Photons are stupid

Факт. Нейротипичные, аллисты, они не обращают внимания на тяжесть одежды на своей коже и движение волос на своей голове. Еще один факт. Никто на этой несчастной планете не в состоянии ощутить вес лака на чужих ногтях. Но Доктор Айво Роботник его ощущает. Доктор Айво Роботник сидит на встрече где-то в городе Нахервсе, штат Индиана и ощущает едва заметный слой лака на ногтях Абана Стоуна. Думает, когда же тот начнет его ковырять, если вообще начнет? Думает, который ноготь слезет первым — красный или черный? Все думает и думает, и… Уолтерс делает ему замечание за невнимательность. — Ты еще больший идиот, чем я привык считать, если ждешь, что я буду слушать ваш групповой онанизм. Мне итак с лихвой хватает провалов правительства Америки как ее гражданину, чтобы еще тут на них глазеть. Больше никто, кроме него, не смог бы такое сказать, и тем более — остаться за это безнаказанным. Агент Стоун только фыркает и разминает пальцы. Роботник в порядке. … Роботник вообще не в порядке. Ночные видения накрывают его бодрствующий разум, как пальцы, отмеченные черным и красным, могли бы накрыть его обнаженную поясницу. Давят на череп, как теплая ладонь могла бы надавить ему на грудь, мягко направляя. Вызывают мурашки каждой туманной, полуосознанной мыслью, как могли бы сделать это пальцы Стоуна, скользни они вверх по его рукам, и… Блять. Ладно. Да, у Айво тактильный голод, и что? Это не имеет значения. И еще меньше значения имеет тот факт, что Стоун единственный, чьи прикосновения он возможно способен вроде как терпеть. Этот человек, наверное, с крыши бы бросился, если бы Айво его попросил. Это вовсе не означает, что Стоун хотел это сделать, и не важно, как громко он орал об этом желании, падая вниз. Айво прекрасно знает, что люди лгут, чтобы угодить другим. Это же полная противоположность всей его натуры. Он старается спрятать все это глубоко-глубоко внутри. Туда, где лежат воспоминания о приюте. Туда, где лежат полные одиночества воспоминания об университете, о том, что ему пришлось воровать, чтобы платить за учебу, пока правительство не заметило его интеллект. Туда, где гниет все, что омрачает его жизнь. После конференции они едут в гостиницу в мертвой тишине. Их везет какой-то громила с лицензией на убийство — кто-то, видимо, посчитал, что они не в состоянии добраться сами. Стоун смотрит в окно своими большими карими глазами, черными, как кофе, в тусклом свете заката. Глядя мимо головы своего агента на тревожные тучи, Роботник понимает, что скоро будет гроза. Она не пройдет мимо, иначе тяжесть в его затылке сейчас сводила бы его с ума. В своем текущем виде мигрень безобиднее ребенка, пристающего к кошке — неприятная, но хотя бы обещающая скоро отступить. Поездка завела их на окраину пригорода. Белые заборчики, семейные автомобили, детские площадки на пышных зеленых лужайках, подстриженных на зависть вредным соседям. Набор, также известный как «То, чего у Роботника никогда не было». Вначале он думал, что Стоун вышел именно из такой жизни, и что эта кошмарная работа досталась ему за годы тихой покладистости и вежливой компетентности. Но шло время, и Роботник не слышал от Стоуна ни слова о семье, друзьях или питомцах. Никаких воспоминаний из детства. Никакой ностальгии. Он все еще совершенно ничего не знает о прошлом своего агента, знает только, какой он в настоящем. Если Стоун так хочет, этого достаточно. Внезапно все замирает. На дорогу бесцеремонно выскакивает игрушечный мячик, и водитель останавливается, чтобы дать мальчишке лет двенадцати поймать его и крепко схватить, словно сокровище. Скорее всего, однажды он и правда им станет. «Помнишь наш мяч, который однажды чуть не переехала машина?» — представляет Роботник воспоминания парня в пятьдесят лет, — «Мы играли с ним на заднем дворе, пока ждали, когда Папа вернется с работы, а Мама делала нам «Муравейник», что бы это ни было». Мальчик машет водителю рукой, тот машет в ответ, и мир снова приходит в движение — но тут нечто привлекает внимание Айво. Старый бладхаунд, грустно глядящий сквозь стеклянную дверь на яркую