Время на исходе

Времени не было с самого начала. Времени уже не было, когда Софи увидела, что солнце в небе продолжает истекать кровью, несмотря на холодный ободок кольца, охватывающий её палец, несмотря на чужую руку на своей талии. Солнце таяло, и времени не было совсем. Им были отпущены не года, не месяцы, и даже не недели. Нет. Дни. Сколько?.. она не хотела считать. У Софи болело что-то в груди, лёгкие горели, а непослушное сердце колотилось так, будто готово было её прикончить. Прикончить раньше срока. И вовсе не от лихорадки. “Война”, – говорил Рафал, и его тон не оставлял им другого выбора. “Война”, – повторяла Софи, пробуя слово на вкус. Солнце продолжало таять, и Софи часами наблюдала за ним из окна своей башни. “Война”, – слово отдавало горечью на языке, приходило к ней в ознобе ночных кошмаров. “Война”, – слово было чужим, враждебным и холодным, прямо как Рафал тогда, в самом начале. Когда солнце ещё было целым. Когда солнце ещё не капало каждый день крохотными жёлтыми слезами. — Ты вся горишь, — шептал директор, аккуратно поглаживая её по лбу, убирая непослушные светлые локоны. Софи жмурила глаза, содрогаясь в ознобе под тёплым стёганым пледом, чувствуя себя тем самым тающим солнцем. “Ну пожалуйста, – почти в бреду умоляла Софи ночью, оставшись одна, смотря в окно башни на непроглядно тёмное небо. — пожалуйста, пусть оно взойдёт завтра… пусть снова станет целым…” Но солнце целым так и не стало. Несколько дней Софи казалось, что это конец. Несколько дней в ознобе и в бреду, умирая вместе с солнцем. И если бы не Рафал, она бы даже не открывала глаз. Рафал помогал ей держаться за реальность, вырывал из ночных кошмаров. Он приходил каждый день и приносил всё больше и больше свечей, потому что за окном становилось всё темнее и темнее. Свечи копились на камине, и директор продолжал поджигать их каждый день с одинаковым упорством, а свечи капали воском – плакали, таяли, как солнце за окном, и Софи задыхалась, глядя на них. Рафал продолжал приходить, Рафал был рядом. Его извечная замкнутость и холодность уступили место теплу, столь трепетному и хрупкому, что Софи сама иногда не узнавала своего строгого директора. “Я сплю? Я уже умерла?” – гадала она в полусне, ощущая, как мужская рука ласково гладит её по волосам. “Нет, это не может быть сном, потому что это не кошмар. Не может быть кошмаром. Значит, я умерла, и теперь в раю”, – впрочем, эта мысль тут же была отметена после осознания того, что вряд ли она этот самый рай заслуживает. Но чем она тогда заслужила его, Рафала?.. Нежные объятия, мягкие прикосновения холодных губ к горячему лбу, тихий успокаивающий голос? Софи не знала. Боялась искать ответ на этот вопрос. Когда ей стало чуть легче, реальность обрела смысл и краски. Когда Софи смогла испытывать что-то ещё, кроме боли и жара, она вдруг обнаружила, что ждёт директора каждое утро, ждёт, когда холодная рука аккуратно сожмёт её руку, невыносимо, до боли горячую. Ждёт, когда на неё посмотрят с тем самым выражением, которое она всегда так жадно выискивала в глазах Агаты – любви. Кажется, это была любовь. Любовь? Это была любовь?.. но для любви уже поздно, слишком поздно. Солнце тает, и они обречены. Времени уже не осталось. И всё-таки это была любовь. Ведь как иначе объяснить то, что Рафал всегда был с ней, всегда был рядом? И она позволяла ему это? Вытирать её пот влажным полотенцем, целовать сухую потрескавшуюся кожу ладони, слушать её хрипы и кашель… сначала она с каким-то голодным нетерпением вглядывалась в его лицо опухшими, покрасневшими глазами, ожидая увидеть там хотя бы искорку отвращения или брезгливости. Но их не было. Только то самое выражение – любви. Любви за… любви просто так. “Всё будет хорошо, дорогая. Ты поправишься, и всё будет хорошо. Я рядом”. Когда Софи впервые осознала это, она вдруг ощутила какую-то глупую слабость и стыд, и расплакалась, уткнувшись головой в подушку, чувствуя мягкие поглаживания по спине, от которых слёз становилось только больше. Никто никогда не любил её так. Никто никогда не любил её такой. Даже перед Агатой она всегда старалась выглядеть сногсшибательной и независимой. Сильной. С Рафалом она могла быть слабой и всё равно получать за это любовь. И вот тогда на смену принятию пришёл страх. Страх, что времени не хватит. — Останься подольше, — раз за разом просила Софи, всё равно чувствуя, как сжимается что-то в груди, всё равно отводя глаза, всё равно закусывая губу с нервным трепетом, боясь и ожидая, что вот сейчас, вот в