Баллада о птицах

      Сражения не всегда длятся долго. Чаще всего они занимают от силы пару минут, и лишь большие, важные сражения, либо же сражения без смысла, длятся часами и днями. Люди в таких побоищах умирают, как бабочки-однодневки, и им на замену мигом присылают других, и цикл длится до тех пор, пока одна из сторон не побежит в направлении, откуда пришла. Рэн мало слышала о войнах до того, как стала странницей среди звезд, однако и тогда знала кое-что важное, этому её научила мама до своей смерти — в сражениях нет победителях. Только погибшие и те, кто их оплакивает. Жаль, Рэн все чаще забывала её слова, тем более в пылу боя, когда от тебя зависят жизни друзей, когда все может в одночасье рухнуть. В те моменты сознание превращалось в прозрачную водицу, как в луже, и не оставалось ни одной мысли, ни одного воспоминания. Война. Лишь война.       Но сейчас, раздирая лёгкие от быстрого неустанного бега, рука об руку с подругой, Рэн слышала её слова и помнила взгляд. И, думала Рэн, если бы мама узнала, где её крапивничек находится, что творит, она бы потеряла сознание. Если бы узнала, что Рэн обязана защитить ребенка, ребёнка, которого уже успела потерять в сложившейся неразберихе, она бы не стала смотреть дочери в глаза. С этими мыслями Рэн гнала во весь опор, перепрыгивая гусеницы траншей и глубокие выбоины в асфальте, минуя завалы и спотыкаясь о трупы. Мир разлетался в щепки, пах горелой плотью, звучал криками агонии. Они видели пару перестрелок, множество схваток на мечах, видели, как сталкивались лоб в лоб и мертвые и живые, сметая все кругом, точно становились торнадо. И Рэн снова и снова вмешивалась, стараясь помочь своим людям, братьям и сестрам по оружию, старательно отсеивая мысли о бессмысленности этих попыток.       Она резала, била, колола. Под её ударами разламывались кости и брызгала кровь, и каждый раз внутри самой Рэн надрывалась тонкая натянутая струна. Белый плащ призраком, вселяющим ужас во врагов, мелькал среди нестройных рядов, золотые полумесяцы — молниями вонзались в мягкую холодную болезненно-бледную плоть, обтягивающую тонкие глотки, и пускали наружу красный соленый сок. Без жалости. Она уже привыкла. Давно, давно привыкла, и все равно внутри жило то первое, пугающее, инородное воспоминание, когда это случилось впервые. Не убийство… а они.       С воплем Элисон отсекла руку твари, которая выпрыгнула на них из какого-то окна, а после, когда оно вцепилось зубами ей в ногу, Рэн оторвала голову от хрупкой шеи. Вокруг кишело ещё два десятка, но, благо, все живые были заняты ими, потому число нападавших стремительное редело. Она вдруг представила, сколько их, а сколько пришло сюда, а сколько придет на Цирцею, если их повелитель сможет завладеть порталами. Рэн не хотела думать, картина сами мелькали перед глазами, параллельно тому, как она прорезала путь к Кевину. И как прорвались? Почему никто не поднял тревогу?.. Рэн задыхалась от смрада, ребра болели от усталости, но она била, и била, и била. А как…       — Они за воротами! — мимо промчался высокий темноволосый всадник на кривоногом, однако удивительно резвом скакуне. В одной руке он держал узды, в другой — меч. — Они за воротами, во имя всего святого!       Совсем рядом — Рэн не успела среагировать, — с ног сбило другого бойца, потерянного. Он с воплем рухнул, когда длинное копье, брошенное с феноменальной силой, пробило ему грудь. И все же, надеялась она, глупо, наивно, и все же наши побеждают. И скоро мы, как и всегда, сложим груду дохлых тел и спалим дотла. Лишь бы не воскресли, лишь бы замедлить их продвижение. Рэн дралась с верой в это. Когда её настойчиво стали тянуть в сторону, она не сразу поверила, что можно не драться, и что за полем зрения есть нечто ещё, помимо неподвижных трупов. Она обернулась, с неистовством глядя на Элисон, а та смотрела не менее ожесточенно и указывала рукой в сторону. Рэн медленно перевела взгляд… и, увидев знакомую шапку с помпоном, и мужчину, который нёс нечто маленькое, тщедушное на своих плечах, без раздумий полетела туда. Рядом пронеслось ещё двое коней, они её чуть не затоптали. Рэн плевать хотела на них всех. Взмахом поднятого из грязи клинка она остановила несущегося на себя мертвяка (девушка? знакомая? да, вампирша, это…) — просто размахнулась и убила его ещё в беге, словно он несся точно на рубящий меч. Она бежала.       «Узнаю старую тебя, — голос Тэмсин тек, точно мед. — Прешь напролом, не думая о последствиях, ибо тебе не страшны никакие преграды. Как огню».       Мужчина кашлял сильным, грудным, похожим на хрип звуком, рождающемся от прикосновения дыма к твоим легким. Его волосы стали мышино-серого цвета от сажи, в глазах стоял туман, и шатало его, как кораблик в бурю, но он нёс на себе живого, почти целого мальчика. Увидев Элисон и Рэн, он помахал им, оперся плечом о фонарный столб и спустил Кевина со своей шеи, а после стал сползать наземь. Рэн подхватила Кевина, которого будто тоже странно шатало, а её подруга — бедолагу, продолжавшего кашлять. Судя по всему, оба только что пережили несколько минут в пожаре.       — Ты в порядке? — глядя на мальчишку, спросила Рэн. Она опустилась перед ним на колено, взяла его лицо в грязные, окровавленные руки. Ни маски, ни капюшона на ней давно не было. И внутри все переворачивалось от счастья, тревоги и тех других чувств, обычно скрываемых, пугающих её, ведь от них больнее всего. — Эй, эй… Кевин? Кевин, это я, Рэн. Теперь все хорошо, — он посмотрел на неё. С его светлых волос, топорщащихся из-под шапки, сыпался пепел, на щеке расцвел синяк… со лба сочилась тонкая струйка крови, будто он порезался о стекло. — Сейчас Элисон понесет тебя, ладно? Ты легче, чем…       Дин Винчестер упал, продолжая кашлять. Таким же мутным, без искры сознания взглядом, он смотрел на женщин. Он, кажется, плакал от боли в красных глазах с опаленными бровями и ресницами, и рука у него была неестественно выпячена вперёд, как выбитая из сустава. Элисон пыталась привести его в чувствах, то и дело выискивая в округе потенциальную опасность, но улица, на которую они забежали, оказалась пуста — сражение ушло отсюда. Так вода покидает реку, если вскопать ей новое русло. Рэн стерла кровь со лба Кевина, направилась к Элисон, одним рывком подняла Дина на ноги и взвалила на себя. Элисон же без вопросов, лишь обняв маленького друга, подняла его. Итак, загруженные, уставшие, они направились прочь.

***

      Врага отбросили настолько далеко, насколько могли позволить себе те немногие смельчаки, последовавшие за отступающими. Остальные занимались отстройкой разрушенного и ранеными, которых продолжали находить по всей округе. Рэн вместе с командой добровольцев избавлялись от тел, что мертвецы не успели подобрать, дабы потом воскресить. Неся труп за трупом к наскоро построенному костру, Рэн уже забыла, что существует запах помимо мертвечины и звуки помимо вороньих — алчущие птицы летали над городом, выискивая чем поживиться. И она думала о друзьях, о пустоте во взгляде ребёнка, который не должен был никогда стать свидетели войны, о подруге, сразу после сражения упавшей без сознания от усталости. И о том, что совсем чуть-чуть, и в огонь она бросала бы их тела, не врагов.       Как неподвижную, обнищавшую в весе Тэмсин. Она была тогда как посеревшая, ломкая пушинка.       А потом, безжизненно шатаясь, сама став капельку подобной мертвым, Рэн пошагала прочь. Она слышала, кто-то из них вдруг захрипел, зарычал, проснувшись в пламени. Послышались выстрелы, это её группа по уже засевшему под коркой инстинкту нажимала на курок и отправляла эти никчёмные души обратно в цепкие когти их господина. В мозгу выцветшими радугами проявлялись картины — вот Рэн лежит на полу, среди обломков и в луже крови, за нею вылетевший с путей вагон, лампы постоянно мигают… а она плачет, обнимая Тэмсин, которая больше не заговорит, не взглянет на неё хмуро и с иронией. Дневник, думала она. Я должна найти дневник, с ним станет легче. Тем