Темные Лани

Шаги Не Хуайсана затихли быстро. Наступила тишина, прерываемая лишь редкими звуками птиц. Дождь уже прекратился. Но с листьев над головой ещё падали редкие капли. Цзян Чэн, которому такая ледяная капля упала на висок, вздрогнул. Он всё ещё держал в руках тело Сичэня, что был без сознания. Сейчас, без его вечной ухмылки, которая так раздражала Цзян Чэна и которая как бы говорила, что её обладатель циничный и развращённый тип, не стоящий внимания, он выглядел как небожитель, упавший с небес. Он был красив. Это был факт, который Цзян Чэн знал и раньше, как знают что-то, что существует на периферии сознания и не требует подтверждения. Ну да, красив, ну и что, все Лани красивы, это вообще не информация. Мерзкий характер отвлекал от внешности, вызывая в горячем юньмэнце бурю разного рода эмоций. Но сейчас он вдруг понял, что «красив» это совсем не то слово, что могло бы его охарактеризовать. Это слово было маленьким и плоским, как монета, а то, что он видел перед собой, было произведением искусства мироздания. Длинные ресницы, мокрые от дождя. Острые скулы. Рассечённая бровь, выглядящая как жестокое надругательство над красотой. Губы, ставшие алыми, не несли в себе ни смирения, ни покоя для души юноши. Неестественный розовый румянец, следствие зелья, влитого в него, добавлял очарования и иллюзии невинности. «Прекрати пялиться», — мысленно произнёс Цзян Чэн. Он дал бы себе пощёчину, да руки были заняты. Юноша высвободил одну руку, создал сушащую и согревающую печать на землю и переложил тело мужчины на мох. Потом он сделал маленький надрез на запястье, не давая себе думать о последствиях. Кровь выступила тёмной полосой. Он поднёс руку к губам Сичэня и подождал. Ничего не случилось. Он снова притянул к себе мужчину, испачкав его своей кровью. Тело под его руками было горячим, а дыхание частым и поверхностным. Пальцы подрагивали. «Надо привести его в сознание. Почему кровь не срабатывает. Он же должен был отреагировать. Я думал, он вцепится в руку как зверь. Цзысюань сказал, если не... он умрёт. Значит, умрёт. Цзини знают толк в афродизиаках. Значит, надо что-то делать, чтоб привести его в сознание. Кровь просто... м... лекарство. Вот верное слово. Да. Ну... Почти. Ну, почти лекарство». Цзян Чэн глянул на Сичэня ещё раз. Потом посмотрел на своё запястье. Потом обратно на него. Кровь текла, и это мешало. Порез пришлось залечить. «Если кровь его в чувства не приводит, значит надо... С чего вообще начинают это самое то?» — пронеслось в голове. — «С поцелуев, но тут точно нужна взаимность». Он почувствовал, как уши горят. «Великолепно. Цзян Чэн, ты идиот! Ты же раньше это планировал, чтоб стать сильным. Ты же и хотел его... С ним... Так! Надо собраться». Он вспомнил себя самоуверенного в Пристани Лотоса, когда они с братом нашли книгу. Те его мысли и планы. Циничные от обиды и злости. Он был глупым тогда, раз думал, что всё так просто. И что можно просто взять и сделать такое. По взаимности, разумеется, или в борьбе за лидерство позиции это могло бы случиться само собой. Но сейчас, казалось бы, вот она удача, бери и... Но духу просто взять и сделать это с бессознательным телом не хватало. Даже под угрозой смерти, что была бы оправданием поступка, он не мог себя заставить просто взять и... Он наклонился. И поцеловал Сичэня. Почти сердито. От всех этих мыслей и страха за его жизнь. Губы у мужчины были горячими, будто тот был болен. Цзян Чэн успел подумать, что это глупо, это ничего не изменит и надо было начать, наверное, с ци, а ещё, что