зелень травы во дворе. Это… на удивление печальное зрелище. Очень домашнее. Или, лучше сказать, избитое? Или мелодраматичное? Просто он… выглядит так огорченно. Так исполненно сожалениями. Что, неужели выскулил себе мало прогулок за очевидно долгую жизнь? Его кожа свисает с челюстей, будто стекая вниз, подверженная той же силе притяжения, что тянет его за длинные, темно-бурые уши. Его взгляд наполнен такой тоской, таким безграничным горем. Он выглядит так скорбно, что Айво хочется сказать ему: «Слушай, я бы хотел оказаться на твоем месте. Жизнь с той стороны стекла не такая уж и веселая. Поверь, избавление от поводка того не стоит». Быть псом за стеклянной дверью, искать ответы среди жучков и божьих коровок на лужайке — это привилегия. Сидеть там, во власти высшей силы — может, божественной, а может, общественной, и мечтать о лучшей жизни, вместо того чтобы мокнуть под дождем без крыши над головой, но и без оков, и точно знать, что лучшего не существует? Привилегия. Но ведь… Айво и есть этот пес за стеклом, не так ли? Потому что глубокой ночью, завернувшись в одеяло в спальне, которую он все еще никак не обжил, он лежит и представляет себе мир, что расстилается за пределами стеклянной стены в его голове. Представляет кожу, волосы и губы, к которым он не может и не должен приближаться. Мечтает о дыхании, ласкающем его уши. Воображает восхищенные руки, нежно сжимающие его талию, его бедра и его собственные проклятые ладони, которые он больше никому не позволил бы трогать, потому что он еще не построил машину, способную на достаточно тонкую моторику, необходимую для конструирования его творений, и никогда ее не построит, потому что тогда он будет больше не нужен ГАН, не нужен вообще никому. Он сидит и таращится на мир за стеклом грустными глазами и просит, убого поскуливая, о чем-то, по его мнению, лучшем. Когда «лучше» — само по себе очень туманное понятие, и ему нужно перестать о нем думать. Потому что все собаки, попавшие на ту сторону, жалеют об этом. Потому что быть псом за стеклом — это привилегия, а в его жизни было слишком мало привилегий. Вернувшись в свое тело, Роботник застает его сжатым от напряжения. Оно ввинтилось ему куда-то под сердце, хотя эта проклятая штуковина барабанит по его ребрам так же неистово, как капли по лобовому стеклу. Боже, когда успел начаться дождь? Разве в правительственных автомобилях не должно быть хорошей шумоизоляции? Какой чертов идиот собирал эту дрянь? Боже… Боже, это так громко. И в машине стало так тесно. Она сдавливает его. Образно. Сдавливает образно, а не буквально. Но может, дождь медленно гнет внутрь ее каркас, и она начинает сдавливать его буквально, и… — Стоун. …Какой немощный слизняк так произнес имя его агента? Таким дрожащим голосом, что оно стало звучать почти смешно, ведь камни должны быть сильными и надежными, а это звучало как… — Доктор... Вы в порядке? …это был голос Айво, это из его уст прозвучало имя Стоуна. Дерьмо. Просто это первое, что он подумал сделать, чтобы справиться с подступающей паникой. Он не знает, почему. Он молится о том, чтобы и не узнать вообще. — Он… он слишком громкий. Роботник крепко зажмуривает глаза. Если не смотреть на льющий стеной дождь, то он не будет казаться таким оглушающим. Было бы неплохо иметь под рукой наушники, без которых он обычно никуда не выходит, но его мысли в последнее время заняты совершенно другим, и Стоун совсем рядом, если бы Айво просто знал, что может его коснуться, то это было бы замечательно. — Хотите взять мои наушники? — осторожно спрашивает Стоун, видимо, предположив, что Роботник уже надел бы свои, если бы мог. — Заткнись нахер, — отвечает Роботник, потому что это единственное, что помогает ему ощутить какой-то контроль. Стоун и правда затыкается. Он не издает ни звука в ответ на приказ. И все так же молчит, когда Айво отстегивает ремень и двигается с края на середину заднего сидения, и уж точно не говорит ни слова, когда Айво выдергивает наушники прямо из его ушей и затыкает ими свои, а потом попутно забирает себе и левую руку Стоуна тоже. «Четыре секунды