаешься в участии того, кто тебя превосходит. Стоун снова обнаруживает себя в кресле Роботника. Айво усаживается на чистый участок стола (наверное, единственная ничем не заваленная поверхность в лаборатории) и резким жестом требует от Стоуна протянуть руку. Не успевает Стоун сказать «спасибо», как Айво начинает говорить. — Мышцы моих пальцев, естественно, привыкли к работе в узком пространстве корпусов моих деток. Малейшая дрожь, и весь многочасовой труд может пойти на смарку, — бормочет он, — Поэтому я просто не вздрагиваю. Начиная с левого большого пальца, Айво красит их черным через один. Мазки плавные и уверенные — Стоун знает, что логотипы на многих ранних его творениях были нарисованы вручную. После такого красить ногти своему агенту это, наверное, просто детский лепет (Ну конечно, Стоун думал о том времени. О том, что было до того, как его Роботник получил ресурсы и деньги на создание своих бэдников, своих малышей. Эти долгие-долгие часы, которые ничто не могло сделать короче. Мечты, ограниченные арендной платой. О, Стоун еще как думал. И жалел, что не мог быть рядом, не мог заставлять доктора отдыхать и не мог любоваться его гениальностью. Видеть ее изнанку. Закулисье за этим ослепительным светом софитов). Стоуну больно. Роботник медлит. Это осознание приносит с собой резонный шок. Резонный восторг. Там, в изгибе его длинных и ловких пальцев, затаилась нарочитая неспешность. Не нерешительность, нет — слишком она расчетливая, слишком… слишком намеренная. Его доктор специально продлевает контакт, и мотивы этого поступка скрыты глубоко за слоями кожи, мышц и костей его черепа. Чем бы ни кишела сейчас эта голова, Абан просто счастлив сидеть и позволять этим мыслям множиться. Надеяться, что они заразят каждую клеточку тела доктора, разрастутся в нем, как нечто злое. Когда его голос впервые с дрожью прорывается сквозь воздух, он звучит гораздо менее собранно, чем Абану хотелось бы. — Безупречная работа, как всегда, доктор, — хвалит он осторожно. Осознанно. Словно излишнее восхищение может спугнуть, но и его недостаток тоже заставит отступить. Их взгляды встречаются — поставленная Айво сцена. Он очень долго пристально смотрит на Абана, а Абан смотрит на него. У его доктора темные глаза. Темные и холодные, но не ледяные. В них есть знакомое животное тепло — свидетельство того, что они принадлежат живому существу. В них есть знакомый свет ума — свидетельство того, что они принадлежат существу думающему, размышляющему. А еще в них есть — о, как это любопытно — незнакомое напряжение. Абан видел, как выглядит страх Роботника. Неудачные миссии и разозленные спонсоры, осмелившиеся использовать свои новые подарки против их создателя. Плохо скрытые панические атаки и приправленные сенсорными перегрузками и мигренями тяжелые дни. Но это что-то новое. Такого Стоун еще не видел. «Он расстроен?» «Выглядит расстроенным». «Это был неверный ход?» «Хотел бы я, чтоб он просто сказал мне все чертовыми словами, но ему сложно, я знаю. Может, если я первый что-нибудь скажу, ему будет проще..?» Готовый отыскать в голове какое-нибудь признание, какую-нибудь мысль, Стоун открывает рот. Роботник его опережает. — Твои… — он прочищает горло. Да, в его голосе и правда звучит нехарактерная для Доктора Роботника робость, — …руки. Они… теплее, чем мои. После этих слов тепло покидает руки Абана и стремится прямиком к его щекам. — О, — все, что он смог выдохнуть. Айво упрямо выдерживает его взгляд. Обычно это Абан из кожи вон лезет и старается. Старается сделать что-нибудь, что угодно. Старается быть терпеливым, или старается быть любопытным, старается быть хорошим, просто хорошим, хорошим для чего-угодно. Хорошим для Айво. Хорошим для Роботника. Просто хорошим. Но теперь это Айво старается, а Стоун отгоняет все свои мысли подальше на задворки сознания и изо всех своих чертовых сил пытается не шевелиться. «Не спугни его. Будь куклой Кеном». — Ты идиот, — отрезает Айво. — Да, сэр. В смысле, простите, сэр. — Больший идиот, чем обычно, я хотел сказать. И опять: — О. Так это не односторонний диалог. Ему не нужно было быть Кеном. Твою мать. — Э. Да, сэр, я согласен. «Я абсолютно с вами согласен. Проблема в том, сэр, что вы держите меня за руки, пока на них сохнет лак». Вздыхая, Айво, наконец, отводит взгляд. — В чем причина? Ты взволнован? — Оу. Эм. О, н-нет. Эм, э. Нет. Вранье. Прекрати врать. Он это поймет. — Что-нибудь… в этом взаимодействии… идет не так, как должно? В глазах у Айво искренняя неуверенность. Да, может быть, он произнес эти слова очень раздраженным и безэмоциональным тоном, но это все, на что он способен в такие моменты. Робкие моменты. Пугающие моменты. Моменты, когда его гениальность превращается в тревогу, которая бурлит в нем через край. Ему нужен Стоун, чтобы убавить под ней огонь. — Нет, доктор, я… просто очень доволен. — Обычно ты изъясняешься живее. — А… может, я чуточку волнуюсь, но не в плохом смысле. Это как… как когда у вас выходит новая серия La Última Pasió… — Я понял, что ты имеешь ввиду, агент, — раздражается Роботник, — Я не тупой. Но он все еще смотрит в сторону, так что либо что-то очень интересное происходит сейчас с папоротником Стоуна в углу комнаты (Рокуэлл подарила), либо все… в порядке. Все в порядке. Решив рискнуть, Стоун наклоняется вперед. — Спасибо, что накрасили мне ногти, — говорит он тихо. Айво снова находит его взгляд. Замирает. Делает вдох. — Этот был не совсем неприятный опыт. Я вижу в этом… необходимость. — О. …Это тихое «О» прозвучало в пустоту, потому что доктор соскользнул со стола и стремительно покинул лабораторию. Опять.