Баллада о птицах

      Они танцевали, два лебедя, черный и рыжий, в своей крохотной гостиной, и стук их сапог грохотом отдавался от стен, точно песня. Стук сапог и шелест одежды, скрип половиц и тихий смех. Танцевать с ней, с ведьмой из академии ведьм, самой могущественной и прекрасной, было все равно что катать ладью по неспокойным волнам. Рэн пыталась попадать в её ритм, повторять движения, но как бы ни старалась, оступала и кренилась вбок, а Тэмсин поддерживала её, ободряя счастливой улыбкой. Ни разу ещё я не отдавила ей ноги и не свалилась всей своей маленькой тяжестью на твердый пол, думала про себя Рэн, я умница, я молодец, я справлюсь. И она справлялась. В своей манере. Она двигалась непринужденно, без боязни, расправляя спину, крутясь, подобно волчку, а потом снова прижимаясь к Тэмсин… И как это было хорошо.       За окном царила ночь. Хор цикад проникал сквозь стекло плотно закрытого окна, вторившие им сверчки были тише, словно боялись помешать песне своих соседей. Тепло масляных ламп согревало кожу, блуждало по лицам, особенно лицо Тэмсин преображалось, стоило пятнышку света прилипнуть к её щеке. Рэн не могла оторвать взгляда. Не могла насладиться моментом. Она дышала сегодняшним вечером, жила им, то ныряя в хор насекомых, то чуть крепче сжимая руку своей возлюбленной.       «Мы только в начале нашего пути, — подумала Рэн. — А я уже боюсь и надеюсь, и знаю её тысячу лет…».       Только два дня назад она состригла длинную косу, которой она душила себя день ото дня, тяжелую, отросшую ради памяти о маме — ведь у той, рыжей, толстенькой женщины, была такой же длины коса. Два дня назад, и шея не болела, и волосы не стягивало, раздражая кожу на голове. Рэн уже отвыкала дергать её, стоит на горизонте замаячить неприятностям. А ещё два дня назад она поговорила с папой, и он узнал о магии дочери и её связи с ведьмой, всего два дня — и Тэмсин влилась в жизнь Рэн, как ручей в море, став неотъемлемой её частью. И Рэн волновалась! Впору радоваться, беззаветно и слепо отдаваясь счастью любви, но она, девушка, наученная смотреть в будущее, теперь думала, что же дальше. Что после танца? А завтра? А через год? Предстояла долгая дорога. Множество препятствий. Может, этой любви отмерено лишь несколько месяцев. Может, целая вечность.       «Пусть будет вечность».       — Неплохо танцуешь, — отметила Тэмсин. — Для крестьянки.       — А ты не так уж страшна для ведьмы, — не осталась в долгу Рэн, вызвав во взгляде Тэмсин целую бурю смешинок.       Первые звезды разгорались на небе, лунный серп карабкался к пикам обсидианово-темных полупрозрачных гор на горизонте. Они танцевали до позднего часа, пока не устали, запыхавшиеся и красные. Тэмсин подхватила Рэн под локоть, сказав, что так принято: если твоя партнерша валится с ног, её стоит поддержать. Исток обещала выучить все правила этикета прежде чем отправиться в академию. И они направились к кроватям. Одна принадлежала Тэмсин уже давно, с тех пор как ведьма поселилась в маленьком, похожем на тюрьму доме, вторую сделали для Рэн общими усилиями. Вот оно, счастье. Танцевать до упада с первой своей настоящей любовью, целуя её в щеку на каждом шагу, а после плестись к спальному месту, чтобы расстелить постель. Затем, разглядывая как мило Тэмсин отряхивает юбку и нагибается, чтобы потушить огонь водой из кувшина, представлять, какой она будет в будущем. Как на них станут смотреть люди? Поседеет ли Тэмсин? Будет ли Рэн обсуждать с торговками свои супружеские дела, как они между собой?       