он понятия не имеет, что делает, и в этот момент тело под ним резко напряглось. Рука, длинная, сильная, неожиданно очень сильная для человека в беспамятстве, схватила его рывком за волосы на затылке, сжала их грубо и резко оттянула голову назад, обнажая беззащитную шею. Произошло это так стремительно, что Цзян Чэн не успел ни уклониться, ни даже выругаться. — Жохань, — сквозь зубы процедил Лань Сичэнь. Голос был низким. Хриплым. И полным такой концентрированной ненависти, что Цзян Чэн на секунду почувствовал, как холод прошёлся вдоль позвоночника. — Нет, — сказал он. — Это не... — Жохань. — Хватка на волосах усилилась. — Ты пришёл снова. Ты всегда... приходишь... Даже когда я сплю. В кошмарах. Но сейчас ты здесь по-настоящему. — Я не Вэнь Жохань. — Цзян Чэн попытался произнести это спокойно и твёрдо. — Я Цзян Ваньинь. Наследник ордена Цзян. Я вытащил тебя оттуда. Слышишь? Жохань сбежал. Ты в безопасности! Мутные, полные похоти глаза уставились на юношу. Губы растянулись в ухмылку. — Нет. Пока ещё не в безопасности. Вот выпью всю твою поганую кровь и буду в по-о-олной безопасности, а малышом из Цзянов ты даже не прикидывайся! — В голосе появилось что-то похожее на смех, только смех этот был нехорошим. — Что ж ты так непредусмотрителен. Руки-то мои теперь свободны... Как же долго я мечтал дотянуться до твоей шеи и свернуть её! Он ещё сильнее дёрнул за волосы, и голова запрокинулась, шея натянулась. Юньмэнец застонал от боли. Слёзы выступили на ресницах. Сичэнь потянулся к шее. Цзян Чэн ощутил сначала дыхание, опалившее шею, потом давление, а затем укус. Чувство было такое, словно два острых гвоздя вогнали в шею. Боль пришла ослепительная. Яркая и чистая, разливающаяся от точки укуса вверх по черепу и вниз по плечу. Его кровь начала поглощаться. Он чувствовал, как Сичэнь тянул её из тела. Юноша стиснул зубы, чтоб не орать. Иначе Цзысюань прибежит и увидит, какой Сичэнь на самом деле. А Не Хуайсан чего доброго стрелу пустит из мести за все прошлые обиды. Он выдохнул сквозь сжатые зубы, медленно, и сосредоточился на своей ци. Направил её тихо и осторожно к тому, кто держал его за горло. «Успокойся. Я здесь. Я не тот, кого ты ненавидишь. Успокойся!» — шептал он в своём сознании. Он не умел посылать слова через ци. Но ощущение, кажется, передавалось. Хватка на волосах начала ослабевать. Дыхание Сичэня изменилось: стало глубже, ровнее. Напряжение, которое было во всём теле: в плечах, в руках, в линии рта, начало уходить. Цзян Чэн продолжал посылать ци, не останавливаясь, ровно, терпеливо, как держат горящий огонь в ладонях под ветром. Острая боль от вытягивания крови прекратилась. Лань Сичэнь медленно поднял голову. Глаза его были открыты. В них всё ещё стоял туман, но сквозь него проступало сознание. Он смотрел на Цзян Чэна с выражением человека, который пытается понять, что именно он видит перед собой: реальность или продолжение иллюзии. — У меня морок, — произнёс он наконец. Тихо. Почти удивлённо. — Мне... мерещится... малыш из Цзянов. Маленький фиолетовый лотос. Такой строптивый. Такой колючий. Наполненный грозой. Мммм... — Это я, — прохрипел Цзян Чэн. — Мой юньмэнский лотос. — Голос стал другим. Мягким. Странно беззащитным для человека, который только что держал его за горло. — Как же... хорошо, что МНЕ МЕРЕЩИШЬСЯ именно ты... И он потянулся к нему. Цзян Чэн не успел решить, что делать. Да и когда это он вообще успевал что-либо решать в их с Сичэнем стремительно развивающихся отношениях? Губы ланьца нашли его губы так уверенно, как будто