более, не зря проснулась как раз вовремя, прежде чем меня раздавит. Я должна узнать, где правда и где вымысел. Она брела, не разбирая дороги, и всюду царили запустение и молчание. Почему, задавалась Рэн вопросом. Что скрывает это молчание. И что дальше…       «Слишком тихо для живых. Мы будто сами в могиле», — на пересохшем языке появилась горечь, которую захотелось смыть хорошей песней. Сердце требовало. Чтобы песня ручьем лилась с уст, шелковыми бинтами оборачивая свежие раны, и слова в сплаве с голосом позволяли ненадолго забыть о пережитом. Рэн прогнала фантазии. Она направилась дальше. Дневник нашелся среди руин, не подваленный, зато придавленный, с порванным корешком. Рэн вспомнила, что Фриск умела чинить книги, и ей захотелось выть волком от того, что такой необходимый человек сейчас лежит труп трупом и ничем не поможет. После взяла его осторожно, как хрупкую вазу, в обе руки, бережно прижала к груди и отправилась на поиски укромного места для чтения. Душа жалобно ныла, будто кочергой по обнаженной коже проводили.       Доспехов на ней больше не было. Она снова стала собой. Обыкновенная Рэн, с веснушками и пламенными волосами.       Села, уперший спиной в высохший фонтан, поджала ноги к животу, поставила рядом фонарь и раскрыла обложку. Тетрадь захрустела от натуги. До конца дневника на четыреста страниц, каждую из которых Рэн пронумеровала, оставалась пара записей. И во все она нырнула — рыбкой в воду. Знакомый слог, знакомый почерк, как вернуться в родную гавань после шторма. Вот узловатые «З» и «Б», вот — чернильная клякса, заслоняющая собой пару слогов. Да истории, свидетельницей которых Рэн стала лично и теперь видела их с чужой перспективы. Записи заканчивались незадолго до смерти Тэмсин. Рэн даже могла теперь подсчитать, когда она поставила последнюю точку.       «После удачного штурма портальной установки, прошло достаточно времени, чтобы заявить, что мы потеряли счет минутам. Вечность блуждать во тьме — и ничего не найти… честно, я чувствую отчаяние. Оно такое ядовитое, голодное, и кажется, ест меня потихоньку. Я стараюсь не показывать страха, но ведь не одна боюсь, так? Гетти все чаще нервничает, огрызается. Рэн ворочается во сне, словно ей не спится. Марк… Марк не спит. Каждый раз на дежурстве, сторожит нас, как мать котят. Страшно… за себя, за них всех. Тем более за Рэн. Мы с ней периодически поднимали тему её снов, будто скоро случится нечто важное. То она говорила, как в конце тьмы, порхая яркими тонкими крыльями, нас встретила бабочка, то — как нас догоняла какая-то настырная собака. Говорит, и то, и то важно. Также Рэн говорила, когда объясняла необходимость добраться до студии, даже если придется с боем отвоевывать квантовый туннель. Просто — это важно. И я верила и всегда буду верить ей. И другие.       Ну вот, мы здесь. Недавно встретили местных жителей. Пугающие существа! Вроде люди, а вроде нет. У них кожа склизкая и чернильная, влажная, глаза желтые, без зрачков. Они обычно стонут от боли, ругаются между собой, или толпой набрасываются на чужаков. Часом ранее, к примеру, пришлось отбиваться от целой оравы. У них то ли дележка территории, то ли всеобщее одичание. Рэн говорит, это от разрушений, которые мы периодически замечали на пути: обвалившиеся потолки, пропасти в полу, сгоревшие секции. Однажды мы зашли в дверь, которая вела в крохотную, похожую на туалетную, будку, а вышли в громадном зале с твердым, не деревянным полом. Откуда-то сверху лились чернила, там же, если приглядеться, могло было различить очередного потерянного, как они себя называли — он спал с бутылкой в обнимку и точно не просыхал последние десять лет. Рэн говорит, это страшно неудобно и опасно, когда любая дверь может привести тебя в рандомные часть студии, и пиши пропало. Ты мог захотеть пройти один коридор, оборачивался, чтобы узнать, что там, за одной из неприглядных дверей, и уже находишься в гнезде ужасающих пауков, у которых вместо глаз — сплошной зубастый рот. Возможно, говорит, это пугает не только нас, и поэтому потерянные такие враждебные. Здесь что-то случилось. Но что?».       