Никто из них не знал, что ждёт впереди. Рэн представляла, и ни одна из фантазий не стала пророческой… только сон, первый из вереницы кошмаров. Они пока лежали отдельно, и Тэмсин не могла спасти Рэн, и от того, уставшая после танца, с тяжело поднимающимися и опускающимися боками, она лежала на кривой постельке, сколоченной на скорую руку, и видела тьму. Она была совсем близко, точно Рэн несло к ней, к голодному нутру. Ей снилось нечто неразборчивое, серое, безголосое, словно глаза залепило пылью и уши серой, и Рэн вынудили разобрать, что же происходит перед ней. Она видела людей, их были тысячи, и они тянули к ней руки, а она отбивалась и кричала… и на каждой руке она видела татуировку в виде крыла летучей мыши…       И Рэн проснулась. Проснулась во сне. Только сейчас она лежала на стоге сена, и рядом с ней, облитая лунной желтизной, находилась знакомая фигура… путаясь волосами в соломе, сомкнув руки на фиолетовом одеянии. Карие глаза Тэмсин глядели в потолок, выискивая в его трещинах новые изъяны. Тэмсин. Такая же холодная, как в первую встречу, лишь задумчивая и печальная. Увидев её, первым желанием Рэн было отшатнуться, но тут, стоило подумать о побеге, она вспомнила и воспоминание, из которого её вырвали, и о событиях, предшествовавших появлению здесь. Она увидела перед собой гранату, услышала крики сослуживцев, снова сгорела в волне огненной агонии.       — Я мертва? — похолодевшими губами произнесла она.       Тэмсин повернула к ней голову. И знакомо, точно настоящая, ухмыльнулась, посмеиваясь над глупым вопросом.       — Нет, — сказала ведьма. — Ты просто спишь. Ты видишь сон, Рэн.       Рэн судорожно выдохнула, отгоняя призрак минувшей боли, срывая паутину липкого страха. Тяжело грохотало сердце меж ребрами, пульсировал желудок, хотелось сжаться в комок и убежать, вернуться туда, где она должна быть. Я обязана проснуться, промелькнуло в сознании, и та упрямая ответственность, которой научила её жизнь, напомнила, сколько в казарме было людей помимо неё, что если она выжила, то обязана помочь, что…       Тэмсин позвала её. Рэн резко обернулась, вздрогнув.       — Где мы?       — Ты уже задавала этот вопрос, — заметила Тэмсин. — Но сейчас могу ответить конкретнее. Ты у меня дома. Ну, в доме, который мне снится, потому что сейчас здесь живут две наши старые знакомые, так как другого места им не нашлось, — добродушный тон ведьмы смог успокоить настороженность. Тяжелый усталый взгляд не вязался с улыбкой и весельем в словах, он напоминал молот, неумолимо летящий на наковальню. И Рэн все равно успокоилась, ибо голос принадлежал Тэмсин, которая выглядела, как она и вела себя, как она. Расслабившись, Рэн прикрыла веки, поглубже зарывшись в сено. Сердцебиение потихоньку успокаивалось.       Она с любовью и горечью прокручивала их последний разговор. То заветное, произнесенное порождением собственного разума «Я люблю тебя». Ей не хотелось ничего говорить, ничего слышать, и все же, жаждущая ласки и утешения, Рэн легла на бок, чтобы увидеть Тэмсин, и задала следующий вопрос:       — Почему ты так в этом уверена?       — Если бы ты погибла, наши почувствовали бы. Меня бы мигом разбудили, сказав, что кто-то снова умер, и я бы отправила отряд на поиски. Но я все ещё сплю, — сказала ведьма, глядя на неё, словно ничего не происходит, словно Рэн не подорвало в собственной постели, словно Тэмсин не понимает, как ужасно и безумно выглядите происходящее, и она улыбалась, так нежно… так знакомо, что хотелось обхватить её всеми конечностями, расплакаться и прижаться к этой улыбке губами. — Тебе что-нибудь снилось?       — Да. Как мы танцуем.       — Наш первый танец? На второй день после того, как мы начали встречаться? — Тэмсин наверняка прочитала её мысли. Даже если так, Рэн стало приятно: давненько ведьма не заканчивала за неё предложения.       При том она все ещё понимала, что находится где-то между двумя состояниями, между космосом и землей. Подорванная гранатой, разорванная в клочья, она тотчас лишилась и тех друзей, которые остались с ней в мире живых, и Рэн с ужасом представляла, была ли граната одна или их раскидали по всему лагерю. И если так, продолжало додумывать её воображение, в порядке ли они? Рэн нужна там. Сражаться с врагом, драть глотки и вспарывать животы, защищать своих вопреки всему, пусть от неё самой ничего не останется. Это её долг, обязанность, как последнего Лунного Рыцаря на посту. Второй лежал рядом с ней, далекий, точно любимое место из молодости, и всем своим видом давал понять, как рад встрече. Только его не было. Была лишь Рэн. Тогда по чему она радовалась, почему душа впервые за долгое время расслабилась?.. Почему Рэн смотрела в её глазах и не хотела бояться?       Тэмсин потупила взгляд.       — А мне снилось, что я дома, и мы с Марлиной играем в шахматы. Потом приходишь ты с корзинкой засахаренных орехов, и смотришь, как мы играем… и я не знаю, чего желаю больше — впечатлить тебя своей победой или утереть нос сестренке, которая уже смотрит, как победительница на побежденную.       — Очень милый сон, — сказала Рэн. И знакомый — ведь Рэн, кажется, видела его воочию и не раз. Возвращалась с продуктами и видела, как близняшки пытаются победить друг друга в обычных настольных играх, и мир вокруг них не разрушался. Благодать да и только, думала она в те моменты, никто никого не убивает и не злит землю. Ведь и тогда, спустя годы после магического катаклизма и чумы, земля восстанавливалась, ей было мало воздуха, не хватало жизни, не доставало чего-то, чего хватало раньше, и Рэн, как и другие истоки, искренне беспокоилась, что какой-нибудь ведьме снова взбредет в голову воспользоваться иным источником волшебства. В таком случае земля уже никогда не восстановится. Она умрет, и вместе с ней умрут остальные. — Там точно все было в порядке? Вы и когда просто играли, могли начать крушить.       Тэмсин рассмеялась.       — Нет! Слава богу, все прошло благополучно.       — Рада слышать, — и Рэн искренне была рада. От того, что Тэмсин снились хорошие сны, и от того что самой не приснилось кошмаров.       Но радость улетучилась, и Рэн снова вернулась к беспокойству. Она продолжала лежать на сене, не зная, о чем говорить, что ей делать, как вернуться. Волнение снедало её, ведь она была непонятно где, в несуществующей обители смерти, где царит вечная зима, пока с Элисон и Кевином бог знает, что происходит. Если враг осмелел настолько, чтобы устроить атаку на их лагерь, там сейчас сражение. Поэтому Рэн прикрыла глаза в надежде уснуть и так, через сон, оказаться в своем теле. Она сосредоточилась, напряглась, надеясь ухватиться за ниточку своего разума, раскрутить его, как йо-йо, и бросить, а потом полететь в ту черноту, в которую выпала. И она ждала. Ждала, ища в темноте огонек, надеясь найти дорогу домой. Чувствовать Тэмсин совсем рядом с собой хорошо… даже слишком хорошо. Но она нужна в реальном мире, где льется кровь и идет война, от которой она устала как ни от чего не уставала. Как хотелось сбежать от неё. Навсегда. Остаться здесь и лежать с почившей возлюбленной на мягком сене. Только так нельзя. Это трусость.       Вместо яростной боли во всем теле она почувствовала дрожь, когда рука ведьмы легла на её руку, и любовь, которую хранила.       — Мне нужно идти, — не открывая глаз, сказала Рэн.       — Я знаю, — голос Тэмсин теперь звучал холодно, уверенно. Рэн разомкнула веки, едва услышав знакомые стальные нотки. Чуть мягче и спокойнее она продолжила, когда перекатилась со спины на бок и уперлась пятерней в сено. — И я не займу много времени, Рэн. Просто дай мне пять минут, и мы пройдёмся. Ладно? Пожалуйста.       Она снова услышала плохо скрытую горечь в её словах. Так говорит человек, привыкший скрывать свои чувства, желания, и Рэн пожалела, что не может взять и уйти — легче пропасть, нежели чувствовать вину перед тем, кого давно нет. А потом она вспомнила тот танец, и как они состригли ей волосы, и как отправились в новое путешествие, и не смогла противиться.       — Пожалуйста, — повторила Тэмсин, и во взгляде карих глаз Рэн увидела жадность, тревогу. Это был взгляд человека, который долго ждал возможности увидеть её и поговорить, убедить в правдивости происходящего, но в последний раз — будь это настоящая Тэмсин, подумала Рэн, она давно оставила бы попытки что либо доказать. Рэн так и не удалось выяснить, была ли это форма «пофигизма», свойственного и ей прошлой без чувств, или ведьма прекрасно знала, что переубедить убедившего себя в чем либо человека невозможно, глупо и стараться. Но она дала себе этот последний шанс и хваталась за него. Есть она или нет, Рэн не хотела её подвести. Поэтому она сжала ладонь ведьмы, улыбнулась и стала медленно вставать под её удивленным ликующим взором. Всего пять минут, напомнила Рэн. Если она спит, то для неё может пройти и того меньше, считанные секунды. Она все успеет. Главное… главное, не волноваться.       — Хорошо, — кивнула Рэн. Вставшая следом за ней Тэмсин продолжала держаться за неё, глаза её сверкали, как звезды, черные волосы завивал в кудряшки зимний ветер. Она выглядела счастливой, умиротворенной, словно согласие Рэн отвечало на все беспокоящие ведьму вопросы. И Рэн была не в силах не смотреть, притворяться, что она сделала это от простого любопытства.       «Ты все еще здесь, — подумала она. — И продолжаешь мне сниться, сколько бы я ни просила оставить меня».       — Пойдём, — позвал призрак сна. — Я покажу тебе свой новый дом. Он как первый, в Лэйдо, что был тюрьмой. Но здесь одиночество скрашивают наши друзья, да и я вольная птица…       Пока они выбирались из погреба, Рэн дрожала, ибо каждый шаг отдавался в еле гулким звоном. Ей казалось странным и необычным ступать там, где в бодрости ступает Тэмсин, где в настоящем Городе Разбитых Мечт ступал кто-то ещё. Словно этот шаг множился трещинами на зеркале, находился в трех местах одновременно: во сне, в смерти и в жизни. Выходя на свет луны, на морозный воздух, под крышу, с которой свисали седые жалкие сосульки, Рэн не чувствовала холода, лишь трепет. Тэмсин вела её за собой, не выпуская из хватки, мягкой, осторожной, требовательной. Она шла вперёд, с придыханием оборачиваясь, и на губах блуждала улыбка. Улыбка! Рэн видела её каждый день, но вот уже много лет боялась улыбнуться в ответ и порадоваться тому, что любимая ещё умеет быть счастливой и показывать счастье. Хороший сон. Если это сон. И если он, почему Рэн не обнимет её, не признается в жестокой лжи? Почему все также делает вид, будто Тэмсин ей безразлична?       «Иначе ты утонешь в несбыточных грезах».       