давно знали дорогу. Как будто это было что-то привычное: тянуться вот так, в темноте, и не сомневаться, что тебя встретят. Цзян Чэн замер на долю секунды, а затем с жаром, на который был способен, ответил. Сичэнь целовал резко, будто был очень зол. Он словно глотал поцелуй. Будто пёс, который боится, что у него отберут кость. Руки легли на щёки юноши и зафиксировали. Из поцелуя было бы не вырваться. «Это просто яд», — сказал себе Цзян Чэн. — «Он не соображает. Он мстит Жоханю. Будь он в сознании, не был бы таким. Это просто яд, и я здесь, чтобы спасти его». Ладони на его щеках сжались. «Просто яд». Юноша закрыл глаза. Где-то далеко в лесу ухнула птица и замолчала. Горло у Цзян Чэна ныло там, где остались следы укуса, и эта боль была единственным по-настоящему реальным ощущением: всё остальное казалось каким-то невозможным, придуманным, происходящим не с ним. Сичэнь отстранился, чтоб вдохнуть. — Лотос, — произнёс он тихо, и в голосе было что-то похожее на улыбку. — Такой, как я и мечтал сейчас. — Это какой? — Глухо отозвался Цзян Чэн. — Ну... не ругаешься... не скандалишь. — Он пьяно рассмеялся. — Я думал, мы давно с тобой переспим, но ты всё упирался... Послушный... — Наш спор был... — Ну прямо полная иллюзия, — усмехнулся тот сыто. — Кровь у тебя очень вкусная. Бьёт тысячей маленьких молний. Цзян Чэн хотел возразить, что именно он, Сичэнь, вёл себя неправильно, потому что спор их скорее был не за то, переспать или нет, а как к этому относиться: как к сокровищу или как к завтраку в гостинице. И ещё Вэй Ин, конечно... Попытки убить его брата... Но высказаться он не успел. Тот потянулся уже к шее, к тому месту, где был укус и бился пульс. Он лизнул пораненное место, и оно постепенно перестало так болеть, а через пару мгновений боль ушла совсем. Затем он начал целовать шею бесстыдно уверенно, как человек, который точно знает, что делает, и не видит в этом ничего особенного. Рука скользнула вниз. Вот тут что-то в Цзян Чэне сжалось в душе. Эта уверенность была уверенностью человека, у которого таких ночей было много. Который знает, куда класть руку, и знает, как целовать шею, и знает, что именно нужно сделать дальше, и нет в этом для него ни растерянности, ни трепета: только привычное, отточенное, красивое мастерство, как у музыканта, который берёт очень знакомый аккорд. «Сколько», — подумал Цзян Чэн, и мысль была нехорошей, острой, направленной не туда. — «Сколько у тебя таких было. Со сколькими вот так вот, как со мной? И сколько из них потом ничего не помнили?» Он представил это. И пожалел, что представил. Ревность, совершенно неуместная сейчас ревность к людям, которых он не знал, которые, может, тоже ничего не знали, ведь Лань Сичэнь им стирал память, окатила его душу бешеной злостью. «Они забыли. Это не считается», — пытался уговорить он себя. «Нет, считается», — ответила какая-то часть его, которую он немедленно попытался заткнуть. — «Сичэнь-то помнит. Он это делал осознанно!» — Ты хмуришься, — произнёс Сичэнь тихо, и Цзян Чэн почувствовал улыбку в этих словах: не насмешливую, нет, скорее... мягкую. — Даже сейчас. Даже в этой иллюзии ты хмуришься. «Значит, он всё ещё думает, что это морок. Ну и пусть. Переубедить не получится всё равно. Это для него. Я здесь остался с ним, потому что иначе он умрёт. Потому что его ци разрушится, и его сердце не выдержит, и утром под этим деревом будет труп. Я здесь, потому что принял решение, и я юньмэнец, а юньмэнцы доводят дело до конца, раз начали, стремясь к совершенству. Всё! Это просто