Темные Лани

Предрассветное пробуждение было тяжелым. Ещё до того, как Цзян Чэн полностью проснулся и понял, где находится, пришла боль. Шея горела так, будто кто-то приложил к ней раскалённый уголь и не торопился убирать. Он с трудом повернул голову и тут же пожалел: боль расползлась от шеи вверх, до основания черепа, и вниз, до лопаток. Он с трудом приоткрыл глаза. Унылое серое рассветное небо не предвещало ничего хорошего. Видимо и сегодня будет дождь. Цзян Чэн лежал неподвижно и проводил что-то вроде проверки. С шеей все было плохо. Он был неоднократно укушен ночью, а еще почти задушен, но это мелочи. Плечо тоже было поранено, там что-то саднило при каждом, даже осторожном движении. Он скосил глаза и увидел несколько отметин на предплечьи. Тёмные, с чёткими краями следы от зубов. "И туда значит дотянулся, зверюга!" — грустно усмехнулся юноша. А посмотрев на свои ребра увидел царапины от ногтей, длинные, тонкие, уже начавшие подсыхать. Одна шла от ребра и видимо продолжалась на спине. «Хорошенькая ночка», — подумал он мрачно. — «Любовь, говорят, страшная сила. Вот уж точно! И как Вэй Ин это выносит. Или только мне так повезло?» При мыслях о брате сердце сжалось. Он там с этим зверем заперт в пещере. "Да ну нахрен все это!" — в сердцах подумал Цзян Чэн — "Не дорос я еще до такой-то любви! Спас жизнь гуеву Ланю и хватит! Он мой должник теперь. А мне надо брата спасать!" — от этой мысли стало еще более скверно на душе. Какая-то ее часть вовсе не желала относиться к Лань Сичэню только как к должнику. Юнмэнец повернул голову. "Гуев Лань" спал рядом. Он лежал на боку, лицом к юньмэнцу, одна рука была вытянута вдоль тела, а вторая подложена под щеку. Волосы рассыпались по мху тёмной волной, неубранные, спутавшиеся за ночь. Дыхание было ровным, глубоким, совершенно спокойным. Он слегка улыбался во сне. Улыбка даже сейчас была ироничная. Будто этот человек ничего не принимает близко к сердцу. Цзян Чен выдохнул. "Не так-то все просто, да, будущий глава ордена Лань?! Плохой человек вы или хороший... Куча обстоятельств. Нельзя сгоряча мнение составлять. Даже если вы и редкостный... Иногда узнаешь что-то вот такое, как вчера и всё, что думал ранее можно в пруд выбросить, к гулям, нахрен!" Цзян Чэн вспоминил Вэнь Жоханя стоящего рядом с висящим бессознательным телом. И в душе снова стала зарождаться злость. "Да. Причины такого поведения Лань Сичэня теперь более чем понятны. А с другой стороны. Что это меняет? Он не станет иначе себя вести, верно ведь? Жалеть его? Да ну нахрен! Взрослый же мужик. Чё-то я запутался совсем. Так... У меня есть цель брата спасти. Остальное... Разберусь позже. Сейчас как-то нет на это... сил... а может и не понимаю чего? Себя не понимаю. Стремись достичь невозможного... Ну-ну... в каком-то смысле я достиг. Никто еще из Цзянов не втрескивался в нечисть, или что он там у нас такое, и не был ею оттрахан!" Юноша тяжело выдохнул. Осознание того, что он переспал с Лань Сичэнем, мужчиной, да еще и в нижней позиции было тяжело для восприятия своей личности, как человека, у которого есть какие-то представления о себе, как о будущем лидере Юнмэнцзян. Но это еще пол дела. Тут хоть себя можно успокоить тем, что мол, жизнь спасал и все только раз случилось. Но вот тот факт, что на душе было не спокойно от чувств... Непонятных... Ведь нельзя же назвать это любовью, правда... Это же.... это же... непонятно что на самом деле.... И в довесок непонимание кто этот мужчина. То есть мужчина ли, или на самом