В моих водах плещется солнце

Ошибка была пустяковой — механической. Арсений просто поставил «3» вместо «5» в электронном журнале. Торопился, отвлёкся. Увидел это только спустя пару дней. Поправил. Забыл бы — если бы не Антон. В понедельник утром он вошёл в класс и сразу почувствовал неладное. Антон сидел тише обычного. Даже для него. Плечи — чуть согнутые. Руки сжаты. Глаза опущены. И ни одного взгляда в его сторону. Арсений подошёл после урока. — Тош, всё хорошо? Ты какой-то… не такой как обычно. — Я хотел... — парень замялся. — Хотел попросить... подтянуть историю. У меня… не очень выходит. Ложь. Арсений сразу понял. И по голосу. И по тому, как он стоял — будто каждый сантиметр тела кричал. — Я могу помочь, если хочешь. Могу сам позаниматься с тобой. — Вы?.. Сами? — Конечно. Почему нет? Я бы с радостью. Сегодня после уроков сможешь? — …Смогу. Он пришёл к Арсению вовремя. Сменка в пакете. Тетрадь. Волнение — в горле комом. На лице — слабый синяк. Рука болела. Вывих или хуже. Да вообще все болело. Отец снова сорвался в пятницу. «За дерзость». Дерзостью было — не ответить на оскорбление, просто промолчать. Квартира пахла… уютом. Чай. Печенье. Атмосфера легкости и непринужденности. Антон не знал, куда девать руки. Или взгляд. — Раздевайся, располагайся. Можешь сесть на диван, я сейчас принесу чай, — сказал Арсений. Тоша только кивнул. Всё было слишком спокойно. Подозрительно спокойно. — Позже, когда Арсений закончил объяснять, и попросил записать, он пытался записать тему. Но рука не работала. Каждое движение — боль в плече. Он стиснул зубы. Попытался не выдать. Начал писать через боль. Но Арсений всё заметил. Почерк был слишком корявым. — Тош… что-то случилось? Что-то с рукой? — Нет. Всё хорошо. — Покажи, пожалуйста. — Зачем?.. — Антош. Голос — без давления. Но твердый. Как голос человека, который не уйдёт, не оставит. Он медленно начал закатывать рукав. Синяки. Багровые пятна. Ссадины. Порезы. Арсений молча опустил взгляд. Пробежался им по коже. Глубоко вдохнул. Затем мягко: — Сними кофту. Пожалуйста. Антон медлил. Секунда. Другая. Взгляд Арсения не отводился. И он подчинился. Не из страха. Из какого-то тихого… доверия. Под кофтой — история боли. Тонкая кожа, выпирающие кости. Гематомы. Старые шрамы. Как будто кто-то рисовал на его теле злобу. Арсений молча вышел. Вернулся с аптечкой. Антон сидел, будто его разоблачили. Он шепнул: — Не надо… — Надо, — твёрдо сказал Арсений. Он нежно касался. Обрабатывал. Дул, когда жгло. Молча вытирал слёзы — и свои тоже. — Я… не должен был показывать. Простите, — прошептал Антон, и голос дрогнул. — Не проси прощения за то, — Арсений поднял глаза — что выжил. — Спасибо, что доверился. Я рядом. Слышишь, Тош? Ты не один. Антон тихо всхлипнул. Один раз. Второй. Потом — словно прорвало. Он начал плакать. Не красиво и не сдержанно, как в кино — а по-настоящему. С надрывом. С захлёбывающимся дыханием, сгорбленный, как будто внутри него треснула плотина, удерживавшая все эти годы боль. — Я… я… — голос рвался наружу, спотыкаясь. — Я больше не могу… Я всё время боюсь. Я просто… хочу, чтобы это закончилось… Арсений осторожно притянул его к себе, прижав к груди, стараясь не надавить на синяки и не доставить боли. — Тшшш… — прошептал он, укачивая, как маленького. — Всё, всё. Ты в безопасности. Здесь уже не больно. Антон прижался лбом к его плечу и всхлипывал. Антон чувствовал как Арсений его гладил - хрупко, почти болезненно-нежно. Горячие слёзы оставляли мокрые следы на воротнике рубашки, но тот не отстранялся. — Ты ни в чём не виноват, Тош. Слышишь? Это не твоя вина. Никогда не была. Он гладил его по спине. По голове, зарываясь в мягкие кудряшки. Пальцами — медленно, аккуратно, словно закрывал заново те трещины, которые кто-то открыл в нём слишком рано. А у самого сердце замирало при взгляде на такого разбитого Антона. Антон не отвечал. Только тихо рыдал, обхватив руками Арсения, будто за что-то живое. Настоящее. Это был не просто плач. Это была исповедь без слов. И Арсений слушал. Не перебивал. Не жалел — просто был рядом. Иногда — этого достаточно, чтобы сердце начало биться чуть спокойнее. «И их большие слёзы падали в мои синие воды. Они наполняли меня, и я становился больше от всех этих чужих ран.»