Крепость из прошлого сновидения предстала перед ними. Мощные стены окружали домики, развалившуюся детскую площадку, пустующие навесы с наковальнями, телеги, столбы, обмотанные гирляндами. Снежное, ледяное кружево оплетало мостовую и кованные скамейки. Йольская сказка, только без людей и празднества, ибо мир затаился в ожидании войны. Подобное праздничное запустение Рэн видела лишь однажды, когда, решив отпраздновать очередной зимний праздник в «Горемыке», ведьма и исток обнаружили любимое заведение украшенным, однако просторным и холодным, потому что они пришли слишком рано. Или, к примеру, заброшка Рыцарей, правда, та выглядела так после праздника. Словно там прошла страшная битва, и все её участники погибли. Крепость выглядела как заброшка и «Горемыка» вместе взятые. Рэн, не выдергивая руки из пальцев Тэмсин, следовала за ней по просторной площади, к гуще плотно стоящих к друг другу домиков, и осматривалась. Это место завораживало и пугало.       И оно обиталище мертвецов? Верилось, но с трудом, ведь если мертвецы здесь живут, почему их не видно? Ах, ну да, вспомнила исток. Это все в голове Тэмсин. Либо в моей.       — Вообще-то, — услышав её потайные мысли, заговорила Тэмсин. — Здесь даже уютно. Каждый занят своим делом. Кто-то тренируется в стрельбе из лука, — она показала на столбы с мишенями. — Кто-то кует оружие. Кто-то на посылках… ну ты видела в прошлый раз.       — Рекламируешь? — не удержалась Рэн.       — Немного, — фыркнула Тэмсин. И серьезнее добавила: — Но не хочу однажды увидеть тебя здесь, когда буду бодрствовать. Это значило бы, что тебя уже нет. Лучше быть живой, чем как мы.       Рэн имела иное мнение. Лучше умереть, зато снова встретиться с любимыми, нежели бесплодно убеждать себя в необходимости жить дальше, вопреки желанию исчезнуть, забыться. Она предпочла бы однажды проснуться в стенах этой Крепости и найти Тэмсин. Быть живой, чем как они. Она поспорила бы. И все же… Как приятно слышать от любимой слова беспокойства и те же очевидные истины. Создавалось ощущение, словно с их последнего разговора прошли столетия, и Рэн успела соскучиться. Говорить об этом не хотелось и с призраком, но как бы ни убеждал мозг, сердце требовало, требовало раскрыться. Влиться в разговор, дабы слушать голос Тэмсин, вечно, пока она не проснется. И она продолжила.       — Я продолжила читать твой дневник. Дошла до рассказа о нашем нежданном путешествии, — сказала. — Когда я уломала тебя вместе отправиться черт знает куда черт знает на сколько…       — Помню, помню, — кивнула Тэмсин. Затем взгляд её потемнел: то ли вспомнила, как утешала Рэн во время их пути, то ли нечто другое, связанное с дневником. Они прошли ещё немного, и пока шли, Рэн размышляла, прошло ли пять минут, почему она не уходит, а ведьма не говорит то, что хотела ей сказать. Ведьма не оборачивалась. Они все также держались за руки, два звена одной цепи, разбитой давным-давно, кожа её грела ладонь… Рэн не понимала, возможно ли такое, чувствовать себя в мире снов живее, нежели там, где находится твое физическое тело. Более того, её пугало молчание, пугало… медленно приходящее осознание, что Тэмсин к чему-то ведет. — Там, в конце, кое-что будет. Я написала это специально для тебя. Ты скоро доберешься.       Тэмсин еле заметно сжала губы, глаза хищно блеснули, выискивая мельчайшие изменения на лице Рэн: она надеялась заинтересовать её, но исток просто смутилась — также она смотрела, когда показывала свои тайны, спрятанные в стенах академии, и наблюдала реакцию новенькой. К тому же, Рэн сразу задумалась, что же она записала на последней странице дневника. Признание в своей черной тайне? Откровение? Может, стихотворение?       