вдох, четыре секунды пауза, четыре выдох, снова четыре пауза. Дыхание животом стимулирует блуждающий нерв. Сядь прямо, не горбись. Дай своему телу знать, что оно в безопасности. Не открывай глаза и не думай о том, что думает Стоун. Он просто игрушка-антистресс. Всего лишь игрушка-антистресс. Не нужно перед ним оправдываться, он в курсе, что у меня бывают перегрузки. Моя тревога очевидна. …Это была не очень успокаивающая мысль. Он не осуждает меня. А если и осуждает, то пошел он в задницу, я его уволю. Но тогда у меня не будет Стоуна. Стоун мне нужен. Больше никто в мире не нужен, только он, и я держу его за руку, и он переплетает наши пальцы, и я в порядке. Все это не имеет значения. Я не понимаю, что говорю. Я слишком сильно себя накручиваю. У него такая теплая рука. Мы будем в гостинице примерно через десять минут. Ух, а потом придется идти по дождю. Волосы намокнут. Парковка расположена так далеко от входа, а дождь льет так сильно, голова наверняка будет совсем сырая. И будет чесаться, у кого-нибудь еще вообще чешется голова, когда она неправильно намокла? Это нормально? Да плевать, что во мне нормально, а что нет, о чем я думаю? Почему там столько метров? Серьезно. Я бы попросил водителя заехать прямо на тротуар, но это бесполезно, тротуар от парковки до входа тоже совершенно излишне длинный. Подъехать ко входу вообще не вариант. Зачем только этот пес выглядел так печально? Стоун делает почти такое же лицо, когда я говорю ему остаться в лаборатории и иду на встречу один. Я ведь уже давно ему этого не говорил. Когда Стоун успел стать для меня таким необходимым? Это пугает. Нет, нет. Сказать так — значит признать, что мне страшно, а это НЕ так. Я ничего не боюсь. Ни грозы в машине, ни потерять Стоуна из-за каких-то… каких-то туманных идей в своей голове. Он мой. Я не отпущу его руку. Он мой, и всегда будет моим, и я не намерен ни с кем его делить. …Только если он сам этого не захочет. Ради него — я уступлю. О чем, черт побери, я вообще думаю?!» …Это очень долгие десять минут. Едва машина останавливается, Роботник выпихивает Стоуна через правую дверь прямо под ливень и выскальзывает следом, все еще крепко сжимая руку своего агента. Через вестибюль, вверх по лестнице (они оба не фанаты лифтов) и прямо по коридору — Роботник держит свое обещание: он ни на секунду не отпускает руку Абана. И была бы его воля, никогда не отпустил бы, но, согласно здравому смыслу, рано или поздно придется. Но не прямо сейчас. …Стоун уже так давно наблюдает за Роботником. И Роботник просто сгорает от того, что не знает, взаимно ли это. То есть, нужда прикоснуться, естественно. Целых три года глядя ему в затылок, хотел ли Стоун когда-нибудь поправить ему сбившуюся прядь? Стоял ли, наблюдая за его работой, но думая не о нем? Боялся ли когда-нибудь ложиться спать, потому что знал, что его сны будут до краев наполнены невозможным, неуместным уютом? Факт: У Айво Роботника тактильный голод. Он страдает, он тоскует и весь уже стерся в пепел. Он убеждает себя, что его кожа все равно недостаточно мягкая, чтобы кого-то привлечь. Убеждает себя, что если он скажет что-нибудь достаточно гадкое, ему никогда больше не придется снова скучать по объятиям, потому что со временем он забудет о них и просто продолжит жить дальше. Но все же — Айво Роботнику абсурдно, невероятно, унизительно не хватает прикосновений. Но может быть, у Абана Стоуна все не так. Может, Абан Стоун ненавидит, когда его трогают так же сильно, как Айво Роботник делает вид, что ненавидит. Может, эта работа так нравится Абану Стоуну, потому что на ней он избавлен от нижестоящих кретинов, гиперобщительных коллег, корпоративов и болтовни возле кулера. Может, Абан Стоун настолько сильно ненавидит все человечество, что согласился работать с тем, кто, вроде бы, тоже безоговорочно ненавидит людей, в надежде, что здесь человеческие эмоции точно не будут мешать его размеренной, простой, замечательно обезличенной трудовой жизни. А теперь Айво Роботник усложнил ее, испортил неловкостью настолько, что щеки у Стоуна до сих пор горят, хотя с их олимпийского