Рэн поежилась. Она знала, дальше — встреча с друзьями, ведь сны о собаке и бабочке говорили о них.       «Вот черт! Никогда так не кричала. Хотя нет, было дело, в детстве, когда сестра напугала дохлой мышью, подкинутой в постель. А сегодня я кричала в унисон с другими Белыми Плащами, когда в этом узком черном городовое без источников света вдруг появились эти две поехавшие, которых мы, к несчастью, и искали. Мы так перепугались, и они перепугались едва ли не больше. Рэн закололи бы ножом, если бы мы с Джейком вовремя не прижали её к себе, уводя из-под удара. И Марк, чтоб его, с цепи сорвался, они с Фриск, которая и пыталась заколоть Рэн, могли друг друга на клочья порвать… И чем больше думаю об этом, тем неуютнее. Рэн была на волоске от гибели, по чистой случайности, от общего испуга. А что сделала я? Да ничего. А надо было стоять перед ней, прикрыть собой… да, дневник, знаю, потом я подумаю над всем, что пишу, посмеюсь, застыжусь, но это правда. Как благородный принц из сказок, я бы постояла перед Рэн, лишь бы меня вместо неё искромсали ножиком».       Рэн облизнула палец, перевернула ещё страничку. Последняя запись… вернее, несколько кратких записей.       «Здравствуй, дневник. Сегодня я пережила один из самых страшных дней в своей жизни, а теперь мне предстоят пережить ещё более страшные, так как к нашей группе прижилось ещё четверо человек. Не знаю, кто беспокоит сильнее, Элисон или дружок Том, который всем угрожает расправой. Рэн говорит не волноваться, и я стараюсь. А вроде… эти двое, как Генри и Захарра, вовсе не выглядят по-настоящему опасными. Но если что, я готова защищать семью. Применю на практике все искусства, коим научили меня ведьмы, и…       «Здравствуй снова, дневник. Я в прошлый раз не рассказала, как так случилось, что команда у нас стала на десяток человек с гаком человек и что случилось. Ты веришь, что мертвые могут ожить? Я да, всегда верила, и вера эта жила со мной вместе с верой того, что мертвое не может стать живым. Но тогда мы встретили нечто… нечто, ломающее жизнь на до и после — тех, кто давно обязан лежать в могиле. Их было много, и все они пришли по нашу душу. Никогда ещё я не боялась тем описываемым Лавкрафтом страхом, космическим страхом неизвестности и ненормальности, и тут я нашла его. Они были повсюду, и были они холодны, бледны… От них пахло не как от людей, и их стеклянные взгляды, в них точно добавили жизнь, совсем им не соответствующую, чужеродную. Как ртуть с водой смешивать. Только чудо спасло нас…».       «Ты здесь, дневник? Просто коротко и ясно: путь наш лежит через ад. Фигура речи, да. И всё-таки, ад».       И вот оно, главное… Рэн перелистнула последнюю страницу, и там, на внутренней стороны обложки нашла нечто, от чего оборвалось сердце. Не веря увиденному, она подцепила секретный подарок Тэмсин, сорвала вместе с высохшим клеем, и две знакомые, родные ленты из черного атласа повисли в её руках. Вещественное доказательство прошлого, о котором Рэн часто грезила, символ некогда данной клятвы — вместе отправиться в путь и спасти мир от магической чумы. То ли Рэн, то ли Тэмсин, одна из них оставила свою ленточку, но через пару месяцев все же сняла, так как она потеряла свои магические свойства и постоянно сползала с шеи. С тех пор они не надевались. И вот, они… здесь. Тэмсин взяла ленты с собой, как напоминание о чем-то.       «Как напоминание, что даже в темноте можно найти свет, — приписала Тэмсин сбоку. Прочитав эти предпоследние слова, Рэн сжала кулак, стиснула в них черные ленты, как змей. В горле запершило от сдерживаемого стона. Вздохнула. Прочитала последнее: — Это конец моего дневника. Надеюсь, через много лет, если я стану наставницей, он попадёт в руки маленькой ведьмочке, которую я стану обучать, и она узнает о моем странном прошлом. Или, может, он окажешься в руках той, кому я посвящала каждую строку».