деле, действительно вид неизвестной нечисти. Или полукровка-монстр... Все это кружило голову и не давало возможности идентифицировать свои чувства. Но даже это было еще не все. Лань Сичэнь желал смерти его брату. Буквально. Несколько раз чуть не убил физически. Чем он так не взлюбил его, не ясно. Радоваться ведь должен гаденыш, что его младшему Ванцзи всё дают на блюдечке с голубой каемочкой, терпят вот эту всю хрень. Цзян Чэн посмотрел на ланьца с болью и тоской и подумал о том, что никто не учит жизни заранее. Вроде учат многому, но жизнь все равно кажется такой простой, поделенной на врагов и друзей, нечисть и людей, которых надо защищать, ибо ты заклинатель. А на самом деле все намного, намного сложнее. И нет порой единого решения. И любовь, она совсем не такая, как представлялась в детстве. Думал, вот увидит прекрасную деву, а она его, и как они замрут оба, то есть он, Цзян Чэн и какая-то девушка, потом она покраснеет и отвернется. А потом убежит, но платочек останется на земле, или веер, и обязательно с ее инициалами. И Цзян Чэн ее найдет. Ну и все... свадьба, дети, счастье... Ну когда- нибудь потом.... все это... примерно так должно быть. А на самом деле все не так. И дева эта краснеющая — ты сам, и отымели тебя так не романтично, что ты вообще не понимаешь теперь ничего в этой жизни. Он отвернулся от лежащего, посмотрел в серое небо и снова подумал о том, что наверно будет дождь . Цзян Чэн вернулся к мысли, что надо спасать брата и что за эту задачу надо зацепиться чтоб не сойти с ума, а все остальное пусть катится к гулям, иначе голова взорвется же, ну. Юноша опять посмотрел на проклятого Ланя. При дневном свете тот был красивым, но другим, нежели виделся ночью. Расслабленное лицо без той напряжённой упрямой линии, что держалась в нём даже в беспамятстве. Длинные ресницы, высокие скулы, рот. Он выглядел... обычным. Просто красивым человеком, который спит безмятежным сном, с капелькой запекшейся крови в уголке губ. Его, Цзян Чэна, крови. "И даже не подумаешь, что за этими губами острые, преострые зубы", — родилась горькая мысль. Он не был похожим на того, кто ночью держал его за горло, и на того, чьи ногти оставили полосы от лопатки до ребра. Совсем не похожим на кровожадного монстра и циничного, развращенного мужчину, каким предсталялся в самом начале, каким и был по сути. Вот только циничность эта и развращенность достались ему не в силу гнилого характера и распутной жизни. Наоборот, через страшные испытания душа, видимо, устав страдать, стала такой, подстроившись под обстоятельства. Цзян Чэн осторожно сел, стараясь не потревожить спящего. Осмотрел себя, абсолютно нагого и разбросанные фиолеттовые вещи вокруг. Он потянулся за одной, за другой, за третьей чтоб не вставать. Осмотрел их. Всё было разорвано в клочья и ничего уже нельзя было бы надеть. И вот он сидел теперь в этой груде фиолеттовых рваных лоскутов, голый, как огромный птенец в гнезде диковинной птицы. На Сичэне были нижние штаны, испачканные в грязи и пятнах крови. "Ему то хотя бы не так стыдно будет. А я? Как я пойду? Гуй меня задери! Полный позор. Ночами придется передвигаться как зверю дикому чтоб меня никто не видел!" Мысли были удручающие. Но повернувшись чуть в бок юнменец не поверил своим глазам. Стопка одежд серо-зеленой гаммы, характерной для ордена Не и баночка с каким-то кремом. "Значит Не Сюн приходил сюда и оставил! Позаботился обо мне! И увидел все вот это... меня без ничего и все вокруг. И... Может еще чего