этот раз – волшебство разрушится. И он уйдёт. Но он не уходил. Он улыбался ей, чуть снисходительно, но безгранично мягко, как будто всё понимал. Он оставался рядом, читая или говоря что-то своим успокаивающим шёпотом, сжимая её руку, сжимая её в объятиях. А Софи закрывала глаза и мечтала об одном: чтобы солнце умирало подольше. Чтобы у них было ещё немного времени. — Всё хорошо, всё хорошо, это просто сон… — её трясло, она вжималась в чужую грудь, и пальцы, которыми она хваталась за его рубашку, скручивало судорогами. — Софи, всё хорошо… — она дёрнулась, услышав своё имя, и на пару минут затихла, мелко дрожа. Обладатель мягкого мужского голоса, который звал её по имени, меньше всего напоминал холодного школьного директора, но прямо сейчас ей было всё равно. Он был рядом, и это самое главное. Он был рядом, и в его руках Софи чувствовала себя в безопасности. “Софи”, – и она чувствовала, как отступают кошмары и возвращается реальность. “Софи”, – и она поднимала голову, цепляясь ослабевшими руками за его плечи. — Не бросишь? — шептала она, вглядываясь в его светло-голубые глаза. — Никогда, — клялся директор, крепче сжимая её в своих руках. А счёт шёл на дни. Нет, на минуты. На секунды. И, – когда стало легче, – она стала позволять ему то, что, думала, никогда не позволит раньше. — Какие у тебя руки холодные… — она сидела у него на коленях, прислонясь к его груди, вжимаясь щекой в чужое плечо. А директор сжимал её тонкие подрагивающие пальцы в тёплых ладонях, и Софи даже не пыталась сопротивляться. Ощущая бережную хватку, лишь прижалась к нему сильнее, благодаря безмолвно, и вдруг почувствовала лёгкое прикосновение губ к макушке. Прикрыла глаза от того, как приятно ощущалась эта простая ласка. — тебе всё ещё холодно? Я могу принести… — Нет, — и она вцепилась в рукав его рубашки. Пожалуйста, пусть он не уходит. Пусть останется. Ещё ненадолго. — Нет, мне не холодно, — и под его недоверчивым взглядом добавила. — сейчас не холодно. С тобой не холодно. Но холодно было всё ещё, и сердце билось так быстро, будто она была в какой-то безумной гонке. “…Ты поправишься, и я покажу тебе новую школу, и твою будущую армию…” “…Ты поправишься, и мы с тобой, наконец, встанем рядом, как настоящие король с королевой...” “…Времени мало, и близится конец, конец сказки, и мы с тобой обязаны сделать его счастливым для нас…” И сердце будто пропускало удары – два или три удара, и Софи чувствовала, что задыхается. — Не надо, — шептала она, заставляя директора замолчать, склоняя с удивлением голову. А сама жмурилась, сквозь боль и отчаяние, считая секунды, считая, сколько их ещё осталось, до того, как ей придётся встать рядом с ним и навсегда перечеркнуть всё, что было в прошлом. И времени оставалось всё меньше и меньше. И каждая секунда была на счету. Время – самое дорогое, что у них было, и Софи начинала всё больше ценить его. И один раз она рискнула прямо спросить директора о том, что так сильно мучило её, заставляло сгорать заживо, и вовсе не от лихорадки. — А если я… не хочу войны, Рафал?.. — сиплым шёпотом спросила она, закутавшись в три пледа, сидя у горячего камина, смотря на пылающее дерево. Глаза директора, сидящего перед ней на полу, казались чёрными в темноте, да и сам он был одним тёмным силуэтом, крепко обнимая ледяной хваткой её колени. — У нас нет выбора, дорогая. — Выбор есть всегда, — с трудом прошептала Софи, испытывая восхитительное тепло от камина, которого она уже давно – казалось, месяцы и годы, – не испытывала от тающего солнца. — Хорошо, ты права, — с усмешкой согласился Рафал. — убить их, или позволить им убить меня. Что ты выберешь?.. И Софи закрыла глаза, чувствуя подступающие горькие слезы. Потому что не хотела, не могла выбирать. — Должен же быть какой-то ещё выход… — Его нет, — и голос директора стал жёстче. — убей – их или меня. И Софи распахнула глаза, тяжело вдыхая ставший вязким и густым воздух. — Я никогда бы не смогла убить тебя… И, может быть, ей показалось, но в глазах директора сверкнуло незаметной искоркой облегчение. — Значит, война. И Софи промолчала. Хотя это слово – “война”, – всё ещё было страшным и чужим. Не тем, чего она хотела. И сейчас, пока солнце ещё тает, у неё осталось немного, совсем немного времени, прежде чем начнётся война. Прежде чем ей придётся окончательно сделать выбор, выбор, которого на самом деле нет. Выбор, который обещает ей проигрыш с двух сторон. И до этого мгновения, кажется, осталась всего пара минут и пара крохотных жёлтых слезинок солнца.