Naked In Manhattan

      Это случилось на семинаре по истории современного кино.       Проекция на белую бетонную стену показывала картинку обнажённой девушки, брюнетки, лежавшей на кровати. Её густые волосы раскинулись по подушке, алые губы были приоткрыты в трепетном благоговении, а дальше — натянутые нити-сухожилия под загорелой медовой кожей тонкой шеи, острые ключицы и спрятанная за кадром открытая грудь. Она поднялась на одном локте, и вся пластика её мягкого тела вытянулась и, как упругая ветвь ивы, изгибающиеся под натиском стихии, сопровождалась шлейфом загадочной меланхолии. Её губы в лёгком прикосновении коснулись лба другой девушки, и в моменте воздух между ними, и так наэлектризованный гнетущей по атмосфере сценой, вспыхнул горячими искрами.       Они поцеловались. Их губы сминали друг друга, переходили на щёки, подбородок, шею — куда могут дотянуться. Руки брюнетки расстегнули пижаму второй девушки, скользнули по бледной груди, обвели вытянувшиеся от холода бурые соски.       Хонджун могла ощутить этот холод — он дрожью пробежал по её позвоночнику, когда она взглядом обвела аудиторию и преподавателя. Вспомнилось, как в детстве приходилось смущённо отводить взгляд в потолок, когда в фильме, который она смотрела с родителями, случалась постельная сцена. Будто бы снова, задержись её взгляд на экране хоть на мгновение дольше, они подумают, что ей это интересно.       Правда была в том, что ей было отвратительно интересно. И было страшно в этом признаваться.       Она не отводила глаза от невозмутимого лица преподавателя, выискивая в нём хоть каплю раскаяния, потому что от звуков, от которых она не могла отвернуться, ей было физически плохо. Воображение светилось люминесцентными картинками, вспыхивало всплесками краски на её лице. Шёпот девушек смешивался у неё в ушах, мелькающие образы чужих рук то тут, то там застилали действительность, и каждый новый вздох заставлял её краснеть ещё больше. Перед тем, как повернуться обратно на экран, она героически сжала бёдра и-       С разочарованием обнаружила, что всё закончилось.       Про что конкретно был “Малхолланд Драйв” она так и не запомнила. Справедливости ради и вспомнила о нём она только парой лет погодя, встретив свою Риту на съёмках в Манхэттене.       Они были знакомы давно, если размышлять логически, но Ён-а из старшей школы и Чон Уён в середине своих двадцатых имели некоторые отличия. Настолько ощутимые, что, фактически, Хонджун познакомилась с ней заново.       Чон Уён решила удариться в музыку, побросав свои актёрские начинания. Ещё в какую музыку — её пригласили на одно из их выступлений, и рычащий голос Чон Уён на фоне кричащих барабанов и визжащих гитарных бендов в какой-то момент выбил у неё почву из-под ног, оставив с подрагивающими ногами и пустой головой. А перед глазами — горящий профессионализмом взгляд с размазанным от пота смоки-айсом, напряжённая шея и взмокшие плечи с прилипшими к ним чёрными длинными волосами.       Хонджун не была уверена до конца, как она переживёт следующую неделю работы с её группой, но она жаждала получить уникальный для себя опыт съёмки концерта. И, может, потому что это, в конце концов, была Чон Уён.       — Ну как? — Уён заскочила в гримёрную, наверное, спустя минут пять после завершающей песни, и схватила первое попавшееся полотенце, чтобы обтереть шею.       Собеседник Хонджун, их менеджер и режиссёр будущего клипа, обернулся в сторону двери и устало вздохнул.       — Уён-а, сиськи подбери, — кинул Ёсан перед тем, как отвернуться обратно, — мы как раз обсуждаем с ней график.       Хонджун, то ли пользуясь привилегиями “мы всё равно обе девушки”, то ли просто заворожённая, вперилась взглядом в грудь Ён-ы. Казалось, она даже выросла со школьных времён и сейчас, перетянутая одним лишь чёрным топиком, рискнула вывалиться наружу в районе декольте.       — Пиздец, прикинь, тейпы от пота отклеились, — прежде чем Хонджун успела бы увидеть за кружевом топика темнеющий пигмент соска, Уён заправила грудь.       Против воли она испустила громкий вздох, чем привлекла, несомненно, к себе внимание.       Уён замерла прямо так, с заведёнными за спину руками, убирая волосы от, несомненно, обжигающе горячей сейчас шеи. Глаза, обрамлённые чёрными, плотными от туши ресницами, широко распахнуты, губы раскрыты на удивлённом выдохе.       — Хонджун? — её голос прогремел приговором на всю гримерную, но, даже к большему ужасу Джуны, в нём читались радостные нотки.       Ëн-а или была очень рада её видеть, или очень наигранно притворялась.       Она подскочила к Хонджун, положив руки, окольцованные серебряными украшениями, ей на плечи, и заулыбалась. На таком близком расстоянии было заметно, как её вишнёвая помада забилась в трещинки на растянутых губах, а у центра и вовсе смазалась собственным языком. Она и сейчас облизнула губы, прямо перед глазами Хонджун, прямо перед тем, как начать говорить.       — Джуна, — её хриплый голос заметно смягчился и потрескивал, как очень старая пластинка, навевая ностальгию о моментах, которые с ней не случались. — Ты всё-таки отучилась на оператора!       — Да, — выдохнула она, со страхом думая о свежести своего дыхания после крепкого кофе из автомата, — а ты… не актриса.       Уëн хихикнула, но неловко отстранилась, и плечи внезапно окатило неприятным холодом.       — Да, — она кивнула, — но ты всё равно снимешь со мной фильм. Как и договаривались.       — Точно…       Обещание, брошенное полушуткой во время совместно прогулянного последнего урока, вернулось к ней бумерангом спустя столько лет, и Хонджун не могла не усмехнуться. Она успела приучить себя не вспоминать минувшие дни и не искать чужой затылок в толпе при выходе из метро. Запах сигарет уже не срабатывал на ней, как на собаке Павлова, и черты чужого лица постепенно стирались из памяти. Она не слышала о Ён-е ничего за прошедшее время. Иногда её мучали мысли, что та начала актёрскую карьеру в Эл-Эй или, наконец, нашла себе обеспеченного европейца — планы у Уён всегда были наполеоновские. Джуна никогда не признается в том, что вбивала чужое имя в поиск бело-голубого сайта, вспомнив ещё одну бизнес-схему, о которой шутила Ён-а.       — Так что, ждать тебя к следующему концерту? — Уён хлопала ресницами с невысказанной надеждой, как показалось Хонджун, отчего ей стало неуютно.       Уён никогда не ждала её так, как ей хотелось бы. Её встречали как необходимую компанию, как серый шум телевизора и как лишнее дополнение. Иногда ей казалось, что Ён-а жалела о когда-то пригретом к боку изгое. Тема, так же давно забытая на сессиях ночной самотерапии, стыдная, как и всё, что происходило с Хонджун в старшей школе. Хотелось вместе с волосами выдрать воспоминания о своей былой глупости и неопытности, лишь бы не вспоминать более — с чем Джуна прекрасно справлялась до сегодняшнего дня.       — Нет, Хонджун будет писать два дня на Манхэттене, — ответил за неё Ёсан, пока она разглядывала изменения в Уён.       Она резанула свои длинные чёрные волосы до растрёпанного шэгги с выжженными рыжими концами, как остаток былого окрашивания. За время их расставания Уён не осталась стоять на месте и, наверное, пережила целую жизнь — от обесцвеченных волос до пьяных стрижек.       — Ты почти не изменилась, — совсем интимно, полушёпотом сказала она с улыбкой, вырывая Хонджун из размышлений в горячее смущение.       — Я подстриглась, — зачем-то ответила она, почесав затылок — будто проверяя, на месте ли её обкромсанный гарсон и не вернулась ли она назад.       — Да, но всё остальное целое, — Уён хихикнула, и на этом их диалог застрял в пучине неловкости.       — Вы давно знакомы? — Ёсан спросил на пробу, разделяя общее замешательство.       — Мы были одноклассницами.       — Мы дружили в старшей школе, — вместе с ней подала голос и Уён, и по древней привычке она уступила слово ей.       — Я была в театральном кружке, а Хонджун искала себе мальчишек-актёров для вступительного задания в кино-школу, и, в общем, — Уён всегда страдала привычкой вываливать на собеседника всю историю сразу без необходимости, и Джуна поймала себя на мысли, что, по обыкновению, зачарованно дослушивает её до конца, несмотря даже на то, что история ей известна даже лучше самой Ён-ы.       Уён таскалась за своим парнем, который играл одну из ролей в построенной Хонджун короткометражке — абсолютно глупой и бездарной, но в шестнадцать она ею даже гордилась. Тогда Ён-а произвела впечатление эгоцентричного ребёнка, желающего занять собой весь доступный эфир, за что Хонджун пыталась её ненавидеть многим позже, но сдавалась перед восхищением способностью Уён чувствовать себя комфортно и любимой в любой компании. В том числе в компании шестнадцатилетней Хонджун — абсолютно несговорчивой и замкнутой Хонджун, чьё лицо отрывалось от видоискателя камеры в редких-редких исключениях. Почему-то именно эта часть её повседневности так интриговала Уён. Та всё норовила подлезть ей под руку, щёлкнуть пару кнопочек или просто увидеть промежуточный результат, пока не нашла себе высшую цель — попасть в кадр руки Джуны.       Она почти добилась своей цели — Хонджун сохранила себе одно случайное фото, которое, к своему счастью, потеряла при переезде.       Свой рассказ Уён продолжила уже сидя с остальной группой в баре после первого концерта. Хонджун, запертая на углу стола со стеной с одной стороны и скачущей на месте Ён-ой — с другой, была занята перекидыванием файлов с карты памяти на ноутбук, лежащем на её коленях — стол был опасно заставлен градусными напитками и жирными закусками.       — Все думали, что мы встречались, — с упоением рассказывала Уён, задыхаясь от абсурдного смеха.       Ён-а зашла на тончайший лёд, осколки которого пробивали душу Хонджун обидой и негодованием. Хоть ей и не хотелось подавать вида, уши её покраснели, а ноздри раздулись в гневе. В самом деле хотелось вскочить, опрокинуть пару пивных банок по пути и пнуть мусорный бак на выходе, лишь бы не слушать о своём позоре, выдаваемом за давнюю шутку на двоих.       Это всегда было только про Хонджун — её влюблённые взгляды и неосторожные слова ставили их взаимоотношения под большой знак вопроса в глазах окружающих. Это было терпимо до тех пор, пока Ён-а не рассталась с парнем, всполошив водоём со змеями с шипящими от сплетен языками. Тогда пошли слухи. Обвинения. Осуждение. Уён не подавала виду — будто отрицала вовсе сучью натуру её друзей. Но Джуну вид беспокойной чернющей воды, за толщей которой не было видна дна, приводил в беспокойный ужас.       — Вы не встречались? — переспросил Ёсан с некоторой долей искреннего интереса в его голосе.       Джуна по привычке закатила глаза, пока здравая мысль не выскочила в её голове большим тревожным знаком — Ёсан не был знаком с ними в то время.       Уён так же застыла в немом недоумении, цветастая трубочка на полпути ко рту, и Ёсан постарался объяснить в манере, присущей их компании — прямолинейно и резко.       — Вам очень некомфортно друг с другом, вот и подумал, что вы злобные бывшие — сказал он, невинно пожимая плечами.       — Не понимаю, о чём ты, — встревает       Хонджун, потому что в мгновение ока Ён-а становится похожей на побитого щенка с пустым выражением лица.       — И это было первое, что она сказала в присутствии Ён-ы, вздрогнем! — расхохоталась гитаристка из бэнда Уён, чьё имя Джуна не успела запомнить.       Хонджун вновь облажалась. Давняя тактика дала сбой, и её игнорирование проблемы привело к её обострению — весь бэнд и менеджер вдогонку считают её злобной бывшей Уён, которая, судя по внезапному молчанию, была абсолютно не в восторге. У Джуны сжалось сердце при мысли о том, что та, наверное, сейчас переживает дежа вю со своей школьной группки друзей.       — Куда ты? — прежде чем Хонджун успела бы что-то сказать, тема в неугомонной компании уже сменилась вместе с тем, как одна из музыканток поднялась из-за стола.       — Курить.       — Я с тобой, — оживилась гитаристка, перелезая на выход через колени Ёсана.       — Угостите? — включился он, многозначительно косясь на противоположную сторону стола, в сторону Хонджун и Уён.       — Ты чё свои не таскаешь, я на тебя уже треть пачки извела! — Хонджун поморщилась от голоса визгливо-шуточной перепалки. Большие компании ей никогда не нравились.       — Сан запрещает курить, — пробурчал он и подтолкнул компанию к выходу.       Они остались одни.       Хонджун попыталась уткнуться обратно в ноутбук, но она не могла не кидать беспокойные взгляды в сторону Уён, сейчас зажевавшую трубочку своего алкогольного коктейля.       — Ты не идёшь? — спросила она неуверенно.       — Не, я бросила, — Уён вздохнула и отставила бокал на столик.       — С каких это пор?       — Тебе запах не нравился, вот и бросила.       Внезапно Хонджун ощутила тоску по щекотному запаху крепкого дешёвого табака.       — Тебе правда некомфортно со мной? — спустя некоторое молчание озвучила Уён, собравшись с алкогольной смелостью.       По тону Уён можно было понять, что пустым “что за глупости” Хонджун не отмажется. Она имела в виду именно то, что сейчас крутилось в их голове неприятным воспоминанием.       — Нет, — вздох дался ей с трудом, когда Хонджун осознала, что уже долгое время она смотрит только на Уён, не заглядывая в экран, — это было давно.       — Да, — Ён-а застыла с меланхоличной улыбкой, начав ковырять краешек стола длинным ногтем.       — Прости, твои друзья снова думают, что ты…       — Не переживай насчёт этого, — наконец, она улыбается искренне, — за этим столом парни нравятся только Ёсану.       Прежде чем Хонджун успело бы озарить осознанием сказанного Уён, за стол уже ввалилась только разогревшаяся на разговорах компания, принёсшая с собой холод улицы и поднос с новыми стопками. Их количество уменьшалось с немыслимой скоростью, возможно, даже быстрее, чем крутились мысли в заторможенном от сонливости сознании Хонджун. В тот вечер она уже не смогла вернуться к работе — так и сидела в своём углу белым призраком, неотрывно приковав взгляд к смеющемуся лицу Уён. Та, расхмелённая, кажется, не придавала более вниманию былой конфликт, и явно не мучила себя теми же вопросами, от которых Хонджун в своё время успела устать, но сейчас задаёт их себе с упоением, будто дорвавшись до старой зависимости. Что Уён имела в виду, и может ли Хонджун иметь право изводить себя надеждой, как в старые добрые?       Когда они вывались на улицу, Хонджун пыталась понять по какой причине она всё ещё не ушла домой. Она тащилась позади всех, как проклятая, ступая по следам Ён-ы, оставленным на мокром после дождя асфальте. Она не была пьяна, но не смела сменить свою траекторию — её тянуло к ней магнитом, и, когда она смела остановиться, отвлекшись на горящий в небе перевёрнутый ковш, она заметила, что Уён остановилась тоже, будто тоже не в состоянии разделить их насовсем.       