видел... Ох. Видел как мы... Стыд-то какой. " Цзян Чэн протянул руку за сложенным халатом. Но не достал, рука упала в мох, нащупав что-то твердое и круглое. Он вытащил желтый нефритовый шарик. Тот, что он подобрал в доме Жоханя. Выкатился, видимо, из кармана ночью, во время того как... Цзян Чэн держал шар и вспоминал слова Жоханя: "Все наши воспоминания, — сказал тогда вэньский ублюдок. — Я пересматриваю их постоянно." Юнменец знал как примерно работает такой артефакт. Он сжал шар в ладони и воспоминания пришли. Первое втянуло его резко, что перед глазами запрыгали искры. Цзян Чэн оказался в богатой, тёмной комнате с тяжёлыми шторами. Напротив него на полу у стены, забившись в угол сидел подросток. На вид ему можно было дать восемнадцать лет, не больше. В этом возрасте ещё не умеют скрывать растерянность. Все отражается о взгляде. Белые одежды ордена Лань, запачканные грязью, разорванные у плеча. Волосы не убраны, ленты нет. То что это Лань Сичэнь понятно было сразу. В юных чертах уже читался будущий Глава ордена. Но все же в нем еще жила трепетность, которая в настоящем уже была утрачена. Того наивного взгляда прекрасных напуганных глаз уже не было. Прищур холодной стали и ухмылка, вот то, с чем был знаком Цзян Чен. Этот же юноша был совсем иным. Хоть в глазах и стояли слезы, а дыхание сбивалось от страха он не злился. Цепь, тонкая, длинная но явно духовная, с красными письменами вдоль звеньев уходила от стены к правому запястью красивого юноши. Цзян Чэн подошел, любуясь и в то же врем ужасаясь такой огромной разнице. Встреть он его вот таким вот, не на секунду бы не думал, и фиг с тем что это нечисть. Он бы все отдал, чтоб познакомиться с гуевым Ланем вот в этот его юный период. Взгляд подростка все так же остался прикован к двери. А-Чэн сел рядом и попытался прикоснуться к нему, но увы пальца прошли сквозь одежду, ощутив пустоту. Потому что Цзян Чэна тут не было. Тогда не было. Он в то время еще маленьким ребенком был и при всем желании не смог бы спасти эту, пока еще чистую и нежную душу. Внезапно раздался звук тяжелых шагов и юноша в углу начал дышать чаще. Дверь отворилась. Вошедший остановился на пороге. Тень от его фигуры простиралась до самого юноши и казалось, что это кто-то очень мощный и страшный. Он медленно и уверенно вошел к плененному юноше. Цзян Чэн узнал этого ублюдка. Ну конечно же, Вэнь Жохань собственной персоной. Моложе, чем он видел его день назад в комнате, из которой тот сбежал. Может ему тогда было около тридцати. Статный. Такой мог бы заполучить любовь не воруя ее. Да странно даже думать, что ему пришлось обратиться к таким подлым методам. Он улыбнулся красивой улыбкой героя, только что спасшего принцессу от дракона. Дверь со скрипом закрылась и мальчик вздрогнул. Его взгляд, открытый, почти недоумевающий, как у человека, который ещё не понял, что происходит что-то непоправимое был устремлен к вошедшему. Такой взгляд бывает только у тех, кто ещё не научился ждать от мира худшего. Цзян Чэн вздохнул, понимая, что именно будет сейчас происходить. Он встал и отошел в противоположный угол комнаты, ощущая как дрожат его колени. — Так нельзя, — сказал хрипло подросток высоким голосом. Он старался держаться, старался изо всех сил не показать свой страх и растеренность. — Нельзя красть заклинателя из чужого клана. Это.. это против всех правил. Отпустите меня, и я не скажу дяде, что это были вы. Он верил в то что говорил. По-настоящему верил, что правила существуют, что они работают, что