задача». Он выдохнул. Убрал со своего лица злость: аккуратно, как убирают оружие в ножны. И попытался расслабиться. — Я не хмурюсь, — сказал он. Сичэнь чуть приподнял голову. Туман в глазах стал немного тоньше: или Цзян Чэну показалось, что тот узнал его. Понял, что это реальность. — Я не хмурюсь, — повторил юньмэнец тише. — Но я бы хотел, чтобы это был твой выбор. Настоящий. Не морок, не яд, а твой собственный выбор. Мужчина немного сузил глаза. И шумно выдохнул. — Мой собственный выбор значит? Настоящий? Такой, как я хочу? Ладно! И он снова впился в шею и укусил, да так сильно, что из уст юноши вырвался громкий вздох. — Полегче... — Нет. Мой выбор! Руки начали рвать одежду, ткань затрещала, а тихий шёпот навевал ужас. — Я давно хотел сорвать для себя этот цветок, — сказал Сичэнь тихо. — Юньмэнский лотос. И если бы мне выпал шанс, пусть не в реальности, я не упущу его. Так что не хмурься. Новый укус, но Цзян Чэн уже был к этому готов. Он пустил свою грозовую ци. Мысль была в том, что, возможно, его кровь и ци помогут мыслить Сичэню более здраво и вытащат из этой затуманенности. Пусть желание не уйдёт, так хоть в голове прояснится. Тем временем руки ласкали уже обнажённую грудь и спускались ниже, под поясницу. Они проникли под пояс штанов и огладили ягодицы. Потом затрещала ткань штанов. И последняя разумная мысль была в том, что завтра им будет нечего надеть, и когда они доберутся до ордена Не, вид будет хуже, чем у лютого мертвеца, с этой кучей синяков и в лохмотьях. Дальше началось безумие. Его кусали, казалось, везде, и руки Сичэня тоже были везде. И они не были ласковыми, однако это заводило. Подстроиться под этот танец с опозданием, но получилось. Цзян Чэн начал отвечать, чем ещё сильнее заводил ланьца, который в какой-то момент начал аж рычать. Резкая боль внизу поясницы ударила неожиданно и заставила захлебнуться стоном. Юноша попытался вырваться. Его тело держали железные руки, а давление внутри было гигантским. В той книге, что он читал вместе с Вэй Ином, говорилось о парном совершенствовании, что было высшей категорией физической близости. Обмен в первую очередь энергиями, дающими обогащение и развитие самосовершенствования. Если честно, он помнил далеко не всё, да и сосредоточиться особо не получалось, но он точно знал, что надо направить ци к меридианам своего визави и постараться смешать их, чтоб ци возлюбленного потянулась в его меридианы и создать общее течение ци по двум соединённым телам. Так что он сосредоточился на том, чтоб ци текла к нижнему даньтяню и проходила в меридианы Сичэня, смешивалась с его ци. И отклик пришёл. Ци ланьца было тягучим и мощным, наполненным светом, и его грозовая природа откликнулась в полной мере на этот призыв. Боль исчезла, стыд исчез, тело исчезло: он находился словно внутри потока, летящего с огромной скоростью к точке взрыва, и когда она произошла, перед глазами был бело-золотой свет. Постепенно руки, державшие его, разжались, и Сичэнь, видимо потеряв сознание, осел. Цзян Чэн, подхватив его торс, помог принять более правильное лежачее положение. Тупая ноющая боль, когда он чуть сдвинулся, заставила его скривиться. Но чувства, что он только что испытал, определённо были сильнее, чем тот ущерб, который он осознавал теперь. Он аккуратно приподнялся, давая выскользнуть из себя, и очень медленно лёг на бок. Последние мысли его были о том, что поспать можно буквально пару часов, а после, когда будет светать, надо проснуться и что-то придумать с одеждой, пока Не Сюн и Павлин не проснулись, а то...