забега до входа в гостиницу прошло уже довольно много времени. И Роботник уверен, что ГАН все таки может как-нибудь уволить Стоуна, если очень, очень сильно этого захочет. Поэтому Агент Стоун не может орать на неприятных ему людей, не может никого отчитать без явного на то разрешения от доктора, вообще ничего не может сделать, кроме как изображать тихую покладистость и вежливую компетентность. Вспоминая каждый маленький проблеск радости, который он испытал с тех пор, как присвоил себе руку Агента Стоуна, Айво резко отпускает ее. Фыркает, будто агент сморозил какую-то глупость, отворачивается и проводит ладонью по мокрым волосам. Чешутся. И будут чесаться, пока не высохнут. Так адски бесит. Может, стоит спуститься на ресепшн и пожаловаться им на абсолютно невменяемое количество бетонной херни, которую ему пришлось пересечь, чтобы попасть в слишком сухой воздух вестибюля? Да, так он и сделает. Это его прерогатива: докапываться до несчастных бедолаг, застрявших с ним в одном пространстве. Он уже успевает положить руку на дверную ручку, но тут Агент Стоун приковывает его к месту торопливым вопросом: — До-доктор, куда вы уходите? Роботник, даже не задумываясь, срывается на рычание: — Оповестить пролетариев на ресепшене, что их инфернальный километровый тротуар — это адская язва на нашей итак насквозь грешной земле! Стоун замолкает и достает телефон. Роботник терпеливо ждет. Стоун хмурится, глядя в экран. — Сэр, не думаю, что они смогут что-то с этим сделать. Им, скорее всего, постоянно на него жалуются. Давайте мы просто… — Я что, спрашивал твое мнение, недоумок? Вот подсказка: нет, не спрашивал. …Хм. Роботник стоит на месте, не следует своему первоначальному плану. Как интересно. Агент на мгновение прикусывает нижнюю губу. Эти ужасно, ужасно печальные глаза. Они снова возвращают Роботника назад, и морда того старого пса накладывается на лицо Стоуна. Айво не может его оставить. — Что? Не надо таращиться на меня, как какая-то шавка, которая ждет похвалы от хозяина, скажи гребаными словами. Ты взрослый. Ты знаешь алфавит. Уверен, ты… — Прошу, не убегайте в этот раз, — говорит Стоун тихо и трепетно, словно вознося молитву богу и зная при этом, что тот поразит его громом на месте. — Просто останьтесь еще на минуту. … … …Господь (или Зевс, или Один, или Тангароа, или вообще вся чертова Вселенная) просто его… угх. Все сущее его ненавидит. Он сам себя ненавидит. Айво крайне тщательно подбирает слова. Он к этому не готов. Он никогда этого не делал. Правило гласит: беги первым, пока не убежал другой, но единственный, кого он в принципе способен послушаться, только что попросил его остаться. — Для… чего? — давит он сквозь сжатые зубы. Оскаленные, как у зверя. Факт: Айво в панике. И Стоун, судя по всему, тоже, потому что он баюкает руку, за которую Айво держал его, словно его в нее ранили. «Я проебался. Я проебался. Что делать? Что я МОГУ сделать? Четыре вдох, четыре выдох, нет, ты перепутал последовательность. Четыре вдох, четыре пауза, старайся дышать медленнее, если задыхаешься. Ты дышишь животом? Да ты и думаешь-то с трудом, придурок. Ты даже не заметил, что не не надевал перчатки со вторника. Тебе не хотелось этого делать? Слишком хлопотно? Или ты просто прижался носом к стеклу, надеясь, что оно от этого треснет? Идиот». — Вы… — начинает Стоун. Потом начинает снова, — Вы странно себя ведете в последнее время. Очень странно. Даже… совсем на вас не похоже, и я просто хочу убедиться… Хочу узнать, все ли у вас в порядке? Айво Роботник сглатывает слюну. Это напоминает ему, что он сегодня съел только маленькую пачку Доритос. Самое время вспомнить о голоде. — Не понимаю, почему ты суешь свой нос в мои дела, — рычит Айво, все еще оскалившись. Его агент отвечает спокойно: — Ваша жизнь — это мое дело уже не первый год, доктор. Роботник собирается это опровергнуть и наброситься на него, может, даже довести его до увольнения по собственному, когда воздух внезапно заканчивается у него в легких. Всю его ярость безжалостно вырвали из его тела. Абан смотрит на него щенячьими глазами. Боже, напечатайте