достаточно назвать нарушение вслух, и все изменится. Это была вера, которую вкладывали в него с детства. Цзян Чэн увидел ухмылку на лице вошедшего Жоханя и с ужасом осознал, что такая же ухмылка теперь время от времени украшает лицо и самого Лань Сичэня. — Пожалуйста, — добавил юноша. Вошедший рассмеялся. — Не существует никаких правил. Сила решает все. Твой дядя просто глупый и тебе задурил голову этой чушью. Но я тебя спасу от этих ненужных иллюзий. Слушай меня внимательно и запоминай. Мужчина направился к юноше. — Красть можно всё, что угодно. Вот я увидел тебя и захотел чтоб ты был моим. Взял и украл. И что твой дядя теперь сделает? Ты мой. А он... пусть сначала поймет, кто забрал его сокровище, потом докажет перед советами кланов, что это был я! На это уйдут годы. И все эти годы ты будешь мой. А когда дядя узнает, если вообще узнает, то как проходила твоя жизнь здесь со мной, знаешь, что он сделает? Ничего! Он будет молчать и если спросят, все отрицать, не смотря на ваши правила о том, что нельзя лгать. Он станет старым лгунишкой, чтоб не краснеть перед каждым и в вашем гусуланьском клане и на совете. Мужчина снова ухмыльнулся и подошёл к кровати, что была в центре комнаты, дернул за цепь которая тянулась к запястью юноши. Он тянул, а юноша тянул в другую сторону к себе. — Упрямый то какой, — восхитился Жохань и направил на юношу энергию, того подняло и обрушило на кровать. Он оказался лежащим на спине. Мужчина навис над ним. — Чем быстрее ты поймешь, что ты мой и будешь вести себя правильно, тем быстрее твоя жизнь станет приятной и наполненной удовольствиями. Он потяну за завязки халата юноши, а после и вовсе стащил пояс с изумлённого подростка. Изумлений было много... От «Что это вы делаете?!» до «Нет. Остановитесь! Больно!» Он сопротивлялся. Громко, неловко, совершенно открыто — так, как сопротивляются те, кто ещё не умеет скрывать страх и не считает нужным. Цзян Чэна словно окунули в чан с ледяной водой, которая обжигает не меньше огня. Видеть насилие со стороны оказалось страшней, чем то, что он пережил сам этой ночью. А отвернувшись и слыша крики мозг рисовал еще более устрашающие картины. Но в какой то момент реальность снова поплыла. Второе воспоминание было ещё страшней. Тот же юный Лань Сичэнь, сидел у окна и смотрел в одну точку. Видно было, что уже прошло время. Возможно много времени. Может несколько месяцев. Одежда на юноше была другая, не принадлежавшая ордену Лань. Серое ханьфу, простое без узоров. Волосы забраны в прическу без каких-либо изысков. Заколоты просто серебряной шпилькой. Его можно было бы принять за обычного слугу если бы лицо не выдавало черты благородного происхождения. Кажется юноша стал еще красивее. Цзян Чэн обнаружил на втором запястьи, которое не было пристегнуто к цепи, черный овод печати. Над юношей провели какой-то ритуал? Печать эта, была очень похожа на темномагичесий ошейник, высасывающий заклинательскую силу. В коридоре раздались шаги но юноша остался безучастен и когда вошедший Жохань позвал его, молодой человек даже не отреагировал. Глаза Сичэня были открыты, но смотрели куда-то сквозь стену, туда, где этой комнаты не существовало. Глава Вэнь сел к нему, и начал поглаживать спину. Юноша не реагировал. Не реагировал и тогда, когда тот развернул его, подхватил под коленями и понёс на кровать. Не реагировал и дальше. И потом тоже была тишина. Жохань оделся неторопливо. Сел рядом на край постеле, голос его был заботливым и проникновенным. — Ты злишься, — Юноша