Прошуршав шинами, перед ними остановилась машина, марку которой Джуна не знала, но была уверена в её приличной цене.       — Сан-ни, — завизжала Уён совсем по-пьяному и повисла на вышедшем водителе.       А Хонджун пробрало до мурашек — Сан тоже выглядел удивлённым, но довольно быстро отвлекся на то, чтобы за талию приобнять подошедшего к ним Ёсана, сонно уткнувшегося ему в плечо.       — Привет, Ён-а, — Сан не сводил с неё взгляда, даже обращаясь к Уён, и Хонджун пришлось неловко помахать ему в ответ, — привет, Хонджун.       — Сан-ни, прикинь, белочка меня снимает, — Уён, не размыкая своих рук, покачивала его из стороны в сторону, на что спящий на его плече Ёсан недовольно мычал, — прям по-серьёзному.       Хонджун слышала, как громко её сердце пропустило удар — она уже слышала вскользь, какую глупую кличку дала ей Уён между своими друзьями, но видеть, что эта шутка ещё жива, было крайне смущающе.       — Ён-а, ты сейчас реальную белочку ловишь, похоже, — беззлобно отшутился Сан, и Уён, наконец, его отпустила.       — Я не пьяная.       — Абсолютно, — голос Сана затих на некоторое время из-за того, что он усаживал Ёсана на пассажирское.       — Сколько вы уже вместе? — наконец, Хонджун смогла подобрать более обтекаемую форму вопроса, который громкими колоколами тревоги бился в её голове.       — Года два? — протянул Сан, не отвлекаясь от застёгивания чужого ремня безопасности.       Хонджун замерла в испуге, пока логическая лампочка не вспыхнула у неё в голове. Школу они закончили лет шесть назад.       — Почти три, — хмыкнула Уён, — Ёсан уже отпуск себе на неделю взял.       Сан обернулся на неё с комически круглыми глазами.       — Не ссы, он ещё ничего не распланировал, наш план в силе, — её хихикающий смех раскатился свежей трелью по пустой улице, и у Хонджун потеплело на сердце.       Хоть тревога всё ещё не отпускала её — она понятия не имела, что происходит, ей было приятно очутится в кругу старых знакомых, навевающем приятную ностальгию о временах, когда, казалось, в жизни всё было намного понятнее — без чётких планов на будущее, но с полной надеждой в настоящем.       — Спасибо, Уён, — Сан вздохнул с ощутимым облегчением и обошёл машину к водительской двери, — ты едешь?       — Джуна, а ты едешь? — Уён неожиданно повернулась к ней, и Хонджун почувствовала себя пойманном с поличным за наблюдением чужой бытовой сцены, будто бы до этого она, вроде как, не была её непосредственным участником.       — Я пешком…       — Я с тобой, — вскрикнула Уён в тот же миг и, оторвавшись от машины, двинулась вперёд, хватая Хонджун за руку.       Тёплая рука в её руке, разрезая холодный, колючий ночной воздух, согревала безопасным прикосновением, и Хонджун позволила себе забыться на какое-то время, вспоминая, каково это — бездумно следовать за Уён. Улица вокруг расплывалась фонарными бликами на мокром асфальте, и окружающее перестало быть по-настоящему осязаемым — единственное, что существовало в действительности — это присутствие Уён, её вздымающаяся от бега грудь и горячая ладонь. Весь мир Хонджун уже по-забытому, но так привычно схлопнулся до одной существенной точки, где пересекалась действительность и чувственность, затопившая её постыдным страхом.       Только сейчас, пока Уён ещё шла впереди, не оборачиваясь, пока они ещё не пересеклись взглядами, чтобы её поймали на лживости безразличия, Хонджун позволяет себе наглость сжать её руку в ответ, схватить крепче, будто бы имеет права, чтобы никто другой не посмел забрать себе, чтобы из-за следующего переулка не смела выехать дорогая машина, чьей марки она не разберёт, и Ён-у не похитили. Хонджун в тот момент не была готова отдавать Уён снова на волю судьбы, возможно, цепляясь за простой дружеский жест слишком крепко, не страшась последствий за свою неосмотрительность.       — А куда мы, собственно, катимся? — Уён замерла посреди пустой улицы после того, как пьяно споткнулась о чей-то стаканчик из-под кофе на тротуаре.       Хонджун бы хотела надеяться, что знает ответ на этот вопрос. Ответ, который привёл бы Ён-у к ней, а её — к Уён.       — У меня поезд через сорок минут, — сказала Хонджун наперекор себе.       — А у меня квартира… тут, — Уён обвела рукой воздух, и невысказанное “Манхэттен” повисло в воздухе.       — Я тебя провожу.       И Уён радостно схватила её под руку, таща в неизвестном направлении — втайне Хонджун надеялась, что алкоголь достаточно поигрался с её сознанием, чтобы она забыла дорогу домой, блуждая рука об руку по лабиринту кварталов бесконечно. Ещё больше она надеялась, что Уён потеряется вместе с ней сознательно.       — Прости за вопрос, — с пересохшим от волнения горлом прокряхтела Хонджун, — но у вас же нет отношений на троих… или… типа того?       — Пфф, что? Нет, — Уён непонимающе профырчала, взмахнув рукой, а после её озарило, — о Господи. Ты ведь не имеешь в виду ту голубятню?       Она рассмеялась с собственной шутки, и ей потребовалась целая минута, чтобы прийти в себя.       — Нет, Сан каминг-аутнулся ещё во время наших-недоотношений, я свела их, как самый хороший друг, когда мы с Ёсаном начали работать вместе. Они хорошо смотрятся вместе, скажи же?       — Я думала, вы расстались из-за слухов, — Хонджун смутилась от собственного утверждения: всё это время она винила себя в том, что стала причиной разрыва короля и королевы выпускного бала.       — Да мы и не встречались, просто все вокруг так думали, — Уён с бухтением начала растирать лоб, прогоняя то ли мигрень, то ли красные пятна смущения, — я в том числе, но всё решилось простым разговором. Мы же и дружить продолжили только потому, что попали в анекдот: я бегала за тобой, а он — за твоим братом.       — Что? — она поперхнулась, от недоумения споткнувшись на месте.       — Не делай вид, будто не заметила, — Уён фыркнула, отводя взгляд в сторону.       — За Бомджуном? — издала она вздох смешанного шока и отвращения.       Уён перестала дышать на долгую секунду, но, прежде чем Джуна успела бы придать этому значения, поспешила оправдать друга:       — Ну, он был нашим старшим в драмкружке…       — Фу, — только и смогла заключить Хонджун.       Она не недолюбливала своего брата — даже любила, в некотором отношении, но Сан был слишком хорошим, чтобы страдать от их наследственных черт характера. И мама, наверное, не пережила бы отсутствие внуков от обоих отпрысков.       Вместе с тем вторая часть фразы, наконец, возымела смысл в её голове, и Хонджун ощутила, как сердце бросилось ей в пятки.       — Ты бегала за мной? — она не слышала собственного голоса, лишь шум волнения в ушах.       — Я знаю, тебя это раздражало, — промяучила Уён, так и не посмотрев в её сторону, и, прежде чем Джуна успела бы ответить, что это неправда, что одно только присутствие Ён-ы рядом освещало её день радостью, та продолжила тараторить, — но вся моя жизнь перевернулась с ног на голову, когда в ней появилась ты, и я будто бы наконец-то что-то поняла о себе? Почувствовала себя настоящей. Будто бы в твоём присутствии всё вокруг ощущалось более искренним.       Точка впервые расширила свои границы, и Хонджун ощутила, как теперь в её мире существовала не только Уён, но и она сама. Будто мир полноправно принадлежал им двоим.       — Мне было так сложно, когда я не смогла поступить за тобой в Чикаго.       — Я не знала, что ты пыталась.       — Я боялась, что тогда ты бы передумала, — она грустно усмехнулась, — ты всегда говорила, что хочешь уехать подальше и в город побольше, лишь бы ни с кем из прошлого не пересекаться.       Хонджун затаила дыхание перед тем, как осмелиться вскрыть свою грудь и вывернуть сердце наизнанку, признаться в собственной беспомощности и глупости.       Но ей было слишком страшно.       Прошло уже несколько лет, их пути разделились слишком давно и бесповоротно, чтобы сейчас признаваться в допущенных ошибках — а в чём был бы смысл? Глупый траур на двоих об упущенном времени.       — Ты не представляешь, как эгоистично я рада тому, что мы снова вместе. Хотя бы на два дня, — смахнув грусть, как ни в чём ни бывало продолжила Уён, и Хонджун впервые осознала, что перестала понимать её.       С годами она стала более сдержанной в своих эмоциях, продуманно скрывая целую вереницу мыслей за осторожным молчанием. Если было что скрывать — Хонджун начинало казаться, что она одна сейчас проживала воспоминания прошедших дней, теряясь в догадках и невысказанных чувствах, что для Уён это никогда не было историей большей, чем школьный краш.       — Мы бы могли продолжить, — Хонджун намеренно не осмелилась озвучивать, что, — я живу в Ньюарке, расстояние теперь совсем не проблема.       Она делала себе больно, признаваясь в нежелании отпускать такой клубок загадок, как Уён. Она жаждала распутывать его дальше, пока не докопается до сути, пока не доведёт себя правдой до отчаяния.       — С нами хочет заключить контракт лейбл из Эл-Эй, мы вылетаем сразу после закрывающего концерта.       Хонджун хотелось засмеяться в голос — кажется, бесполезно надеяться на что-либо, когда дело касается Уён. Мир просто не работает так, чтобы вместить их двоих.       — Это хорошо. Круто, что вы растёте, — она говорила с искренней улыбкой, но улыбка эта была вызвана только внутренним истеричным смехом над собой.       — Только не осуждай, что мы больше не альтернатива.       — Что за глупости, мы же говорим про жанр, а не про лейблы.       — Да, но тебе нравились именно альтернатива-альтернатива, — Ён-а зажевала губу, и Хонджун не могла не улыбнуться.       — Это был подростковый максимализм, Ён-а, я только надеюсь, что лейбл не будет цензурировать ваши песни под общественный вкус.       — Ты слушала наши песни?       — Ёсан кинул ссылку на ваш спотифай, да. Только я не узнала твой голос, поэтому была… удивлена.       — Моя манера сильно изменилась, правда? Все эти годы, как я занималась своей музыкальной карьерой, я много училась тому, чтобы отвыкнуть от академического пения, и то ещё лажаю.       — Напротив, из-за твоей предыстории твой голос уникален.       Уён глупо улыбалась, смотря куда-то себе под ноги, а Хонджун не могла отвести взгляд. Хотелось продолжать говорить ещё. Признаться, что пыталась найти их несуществующие клипы, что почти влюбилась в невидимую солистку, может, даже приврать о рекомендации их всем своим друзьям, лишь бы Уён продолжала радоваться такой нелепой похвале.       Они остановились у подъезда — и Хонджун перестало волновать, являлись ли они до сих пор друзьями, и имела ли Уён под своими словами в виду что-то большее, чем детское восхищение, в ней сыграла её зависимость, её необходимость просто слышать Ён-у, наблюдать за ней и чувствовать рядом тепло её присутствия. Дорвавшись спустя года до позабытого чувства спокойствия и правильности от простого разговора с Уён, ей было тяжко расставаться с ним, даже прекрасно осознавая, что они увидятся уже завтра, что её счастье в любом случае имеет срок в оставшиеся им сутки.       Она надеялась, что Уён позволит ей такой эгоизм — вдыхать её тепло ещё пару мгновений, но скоро она отпустила её руку:       — Тебе нужно пройти несколько кварталов вниз, чтобы дойти до ВТЦ.       Хонджун кивнула, но не смогла заставить себя сдвинуться с места до тех пор, пока Уён, неловко помахав ладошкой, не скрылась за дверью, оставив её на холоде ночного Манхэттена в полном одиночестве и непонимании, как ей пережить эту ночь.

***

      Она изводит себя мыслями об Уён весь следующий день до вечера.       Оказалось, она никогда и не выходила у неё из головы — воспоминания вечера удобно пристроились рядом с другими, более древними, казалось забытыми, будто и не было вовсе ни расстояния, ни времени. Будто всё, чем жила Хонджун последние пять лет, было до того пустым, что без присутствия Уён в её сознании ничего не имело смысла к существованию.       Может, за то были ответственны звёзды, зодиакальные прогнозы или вовсе нумерология — на каком-то из писем о тайном устройстве Вселенной их имена оказались рядом. Или с двух сторон пергамента — полярно далеки друг от друга, но вдавленные в бумагу, переписанные друг на друге и навеки сплетённые.       Что-то в Уён говорило о том, что Хонджун была обязана принадлежать ей.       Отдать ей свою душу, извести себя без остатка, лишь бы Уён была счастлива. С учётом сложившихся обстоятельств, Хонджун думает, что будет рада тоже — если в своём стремлении отдать себя она просто исчезнет.       Иногда она смеет надеяться, что Уён любит её тоже.       Видоискатель камеры искажает её взгляд, затупляет из-под фокусирующих линз, поэтому, когда Хонджун отрывается от работы и поднимает глаза на сцену, её прошибает насквозь. Потому что Уён заглядывала в душу, сжимала сердце в тиски и перебирала нервы, как созвучие аккордов на своей гитаре.       “Если ты потеряешься в море, я прикажу твоей лодке вернуться ко мне”.       Её плачущая манера пения растеклась по тёмному клубу. Аудитория, разогретая активными песнями, сейчас покачивалась чёрными морскими волнами, и только пара девушек надрывно подпевала знакомому каверу.       “Не заглядывай слишком далеко, ты как раз там, где я”.       Уён смотрела только на неё, классическая гитара в руках, взмокшая чёлка прилипла ко лбу. Она играла ту же песню, что и вчера, но что-то изменилось. Ён-а пела не на камеру, она пела для неё.       “Я твой единственный”.       Ён-а не существовала для камеры, она существовала только для неё.       И Хонджун хотела существовать только для неё в ответ. В качестве друзей, любовников, семьи — вместе с тем, сколько осталось им времени, не то чтобы у них было право выбирать.       Невидимый магнит притянул их ещё ближе, и сразу после завершающей песни они рванули за сцену, чтобы, наконец, соединиться.       Уён влетела в неё где-то в одном из чёрных коридоров между гримерками, намертво обвивая её руками. Её тело было обжигающе горячее и мокрое после выступления, но Хонджун не жаловалась. Не отказывая себе в удовольствии прижаться ещё ближе, она положила голову ей на плечо, чувствуя, как под щекой вздымается чужая грудь от сбившегося дыхания.       Момент их единения ощущался другим. Это не было простым объятием — это было признание собственного поражения. Того, что Хонджун, как бы ни старалась, не способна удержать себя от того, чтобы желать её.       — Ён-а, собирай монатки, нам пора уходить, — Ёсан застал их, и внезапно магия таинства разрушилась.       Они неловко отстранились друг от друга, когда в воздухе повис вопрос того, что между ними происходит.       Хонджун ждала её уже на улице, попрощавшись со всей остальной командой. По какой-то причине она была уверена, что Уён всё так же попрощается с остальными, откажется от заднего сидения в машине Сана и выйдет к ней. Пророчество раскрыло перед ней свои карты в ту ночь — у неё больше не осталось сомнений в предрешении их судеб, как и не осталось тревог о неправильности своих надежд.       