его фото в словаре рядом с этими словами. Он его ненавидит. Айво очень, очень сильно его ненавидит. — Пожалуйста? — Абан, прекрати, блять, так на меня смотреть. — Оу. Я… извините..? С отчетливо пылающим лицом Роботник скрещивает руки на груди и отводит глаза в сторону. — …У меня все норм. — Боюсь, это недостаточно удовлетворительный ответ. В задницу его «покладистость». — Что-ж, — начинает Айво, — Тогда, — и запинается, — Просто… Я не знаю, не знаю. Я не знаю! Понятно? Я не знаю, просто не знаю, и этого достаточно. Должно быть. Так что оставь меня в покое. Переждав смущение Айво и взмахи его рук, похожие на лопасти сломанного вертолета, Стоун взвешивает этот ответ. — В тот день, когда вы забыли надеть перчатки. Когда я отдал вам ваш латте. — Заткнись нахер, агент. — И потом, когда в лаборатории подскочила температура. — Я сказал, заткнись. — Вы без возражений согласились накрасить мне ногти. — Агент. — Увидели в этом необходимость, — продолжает Стоун. — Я был бы тебе очень благодарен, если бы ты заткнул свой гребаный рот, — снова пытается Айво. — А потом, пока мы ехали сюда. Когда у вас случилась перегрузка… — Пожалуйста… — …вы подвинулись ближе и протянули мне руку, и вы… — Абан, прошу! …что-ж. Из всех подходов (грубость, потом слегка более вежливая грубость), непреднамеренно пустить надлом в голос оказался самым эффективным. Абан поднимает на него широко раскрытые, обеспокоенные глаза. Может, думает, что зашел слишком далеко? Может, оставит эту затею? Абан делает шаг вперед. Нет. Не оставит. Твою мать! Забыв все свои принципы, Айво стоит на месте как вкопанный. Кто-то приближается к его стеклу. Он протягивает ему руки с ногтями, попеременно накрашенными красным и черным, цветами преданности, ладонями вверх. Протягивает их к Айво. И Айво знает, точно знает, что Стоун исполнит все, что он попросит, любое высказанное и невысказанное желание. Но конкретно в этой ситуации, чего Абан на самом деле хочет? Что ему нужно — сейчас? Он сказал, что хочет, чтобы Айво остался. Айво может остаться, наверное. Ради него — он может. И останется. Не убежит от ситуации и разберется с ней. Он взрослый. И знает алфавит. — Я… — начинает Айво. Потом начинает снова, — …Мне это нужно. «Это» — его руки, вложенные в ладони Стоуна так осторожно, словно он не до конца уверен, что им там место. — Вам это нужно, — тупо повторяет Стоун. У него хватает сил добавить: — Хорошо. Айво неуверенно смотрит ему в глаза. Абан поясняет: — Все хорошо. Мне… тоже. И единственный ответ, который приходит Айво в голову, это: — О. Они стоят, глядя друг на друга, утопая в тепле чужой кожи, и Айво думает, знает ли Абан, как часто сам является объектом наблюдения? Наверное, знает. Может, это так же долго сбивало его с толку, как это было у Айво: «Почему он так на меня смотрит? У него все нормально? Может, стоит обратиться в отдел кадров?» ...У них вообще ЕСТЬ отдел кадров? Что-ж, кажется, он им не понадобится, ведь они оба, очевидно, знают алфавит. …Они слишком долго наблюдали друг за другом, тихо решает про себя Айво спустя неделю после гостиницы в городе Нахервсе, штат Индинана. Он наконец-то оставит его в покое, думает Айво — вопрос о том, какая на ощупь кожа у Стоуна. Ответ на него ровно дышит у него прямо под ухом, пока он еще крепче прижимается щекой к голой груди своего агента. Факт: нейротипичные, аллисты, они не обращают внимания на тяжесть одежды на своей коже и движение волос на своей голове. Они не замечают веса лака на ногтях, не замечают едва шевельнувшуюся на веке ресницу. Но Доктор Айво Роботник замечает. Доктор Айво Роботник ненавидит ощущение трущихся друг об друга подушечек своих пальцев. Доктор Айво Роботник напрягается всеми мышцами спины, когда кто-то не очень приятный трогает его за плечо. Доктор Айво Роботник не выносит текстуру бархата, ему до пятнадцати лет приходилось выворачивать наизнанку свои носки, и теперь, когда весь его мир крепко спит в его по-осьминожьи тесных объятиях, Доктор Айво Роботник, наверное, впервые в своей жизни рад, что ощущает каждую мелочь. Он не хочет ничего упускать.