В моих водах плещется солнце

Когда Антону было шесть лет, он уже знал, что тишина — безопаснее любого слова. Он сидел у края асфальтовой лужи на школьном дворе, поджав под себя ноги. Девочки неподалёку рисовали крестики и нолики палочкой на мокром песке. Кто-то из мальчиков шумно гонял мяч, визжал, толкался — и вся эта энергия пролетала мимо, как ветер, который Антон ощущал кожей, но никогда не впускал в себя. Он не умел смеяться громко. Он не умел кричать. Он читал. Иногда книги, иногда лица. А иногда он просто сидел, глядя в воду под ногами, будто в эту тихую плёнку можно провалиться и исчезнуть. "Ты чё, как лужа опять сидишь, а?" — крикнул кто-то из мальчишек. "Тихая лужа!" — подхватили другие. Смех. Мяч ударился рядом, брызги — на брюки. Антон не ответил. Он уже знал, что любое слово вызовет больше насмешек, чем молчание. Он вытер капли с тетрадки, бережно закрыл её, будто это была не просто бумага, а единственный щит от мира. Внутри него бушевал океан, но никто не слышал его волн. Никто и не пытался. Дома звуки были другие. Мать говорила остро, как нож: — Ты не мальчик. Ты слизняк. Даже отвечать не можешь. Отец молчал. А когда не молчал — бил. Плоской ладонью. Кулаком. Криком. За каждый "не такой" взгляд. За забытую посуду. Не там оставленные вещи. За молчание. — Ты же как девка. Шепчешься сам с собой. Говори нормально! Антон не плакал. Он боялся, что слёзы только разозлят их ещё сильнее. Он начал учиться быть водой. Он учился быть прозрачным, текучим. Он впитывал обиды, как губка, и утаскивал их с собой, вглубь. В глубине никто не кричит. Спустя годы, он уже знал: чтобы выжить, нужно стать невидимым. Быть не камнем, о который разбиваются, а водой, что уходит — но остаётся. Он сидел у окна и наблюдал, как во дворе идёт дождь. На подоконнике стояла книга. В ней — подчеркивания карандашом. Он читал медленно, но внимательно. Словно каждое слово было островом, на который можно спрятаться. "И именно тогда я понял, что я счастлив в своём безмолвии. И мне никто не нужен…" Он перечитывал эту строчку снова и снова. Но где-то глубоко, на самом дне — он всё-таки хотел, чтобы кто-то пришёл. Сел рядом. Посмотрел в его лужу — и увидел в ней целый океан.