не ответил — Твой дядя ведь учил тебя, что злость это слабость? Что праведный человек управляет собой. — Жохань помолчал. — Если ты веришь правилам, должен преодолеть свой гнев. Если ты веришь правилам, то должен подчиниться. В Ордене Гусулань считается не подобающим, если подросток игнорирует старшего. Резко без предупреждения Цзян Чэна толкнуло, он упал на пол. Воспоминание сменилось и он оказался свидетелем драки. Он увидел, как Сичень молниеносно и яростно бросился главу ордена Вэнь. Цепь натянулась и лязгнула. Юноша успел дотянуться до горла мужчины, пальцы сжались. Жохань легко оторвал его от себя и швырнул к стене. Ланец сполз на пол, тяжело дыша, держась за рёбра. Жохань присел на корточки рядом с юношей. — Вот это другое дело, — сказал он тихо и усмехнулся. — Видишь? Когда тебе нечего терять, ты действуешь. Ты хотел убить меня сейчас. Вот это я уважаю. Юноша посмотрел на него с ненавистью, но мужчина только рассмеялся. — Запомни это чувство. Оно честнее всего, чему тебя учили. Четвёртое воспоминание было о побеге. Сичэнь бежал по коридорам. Его серце билось глухо. Его поймали у лестницы. Заломили руки и прижали тело к полу. Слуг было человек пять. Юноша сопротивлялся до момента как в конце коридора послышались шаги Вэнь Жоханя. Юный заклинатель замер. Звук шагов в коридоре был гулким, а каждый шаг весомым, словно шел кто-то величественный, тот, кого стоит бояться. Вскоре и он сам появился. Шел медленно, выпустив силу, от чего всех начало придавливать к земле. Когда носы его сапог поравнялись с лицом Сичэня, вжатого в пол он произнес. — Неплохо. Ты в этот раз сумел пройти дальше, чем во все предыдущие попытки. Интересно кто же тебе помог? Кто у нас такой добрый, что пожалел милого пленника? — Сичэнь дернулся а Жохань расхохотался. — Слуга, что приносил тебе еду попал под подозрение. Я следил за ним с неделю. Он виделся с твоим дядей. Значит Лань Цижень знает правду. Но как я и говорил, он молчит. И будет молчать. Даже если ты спасешься и вернешься в орден, он все равно не поднимет вопрос на Совете Кланов. Репутация, важная составляющая образа заклинателя. Чистота и невинность тоже часть этого образа. Но видишь ли, орден Лань себя позиционирует как образец честности. И в свете этого твой дядя совершает преступление против ваших же правил. Его праведность теперь в моих глазах не более чем фальшивка. Надесь, ты понимаешь, что быть праведным можно себе позволить лишь когда у тебя все хорошо. А что касается слуги, то его казнят сегодня вечером. — Жохань произнёс это ровно, без интонации. — Я правда не выбрал казнь. Поможешь? Не хотелось бы чего-то легкого и быстрого. Хочется поинтереснее, с фантазией. Что-то в лице юноши изменилось. Он дернулся. Но тут же был придавлен слугой к полу. — Ты переживаешь за него? За предателя, который взял деньги от твоего дяди? Конечно можно смотреть на это с той точки зрения, что он хотел тебе помочь. Но он не делал это из сострадания. Он делал это за две тысячи лян серебром. Он осознавал риск, предавая меня. Так что не стоит. Хотя, если ты желаешь спасти его жизнь... Ты мог бы попросить меня его пощадить, — продолжил Жохань. — Возможно, я даже соглашусь, если ты будешь достаточно убедительным и настойчивым в этой просьбе. —Жохань немного подождал когда понимание того что было предложено уляжется в сознании юноши. —Да. — произнес он наконец. — Думаю правильно дать человеку шанс. Давай договоримся так: все зависит от тебя. Юноша посмотрел снизу вверх на Жоханя. И