Пусть надежда сожрёт её заживо стыдом перед собственной наивностью, она не простит себе, если не попытается.       — Это в самом деле безумие, — она усмехнулась, когда Уён вышла из-за угла на каблуках, но с сумкой наперевес.       Она обвела окольцованной ладонью свой вид, как бы усмехаясь собственной несуразности, но мир в очередной раз дал сбой, когда совершенно непредсказуемо Ён-а произнесла:       — Я знала, что ты будешь здесь.       В ответ — пожимание плечами, и всё такое же несуразное, но будто предрешённое:       — Я не могла не.       Хонджун могла только улыбнуться в ответ, и затем они, блуждая в лабиринтах грязных кварталов, стали пробираться к квартире Уён.       — Я думала, ты будешь рада избегать меня дальше, — будто невзначай обронила Ён-а, не зная, как ещё заполнить тишину между ними.       — Я никогда не избегала тебя? — переспросила Джуна, пока не смутилась. — Извини за этот раз, я думала, ты забыла меня.       — Нет, я привыкла, — Уён тепло улыбнулась, но в её взгляде промелькнула меланхолия, — в школе ты была абсолютно такой же. Правда, как белка — подкрадёшься, возьмёшь орешек и пустишься в отступление. Стыд окатил её, когда она осознала отсутствие запасных аргументов. Она искренне верила, что её избегание было достаточно выдержанным для безопасной дистанции.       Конечно, правда была на стороне Уён — Хонджун то и дело отталкивала её, лишь бы не подпустить слишком близко, лишь бы не пересечь ту невидимую черту, когда желание оказалось бы невыносимым. Истина заключалась в том, что никакой черты и не существовало — особенно глупым это кажется сейчас, когда Хонджун достаточно осмелела, чтобы признать.       Что ей было отвратительно интересно.       — Я не хотела избегать тебя, на самом деле, — капкан заряжен, и в качестве приманки — её истекающее сердце.       — Я знаю, — Уён почему-то ухмыльнулась, будто понимает, о чем говорит взаправду.       Хонджун подавилась воздухом, когда поняла, что угодила в собственную ловушку сама, а приманка была давным-давно растащена дикими лисами.       — Вопрос в том, не хочешь ли сейчас?       Фигура Уён прислонилась к подъездной двери, вытянула ногу, обтянутую сеткой чёрных колготок, и Хонджун не могла не проследить взглядом за вытянувшейся мышцей со внутренней стороны мягкого бедра. Уён не прикладывала усилий к тому, чтобы быть привлекательной — её голос не звучал зазывающе, а отставленная нога не выглядела откровенной. Дело было только в Джуне и её воспалённом сознании, болеющим образом Уён.       — Не хочу, — Джуна не может отвести взгляда от складки на кожаной юбке, — пожалуйста.       — У меня нет чая дома. И мне лучше не пить перед самолётом, — по её голосу невозможно было понять, она сейчас издевалась или искренне беспокоилась о своём гостеприимстве, но Хонджун решила не вдумываться, — всё равно зайдёшь?       Она перевела взгляд на дверь за спиной Уён, как на собственного врага. Мысль о том, чтобы пересечь её порог, вводила Хонджун в состояние трепетного ожидания и гнетущего чувства о том, что там, за пересечением этой двери, не будет выхода обратно. Что Хонджун просто застрянет, если угодит своей опасной зависимости, если даст себе вдохнуть Уён ещё хотя бы раз.       Несомненно, в конечном итоге она оказалась за барной стойкой на кухне Уён, которая сейчас хозяйничала по полкам, собирая последние остатки продуктов перед отъездом.       — Сколько нам осталось?       Глаза Уён обернулись на неё трогательной обидой — они почти блестели в свете кухонных ламп, но не могли пролить слёз — сожалеть над правдой казалось сейчас пустой тратой времени.       — Мне нужно выезжать в аэропорт через часиков шесть, — она противоестественно улыбнулась.       Хонджун кивнула, молча перебарывая собственную обиду.       Её интересовал вопрос — увидятся ли они ещё когда-нибудь, захочет ли Уён связываться с ней на расстоянии или ей кажется, что испытанием времени им было уже достаточно, чтобы понять их судьбу бы разлучёнными.       Но вопрос уже расстраивал Хонджун — вряд ли она пережила бы ответ на него.       Грустить об опущенном и вечно оглядываться на допущенные глупости не было смысла. Возможно, в том и было предназначение Уён — появиться в её жизни, свести с ума своим появлением и вместе с тем привнести смысла её существованию. Может, Хонджун было суждено быть пленённой ею, ловить каждый ей вздох, потому что, в конце концов, в том был смысл жизнь самой Уён — быть обожаемой ею.       — Есть что-то, о чём ты хотела бы спросить, пока можешь? — Уён щурилась, почти смущённо, прекрасно сознавая болезненность своих слов.       — Мы серьёзно будем играть в двадцать вопросов?       — Почему ты постоянно язвишь? — напротив, она не обижалась, в голосе её сквозил смех.       — Потому что смущена, — без притворства ответила Хонджун, и, не давая Уён опомнится, продолжила, — почему ты так хотела, чтобы я тебя засняла?       Вместо ответа Уён налила себе стакан воды, и, зажмурившись будто в ожидании алкоголя, опрокинула в себя большими глотками.       — Почему ты не пошла на выпускной?       — Ты не ответила.       — Я выпила, — со смешком она качнула полупустым стаканом.       — Когда это превратилось в “правду или выпивку”?       — Отвечай на вопрос, — её только веселило возмущение Джуны, но она непритворно ахнула, когда Хонджун выхватила стакан у неё из рук и отпила следом.       Не то чтобы она не хотела отвечать на вопрос — ей просто казалось необходимым свести их счёты.       — Как ты пришла к музыкальной карьере?       — Мхм, — задумчиво промычали в ответ, — вообще-то, я закончила Карнеги-Меллона, но меня перехватила одна группа на кампусе, когда им кровь из носа понадобился бэк-вокал. А потом первая написанная песня и понеслось.       — Ты пишешь песни? — Хонджун правда удивлена, раньше Уён не удавалось зарифмовать даже розы красные — фиалки голубые.       — Почти все из нашей дискографии, — Уён смущённо улыбнулась, — ты задала два вопроса подряд.       — Это считалось?       — Три вопроса.       — Боже, ладно, можешь тоже задать два подряд.       Уён смотрела хитро — и Хонджун было подумала, что та задумала что-то неладное, чтобы потом рассмеяться ей в лицо, довольная своей безобидной выходкой. Но её взгляд посуровел в тот же миг, как первый звуки начали складываться в слова:       — Ты не пришла на выпускной из-за того, что было на ночёвке?       В груди похолодело — Хонджун потянулась за стаканом, но тот был вовремя перехвачен Уён.       Они ведь даже не поцеловались тогда — Уён просто предложила, по-дружески, только это “дружеское” сбивало Хонджун с толку до сих пор, порывая спрятаться в собственной раковине, чтобы не расстраивать себя ещё больше мыслями о том, что Ён-е она не нужна взаправду.       — Прости, это было глупо с моей стороны. Врать, что мне просто интересно, каково это, но — Уён закусила губу, — ты тогда поняла, что я в тебя просто влюбилась, да?       — Что? — Джуна слышала собственный голос издалека, оглушаемая роем собственных мыслей. Её окружило жужжание тревоги, которое, впрочем, не останавливало её сердце от радостного перебоя. Щёки заалели, руки затряслись, и в какой-то момент ей почудилось, будто она задыхается — не зная, где искать спасения в этот самый момент.       — Я думала, ты не пришла, потому что тебе было стыдно давать мне надежду, — голос Уён дрожал, как от холода.       — Мне было стыдно давать надежду себе.       Гильотина сорвалась вниз, перекрывая кислород, и Хонджун тотчас ощутила, как груз вины исчезает с её плеч — приговор был исполнен, потому что жить в мире, где Уён любила бы её в ответ, казалось невозможным.       — Ты меня любила? — Уён, кажется, подвисла, уставившись на Джуну, как на незнакомку.       — Всегда.       Кухонный светильник пару раз моргнул — перебои электричества, кажется, были не редкостью, потому что Уён не шелохнулась. Во вспышках света блеснули её чёрные глаза.       — Но почему ты ничего не сказала?       По правде, у Хонджун не было ответа на этот вопрос. Уён встречалась с парнем в то время, так что Джуна просто привыкла представлять, как когда-то в будущем та выйдет замуж и предстанет идеальной хранительницей очага, как в американской мечте, даже не подозревая о всех тех возможностях, которые могла обещать ей Хонджун. Джуна бы разрушила её, чтобы с радостью быть разрушенной ею — она любила её огромным небом, и любовь её была сильна, как смерть, и вечная до смерти самого мироздания. Джуна привыкла представлять себя у алтаря, подле Ён-ы, прекрасно зная, что любой, кому выпадет высшее счастье возобладать ей, не сможет вознести ей те же почести. Никакой мужчина не смог бы возлюбить ей столь же яростно и отчаянно, что и она — и Хонджун почти готова была признаться в собственном проигрыше, потому что отдавать своё сердце той, кто никогда не полюбит в ответ, было и вправду жалко.       — Почему ты не сказала? — Хонджун обронила ответный вопрос, даже не интересуясь ответом на него — искать причины сейчас казалось пустой тратой времени.       — Мне казалось я была достаточно очевидна для того, чтобы ты отталкивала меня множество раз.       — Теперь мне кажется, что я абсолютная идиотка, — Хонджун слышала, как разбито звучал ей голос, но не могла ничего сделать.       Огородив себя безопасными стенами, она и не заметила, как бойня за их пределами окончилась. Но даже после признания собственной ошибки она не стремилась сносить те самые стены, чтобы, наконец, увидеть то, что было скрыто у неё под носом.       — Может, в следующей жизни нам повезёт, — она прошептала, мысленно провожая Уён в другую, счастливую жизнь без неё.       — Я не хочу в следующей жизни.       Хонджун подняла на неё взгляд, жалобно подумав о том, что Уён имела в виду не иметь с ней больше ничего общего, чтобы не обременять себя тем же ужасом.       — Я хочу в этой, — она, казалось, была готова кричать, лишь бы Хонджун, наконец, услышала.       И Джуна сдаёт собственные позиции — против её воли барьеры рушатся, и всё меньше она ощущает желания противостоять абсолютно нелогичному порыву. Дай себе волю — любить Уён, наконец, подобающе, любить её руками и во все глаза, и Хонджун уже никогда не сможет спрятаться от собственных чувств.       Уён склонилась к ней через барную стойку, её дрожащий взгляд метался от её глаз до губ, и после тихого “Можно?” она опустилась ещё ниже.       До прикосновения оставались считанные миллиметры, Хонджун уже ощущала жар на своих губах, дышала чужим воздухом, и продолжала думать лишь об одном — каково это? Целовать Уён, чувствовать её податливую мягкость и, наконец, вкусить персиковую влажность, пахнущую дурманящим блеском для губ. Каково будет больше не иметь возможности повернуть назад, отшутиться, лишь бы отпрянуть от такого пугающе, но соблазнительного желания обладать?       Считанные миллиметры удерживали их от того, чтобы стать больше, чем просто друзья.       Хонджун приводили в ужас эти миллиметры, но больше всего на свете ей хотелось, наконец, сократить их. Перестать ходить вокруг да около, ощутить Уён на, в, вокруг себя и любом другом пространственном измерении, лишь бы как можно ближе. Уён облизнулась, и в тот самый момент, когда её язык неаккуратно задел её губы, Джуна, слава всему, перестала думать вовсе.       Она сама сократила расстояние, наконец, втягивая чужую мягкость, нетерпеливо посасывая и царапая верхней кромкой зубов. Она подступает вновь — более смело, не боясь более быть отвергнутой, когда Ён-а отвечает на поцелуй отчаянным порывом, оттягивая волосы на её затылке и вжимая ещё ближе в себя.       Невысокий рост сыграл с ней злую шутку, когда она ощутила дрожь в напряжённых ногах — колени подкашивались от возбуждения, а ей ещё приходилось вытягиваться выше, чтобы перекинуться через стойку. Ей пришлось резко оторваться от поцелуя, на что Уён только рассмеялась, видимо, осознав её мученическое положение.       Тёплая рука в руке, и вновь Хонджун бездумно следовала за Уён вглубь квартиры, пока она не усадила её на диван, в то же мгновение нависая сверху, подхватив подбородок и прошептав в самые губы:       — Как далеко ты хочешь зайти? — это могло бы звучать соблазнительно, если бы не дрожащее волнение в голосе.       Хонджун, попутно замечая, как её рука естественно примостилась у Уён на талии, ответила вполне честно:       — Я не знаю, где это “далеко” в нашем случае.       Это было даже смешно — как они нарушали все знакомые нормы. Сначала связали души — и уже после сердца. Хонджун не забывает и о том, что, в действительности, расстались они тоже уже заведомо.       Уён тоже усмехнулась — совсем тихо, так, что её смешок быстро затерялся за чередой влажных звуков поцелуев, переходящих на подбородок, щёки — куда только могли дотянуться.       Ён-а чмокнула её в нос — Хонджун поморщилась почти наигранно, но за этим следовал до того искренний и чистый смех, что Джуне показалось, будто её благословили в тот самый миг. Она могла ощутить любовь почти физически — казалось, подними руку и под подушечками пальцев материализуется она, тёплая и согревающая всеобъемлющим чувством вселенского обожания. И совершенно магическим казалось то, что в то мгновение подушечками пальцем она ощущала разгорячённую кожу Уён.       Раздразнëнная, она не могла сдерживать себя более от уже привычного желания обладать. Хотелось довести Уён своими прикосновениями, свести с ума, лишь бы доказать — она самое лучшее, что случалось с ней. И двоякость фразы лишь играла ей на руку.       Её прикосновения сместились с талии ниже, подлезли под юбку, обвели тонкий переплëт сетчатых колготок, пока не уткнулись в теплый хлопок нижнего белья. Пальцами она огладила бугорок вульвы, обвела контур выступающих губ и несмело надавила подушечками пальцев на место преддверия влагалища. Под тканью она чувствовала, как мягкие ткани расступаются под её прикосновением, обступают тёплым лоном, приглашая надавить больше, волнообразно изогнуть пальцы так, чтобы вбиваться в тупой конец плавным движением, набирая скорость и усиливая напор вместе с тем, как хлопковая ткань пропитывалась естественной влагой.       Дыхание Уён сорвалось на негромкий вздох, когда она уткнулась холодным носом в изгиб шеи Джуны, приподнимаясь с её коленей и вытягивая спину, раскрываясь под чужими пальцами ещё больше.       Хонджун смогла дотянуться губами до её скулы — прижалась мокрым прикосновением, прежде чем большим пальцем надавить в сторону клитора. В ответ на это изгиб чужой спины выгнулся обратно, вместе с тем выдвигая бёдра так, чтобы направить её прикосновение в ту самую трепетную точку. Вздох Уён сорвался на острый стон, и этот звук прошёлся дрожью по позвоночнику Джуны, порывая усилить движение своей руки.       — Подожди, — Уён облизнула губы, и Хонджун в тот же миг испуганно замерла, — возьми камеру.       — Что?       — Я просто подумала, что, — её язык вновь смочил персиковые губы, и их влажная пухлость гипнотизирующе блестела в глазах Хонджун, — боюсь пропасть из твоих воспоминаний.       — Никогда, — только и удалось прошептать ей, прежде чем рьяно прильнуть к чужим губам вновь.       Уён извернулась из её хватки, с прикрытыми глазами почти надрывно прошептала “пожалуйста”, и этого хватило, чтобы Джуна, больше не затрачиваясь на пререкания, неловко вытащила свою камеру из рюкзака, привычно проверяя её готовность к работе подрагивающими руками. Дикая мысль о том, что её пальцы прямо сейчас хранили в себе вкус Уён, промелькнула в еë разгоряченном сознании.       Она направила камеру на Уён, примеряясь, и видоискатель захватил фигуру, оставшуюся на диване. За время её отсутствия юбка успела отлететь в сторону, а блуза была в процессе расстёгивания кнопок. Впрочем, Уён остановилась тут же, как заметила камеру, и вместо этого изогнувшись так, чтобы в открывшемся декольте натянулись её сухожилия, обводя стройную шею мягкие ключицы, похлопывающим движением руки пригласила Хонджун вернуться на диван.       Джуна усмехнулась, впрочем, ощущая неясное предвкушение. Правила их новой игры, выдуманной Уён, интриговали — ей было не ясно, дозволено ли ей говорить, должна ли она снимать их или только Ён-у, отчего её руки подрагивали, как перед самой важной съёмкой в своей жизни.       Когда её бедра коснулись кожаного дивана, Уён схватила их и развернула на себя, отчего Джуна, не ожидав такого, повалилась на спину, поясницей врезаясь в подлокотник. Нетерпеливые руки схватились за металлическую пуговицу её джинс, а в видоискателе камеры промелькнула подмигивающая ухмылка.       Хонджун пришлось оторваться от камеры, чтобы вживую наблюдать за действиями Уён. Та стащила её узкие джинсы вниз и откинула их куда-то в сторону, сразу же после губами прикасаясь к её напряжённому животу. Смущение против её воли свело ноги — на мгновение, прежде чем Уён нежными поглаживания не развела их обратно, пристраиваясь между, нависая над Джуной.       Их губы вновь столкнулись в поцелуе — что отозвалось в ней трепыханием бабочек, которые тут же рухнули вниз, вспыхнув невыносимым жаром возбуждения, когда Хонджун ощутила колено, осторожно утыкающееся ей между ног. Она, закусив губу, некоторое время наслаждалась ненавязчивым трением, стараясь скрыть собственные движения бёдрами, пока Уён не усмехнулась, отрываясь от выцеловывания её шеи:       — Снимай, Джуна.       Хонджун возмущённо чертыхнулась, когда осознала, что рука с камерой оказалась где-то у её бока, утыкаясь в обивку дивана объективом. Новый кадр захватил Уён, выгнувшуюся кошкой, спускавшуюся ниже по её телу, оставляя ненавязчивые поцелуи на своём пути.       Тонкую майку подцепили огрубевшие от металлических струн пальцы, потянули наверх, оголяя небольшую грудь. Несдержанно её обхватили персиковые губы, втянув в себя осторожным, благоговейным посасыванием.       Хонджун ощущала, как её сосок перекатывался под горячим языком, как, поддавшись порыву, чувствительная кожа была втянута в горячее нутро, проскользив по кромке зубов. Как при этом её горло сжалось, выдав из себя нелепый всхлип. Ей было до ужаса непривычно представать перед Уён в таком виде — когда душа нараспашку, когда любой её комплекс сейчас был раскрыт для чужого прикосновения, но вместе с тем ей казалось, что это самое естественное, что могло с ней происходить, словно она была вылита неживой статуей, которой было суждено растаять под горячими руками своего светила.       Уён боготворила её тело безмолвно — впиваясь нетерпеливыми поцелуями, хватаясь пальцами, так, будто жалея, что не может проникнуть ещё глубже, залезть под кожу и пристроится урчащим комком где-то под рёбрами. Хонджун преследовало чувство отвратимо неправильного — в её глазах это Уён полагалось восхищать архитектурой своего тела, пленить блеском медовой кожи. Ён-у хотелось вылизать — обвести контуры её округлых бёдер языком, запоминая вкус её изгибов, помечая то, что по предначертанию вселенных принадлежит ей, алыми укусами-поцелуями.       — Ты снова отвлекаешься, — Уён улыбнулась в камеру, рукой поглаживая её через нижнее белье.       Пришлось послушаться — пальцы, касаясь совсем невесомо, казались скорее пыткой, чем необходимым высвобождением. Она подняла перед собой камеру, стараясь уместить в кадре свои разведенные ноги и Уён, по-кошачьи потирающуюся щекой о внутреннюю часть её бедра.       Она взглянула на неё всего лишь на мгновение, лишь убеждаясь в том, что внимание камеры, наконец, было приковано исключительно к ней, чтобы затем резко спуститься к её возбуждению, захватив клитор в мокрый поцелуй. Нежная ткань белья натянулась под напором чужого языка, царапая ненужной стимуляцией, усиливая давление на оголенные нервы так, что Хонджун вся тотчас сжалась под смесью боли и восхищения. Её рука сама оказалась меж прядей Уён, оттягивая её наверх, спасаясь от мучительной пытки, на что Ён-а только ухмыльнулась, послушно отодвигаясь на почтительное расстояние, впрочем, вытянув свой греховно длинный язык так, что кончик его аккурат упирался в чувствительную точку, надави сильнее — и прикосновение снова выбьет из её головы любые полноценные мысли.       В кадре, Хонджун думается между делом, Уён выглядела, как звезда. Уникальная в своём роде, яркая на весь небосвод её мировоззрения. Порно-звезда, воплощающая в себе пришествие змея-искусителя, суккуба или любой другой демонической твари, возносящей её на небеса каждым своим касанием.       Пальцы потянули края её белья вниз, спуская вниз по бёдрам. Высвободив её ступню от запутавшейся ткани, Уён затем прижалась к непримечательным слипам коротким прикосновением губ, расплываясь в улыбке от того, как возбуждённое “пиздец” сорвалось с губ Хонджун.       Джуне не верилось, что можно было соскучиться по чужим прикосновениям за те несколько секунд, но когда Уён возвратилась к ней лёгким поцелуем в лобок, это ощущалось как высшее благословение. Её горячий поцелуй накрыл капюшон клитора полностью, вдавился в уздечку языком, чтобы подцепить головку самым кончиком. Хонджун в поиске спасения впилась в обивку дивана, борясь с мучительной лаской.       Будто в извинение пальцы Уён, разводясь ножницами, обводили контур её малых губ, и нежность её поглаживаний граничила с острым удовольствий, изводя Хонджун нетерпеливостью. Язык кружил по кругу, втягивая кожу внутрь, посасывая осторожными движениями, чтобы после, натянув её, как напряжённую струну, готовую лопнуть, отпустить на волю, напоследок размашисто провести плоской спинкой языка.       Приноровившись, Уён вернулась к заигрыванию с камерой — жмурилась, как от мороженого, втягивала щёки, призывно хлюпала слюной всякий раз, когда Хонджун дёргалась под её прикосновениями. Она чувствовала, что сходила с ума, и даже доказательство в виде видео не сможет убедить её в том, что Ён-а, её нежная и любящая Ён-а, сейчас доводила её до края.       Она видела звёзды. Блестящие бусинки в чужих чёрных глазах, рассматривающих её с любовным прищуром, складывались в созвездие. Перевёрнутый ковш смотрел на неё с доброй насмешкой, и Джуна чувствовалась, что, наконец-то, делает что-то правильно в своей жизни.       Она сгорала заживо, как Икар, приблизившись к солнцу. Чужие пальцы плавили кожу, и она чувствовала, как любой отпечаток Уён на её коже сейчас нагревался до невыносимой жары. Оставшаяся на ней футболка теперь удушала, взмокшие волосы кололи затылок, и сама Уён между её ног — всё казалось теперь слишком. Слишком хорошо, чтобы это можно было вытерпеть.       После её тихого “подожди” теперь уже Уён испуганно отстранилась и, прежде чем та подумала бы, что сделала что-то не то, Хонджун сняла ненужный элемент гардероба и с порывом склонилась к чужой груди, меняя их местами и откладывая, наконец, грёбанную камеру в сторону. Как бы ей ни нравилось искусство запечатления чего-то прекрасного, она начинала чувствовать, как ревнует Уён к бездушному объективу.       Её пальцы неторопливо вынимали пуговицы из петель блузы, пока та вовсе не соскользнула с чужих округлых плеч, и вздох восхищения застрял в груди Хонджун. Уён была такой красивой. Когда она попыталась бегающими глазами зацепить что-то конкретное из её красоты, то с разочарованием обнаружила, что взгляд её, пленённый каждой чертой и изгибом чужого тела, просто не мог остановиться на чём-то одном.       О неловкости, присущей первому разу, кажется, не было и речи — Уён полностью принадлежала ей, помогая справляться с лишней одеждой и без стеснения направляла прикосновения туда, куда нужно, намереваясь получить от Хонджун всё возможное внимание.       Её руки опустились Уён на бёдра, сжали крепкую кожу остервенело, когда та поцеловала её вновь, мокро и развязно, совершенно без ума. В пальцы впивались тонкие нитки сетчатых колготок, сводили с ума единственной преградой, и Хонджун даже прорычала в порыве:       — Я их сейчас разорву.       — Они мои любимые, — обиженно пробубнила Уён, тоже неспособная сейчас на сознательное мышление, — и стоят пиздец как…       Она не договорила — вскрикнула, когда Хонджун повалила её на бок, чтобы после потянуть колготки вниз, до коленей. Любые возмущения были обрезаны на корню — её языка, когда она возобновила их поцелуй, упав к Уён рядом. Её ладонь тут же, проследив путь от грудей до лобка, соскользнула вниз, за черту кружевного греха, сталкиваясь тут же с влажным секретом, обводя губы требовательным прикосновением, тут же разводя их под своими пальцами, как податливые волны. Уён перехватила её руку, направляя ниже, погружая её ещё в более глубокую воду.       Осторожничая, она ввела первый палец, с наслаждением отмечая, с каким трепетом Уён принимала её ласку. Крупная дрожь била её тело, пока Джуна успокаивающе целовала её ухо. Она тихо всхлипнула и замерла жертвенным ягнёнком, когда Хонджун согнула палец под причудливом углом, концентрируя свои движения теперь на миллиметрах под кончиками пальцами.       Она задышала чаще, и всё её тело выгнулось изящной аркой, натянулось тетивой, отпусти которую — разрежет воздух острым стоном. Хонджун любовалась ею со всем обожанием, осыпая плечо и ключицу под своим носом крохотными поцелуями.       Уён потянулась к поцелую, и в момент перерыва Хонджун удалось стащить её нижнее бельё вниз, наконец, раздвигая её крепкие бёдра так, как ей хотелось.       Под её касанием расступались горячие складки, пропуская уже пару внутрь, обтягивая её до того крепко, сжимаясь вокруг её пальцев так искренне и так чувственно, что Хонджун приходилось выцеловывать её шею и сбивчато шептать “всё хорошо” — то ли для Уён, то для самой себя.       Она вдавила ту самую точку, и вмиг Ён-а посыпалась под её нежностью, раскрываясь ещё больше, ещё отчаяннее, вытягивая бёдра навстречу ласке, сладостно выдыхая под ухо. Медовая кожа в свете кухонных ламп взмокла, покрываясь блестящей росой, которую Хонджун спешила собрать языком, как самый сладкий цветочный нектар.       — Помоги себе, — прошептала Хонджун, ей на ухо, — ты же хотела покрасоваться.       Уён промычала что-то смущённо, отвернула пылающее лицо, но послушно спустила руку вниз, ощупав собственный клитор подушечками пальцев. Она огладила его по кругу — Хонджун ловила каждое её движение с упоением, и задрожала, стоило касаниям стать смелее.       Её голос сорвался на скулёж, когда Хонджун, более не концентрируя всю силу в одних только кончиках, вместо этого вбиваясь в горячее нутро короткими толчками. Ён-а извивалась змеёй, ускоряла движение собственной руки, в отчаянном поиске того самого щекотного чувства, сейчас накалявшемся у неё под кожей.       Она плакалась на кончиках её рук, рассыпаясь в цветастом салюте, и Хонджун поймала себя на мысли, что не может отвести взгляда от того, как ломалась Уён. Она любовалась тем, как дрожали её бёдра, как закручивались пальцы на ногах, как вся её пластика тела напряглась, выгнулась противоестественной вспышкой, чтобы вмиг сжаться вокруг её пальцев, громко выдохнуть и обмякнуть в беспомощной неге.       Хонджун вынула свои пальцы вслед за тем, как Уён перестала трогать себя. Какое-то время она любовалась поблёскиванием естественной смазки на своих пальцах, совершенно глупо улыбаясь произошедшему, а после вернулась к Уён, пытавшейся поймать соединение с реальностью. Она хихикнула при взгляде на её озадаченное лицо.       — Ахуеть, — она облизнула губы, — подожди, я сейчас… оклемаюсь… и что-нибудь…       — Что-нибудь?       — Сделаю. С тобой.       — Со мной? — Хонджун рассмеялась, устраивая ладонь на её талии.       — Да, — Уён вновь поцеловала её. Хонджун всегда наслаждалась ласками после секса, но поцелуй углублялся, а чужая рука вновь накрыла её грудь.       — Мне не особо хочется ещё, — начала она как можно мягче, переплетая их пальцы.       — Тебе не понравилось? — Уён даже подскочила от испуга, и Джуне пришлось втянуть её в невинный поцелуй.       — Мне всё понравилось, — сказала она как можно твёрже.       — Но ты не кончила, — разбито та настаивала на своём.       — Мне всё понравилось, — ещё один поцелуй, сначала в губы, а после — в щёку, кончик носа, подбородок — куда только могла дотянуться.       Они баловались ещё какое-то время, как глупые котята — Уён хихикала и морщилась от её поцелуев, и Хонджун, казалось, была не против умереть тем вечером от счастья, потому что от вида такой пасторали сердце её было готово разорваться.       Душ, впрочем, смыл остаточную негу, оставив после себя тревожное послевкусие — на часах был третий час ночи, и каждая минута лишь подводила их к краю, с которого им было суждено сорваться вместе.       Уён уже расстелила диван и улыбнулась то ли смущённо, то ли грустно — разделяя не озвученную вслух тревогу. Слишком напуганные, чтобы сталкиваться с реальностью, им пришлось лечь вместе молча. В сон клонило неимоверно — но сомкнуть глаза значило бы расстаться, поэтому они выбрали глупые разговоры в пустоту.       — Окей, Рейчел Макадамс или Рене Рэпп? — тянет Уён в потолок.       Хонджун, уткнувшись носом ей в шею, практически засыпая в окружении её запаха, пробубнила в ответ:       — Ты, чёрт возьми, не можешь спрашивать такое.       Уён захихикала в ответ, и то было последним, что запомнила Хонджун перед тем, как провалиться в сон.       Утром её ждёт пустая кровать, остатки еды и одинокое сообщение от давно позабытого контакта: 6:03 ключи кинь в почтовый ящик 6:03 втц пару кварталов вниз       И Джуна открывает другой диалог, более свежий — с арендодателем своей квартиры. 10:52 Я хочу съехать       Сорвавшись единожды, она более не могла представить, что сможет жить дальше в вечной нужде. Она дала клятву, что отдаст что угодно ради неё — свою повседневность, своё прошлое и будущее тоже. Перелёт на другой край страны теперь казался совершенно несущественной жертвой.