что-то в этом взгляде было новым для Цзян Чэна. Не сломленным, но просчитывающим. Такое выражение лица бывает у тех кто играет в вэйцы. — Хорошо, — сказал он. Жохань улыбнулся. Он был доволен. Но Цзян Чэну показалось, что это «хорошо» было сказано не ему, а самому себе. Воспоминания изменялись снова и снова, показывая то как юная душа закаляется и постепенно меняет свою суть. Последнее воспоминаие было для Цзян Чэна самым оглушительным. Был уже вечер. Комната была той же самой, но уже выглядела по-другому. Теперь она была богато обставлена. Везде стояли дорогие вазы, появились две красивые ширмы с изображением аистов. Лань Сичэнь сидел теперь в широком кресле, а вытянутые ноги его были на отдельной маленькой подставке. Дорогой шелковый верхний халат был лишь накинут и его грудная клетка, выставленная бесстыдно напоказ, пожалуй давала полное предсталение о перерождении личности. Цепь на запястьи все еще была, но он вел себя так, что казалось, он сам это выбрал. А черная печать похожая на браслет на его коже, скорее выглядела теперь как украшение. Полуобнажённый, как будто это ничего, как будто так и надо и стесняться незачем, он поприветствовал вошедшего Жоханя ухмылкой. Эту ухмылку Цзян Чэн уже знал. Слуги внесли еду, вино, поставили везде красивые фонарики. Юноша лениво потянулся в кресле, а Жохань подошел и заботливо опустив руки на плечи начал что-то шептать ему на ухо. Юноша улыбался, иногда посмеивался. Он всячески показывал что одобряет и принимает эти ухаживания, слуги ушли а Сичэнь уступив место на кресле Жоханю, сел к тому на колени. Цзян Чэну в этот момент показалось что его сейчас стошнит. Но через секунду все поменялось. Вот юноша еще целует в шею, а вот он уже впился зубами в эту самую шею и кровь разливается по одеждам. Жохань кричит и пытается его оторвать от себя. Вокруг кресла вспыхивают руны. И оказывается, что Жохань и Сичэнь внутри печати. Сичэнь отталкивается от своей раненой жертвы, которая задыхается, ведь шея прокушена. Юноша не вступает на пол. Он парит над печатью. И тот черный обод что был на одной руке превращается в дымку. Развеивается. А тот обруч, что держал вторую его руку на цепи просто оплавляется. Цепь падает со стуком. Сичэнь отступает по воздуху не касаясь пола и выходит за границу печати. —Ты нарушаешь наши договоренности. Ты нарушаешь правила нахождения в этом доме! — Вэнь Жохань был в ярости, но встать с кресла он не мог. Оно тоже светилось иероглифами и как оказалось было частью общего массива печати. — Не существует никаких правил. —Произнес Сичэнь облизываясь и улыбаясь. Кровь была не только на губах, но и на подбородке и даже на груди. — Сила решает все. А ты просто глупый. Но я тебя спасу от этих ненужных иллюзий. Слушай меня внимательно и запоминай. Я возвращаюсь в свой Орден. И со временем я стану его Главой. Мы будем видется на Советах, но если ты попытаешься хоть намекнуть на то, что здесь было, я уничтожу тебя. Я очень много знаю теперь про Орден Вэнь. И та правда что всплывет, уничтожит твою репутацию. Цзян Чэна выбросило из воспоминаний. Он сидел на траве и еще какое то время не мог прийти в себя. Осознать где он ему помог холод. Он аккуратно выбрался из тряпья, с трудом встал, оделся в одежды ордена Не, стараясь не делать резких движений и медленно, прихрамывая пошел искать А-Сана и Цзысюаня. Желтый нефритовый шар он положил рядом с еще спящим Лань Сичэнем. Не назойливо, прикрыв листиком наполовину так, чтоб казалось, что он просто прикатился к нему.