А потом она перестала гадать и блуждать с ней по крепости. Она выудила руку и, старательно сохраняя спокойствие, сказала:       — Тэмсин… я все понимаю. Но ты все ещё мой сон. И что бы ты ни хотела рассказать, расскажи сейчас, потому что некоторым снам стоит закончиться ради всеобщего блага. У меня друзья, и я…       «Волнуюсь? Да. И также сильно, как волнуюсь, я хочу остаться здесь, — поняла Рэн. — Ради неё, её взглядом, наклона головы, длинных мягких пальцев, стискивающих мою ладонь, ради этой улыбки, которой она была лишена столько лет, — а ведь действительно. Тэмсин долго прожила под гнетом страшного проклятия, и не успела вдоволь насладиться жизнью, погибла. В черных волосах не появилась проседь, не случилось первых старческих морщин, не заломило спину, и вот она, молодая, полная энергии, сначала пережила расставание с девушкой, на которой хотела жениться сильнее всего на свете, после чего, прожив ещё немного, умерла. Ей жестоко перерезали горло. Как свинье. — И все это моя вина».       Тэмсин занервничала. Вздрогнула, посмотрела умоляюще — и вдруг подошла, взяла руки Рэн в свои, и заглянула прямо в глаза. Дыхание в животе свернулось питоном, сжало органы, однако вместо боли пришло нечто щемящее.       — Ещё немного, — попросила Тэмсин. — Мы почти на месте. Даю клятву, я тебя не задержу. Подожди всего капельку.       Разве можно противиться этим тону, лицу, глазам? Разве когда-то Рэн была способна не обращать внимания на эти просьбы? И делать больно такой на самом деле хрупкой, мягкой женщине? Ведь она только кажется сильной, внутри же слишком много сгнивших, не исполненных мечтаний, неудовлетворенных потребностей в понимании и терпении. Рэн кивнула, молча согласившись подождать, и ни на миг не рассердилась на себя или неё. Ведьма расслабилась и потащила дальше, к воротам крепости. Здесь стена была не полной, прямо перед широким трактом зиял огромный проем, лишь наполовину прикрытый каменными глыбами и деревянными вставками, будь то соединенные с друг другом обломки или оторванные части мебели, двери и прочее. Наверху не обнаружилось ни катапульт, ни луков, ни хотя бы бойниц, чтобы стрелять из них. Туда поместится несколько десятков людей, и все. Они вышли на за границы крепости — и Рэн сразу узнала улицу. Удивило, что здесь, на обратной стороне бытия, крепость построена совсем рядом с местом недавних сражений, в которых она принимала участие.       — И всё-таки, куда мы идём?       Тэмсин остановилась.       — Мы на месте. Я просто хотела показать тебе, как у нас все снаружи устроено, и что, если ты узнаешь местность, ты можешь прийти сюда в своем мире, — сказала она.       Рэн нахмурилась.       — Зачем?       — Затем, что я буду ждать тебя здесь, после твоего возвращения. Но на своей стороне, — она пригладила черные волосы — часть их сзади потрепалась, завилась и спуталась, словно воздух вокруг электризовали. Растеряна, подумала Рэн, у которой волнительно запрыгало сердце. — Представь, если получится? Мы будем стоять на месте друг друга, дышать одной магией… станем едины. И так как ты единственная, с кем я могу связаться через сны, несмотря на попытки меня заглушить, расстояние между смертью и жизнью, это может сработать.       Смысл слов Тэмсин оставался для Рэн не понятен до тех пор, пока она не вспомнила уроки рыцарства: о мирохождении, и о мире, отражающем все остальные, этакое зеркало планет. Темное, треснувшее зеркало, которое является таким же двухсторонним, как монета с орлом и решкой. Можно отразиться в зеркале. Можно оказаться по другую сторону. Также и здесь. Рэн будет стоять здесь же в своем Городе Разбитых Мечт, а Тэмсин — в своем. Она сумела охнуть, не больше. Что мог дать подобный эксперимент? Может, Тэмсин надеется ощутить близость Рэн, едва они окажутся на одном месте разом, пусть она сама останется в мире мертвых, или надеется, что исток, дитя магии, ощутит присутствие Тэмсин? Ведь если Тэмсин способна проникать в её сны… если. И надежда, ярко загоревшись, тотчас потухла.       — Ты ненастоящая, — проговорила она тихо. Сжала пальцы в кулак. Сцепила зубы, продолжив. — Ты плод моей больной фантазии. К нам в комнату залетела граната. Мне разворотило половину головы, и мозг решил, что мне стоит увидеть тебя. И ты здесь. Но тебя нет.       В прошлый раз Тэмсин шатнуло точно также — будто ей врезали битой по ребрам. Она поморщилась, обняла себя за бока, до треска сжав ткань своего фиолетового платья, и ветерок стал холоднее и сильнее. Показалось, ведьма собирается с духом, дабы возразить или даже ударить Рэн. Но когда Тэмсин подняла лицо голову, то не увидела ни тени гнева на лице. Холод и спокойствие и никакого гнева.       — Вот об этом я хотела поговорить с тобой, — мертвая ведьма выпрямилась, выпятив вперёд грудь и надменно задрала подбородок. — Ты можешь не верить, как и раньше. Переубедить тебя не в моих силах, тем более, для этого я слишком тебя уважаю. Я существую, это единственная правда, которую я могу предложить. Я погибла, да. Но как любая энергия, душа не исчезает, она просто приобретает другую форму. Помнишь, мы обсуждали лисьи тропы? И что мы пережили вместе с друзьями. Что ты пережила. Помнишь Иггдрасиль?       Помнишь… помнишь… Рэн помнила. Но звенящий, отказывающий верить разум занимало совсем иное, пускай на его окраинах уже бушевал шторм: воспоминания о кровавом побоище, когда погибли почти все любимые люди, пробивались на поверхность. Она слушала. И не могла перестать.       — И я здесь, — продолжала Тэмсин дребезжащим холодным голосом. — Та самая Тэмсин, которая когда-то попыталась обмануть тебя ложными монетами, а потом отправилась с тобой спасать Кэрроу. Та… с которой у тебя была особая связь. И все еще есть, — а потом положила руку на её плечо, точно давным-давно, когда они танцевали или когда она, без этого холодного голоса, полная жизни и добрая, отвечала взаимностью тянувшейся за поцелуем возлюбленной. Рэн помнила Иггдрасиль и теорию лисьих троп. Если честно, она бы попросила любую знакомую ведьму проклясть себя забвением ради избавления. Забыть то проклятое дерево, тянущееся к потолку студии, то пророчество, которое Рэн изрекла, не оставив друзьям возможность выбирать. Забыть о дорогах, по предположению Тэмсин ведущих в мир иной и обратно. И самое болезненное, она помнила об их связи.       Её невозможно забыть, разорвать. Сколько бы Рэн ни насиловала собственное сердце, выскребая из него светлые чувства, она сохранится. Как и память о том дне, когда Рэн попыталась её уничтожить, лишь бы Темное Пророчество не унесло любовь всей её жизни. Её это разозлило, как удар тупым предметом по голове, и ярость вскипела в жилах.       — Что мне даст твоя правда? — выплюнула она.       Тэмсин склонила голову к плечу.       — Веру, — был ответ. — Ведь не только моя душа жива, но и другие. Об этом знали наши друзья, Рэн, и на это и ставили, когда Смерть пришла за каждым из них. Только вера спасет нас.       Исток отшатнулась — её начинала пугать настойчивость собственного разума. Поверить — значит проиграть в борьбе, думала она. Поверить — это потерять себя, а значит, и память о Тэмсин и их команде, которая когда-то собралась, чтобы спасти этот гадкий чернильный мир, и вместе с ним все остальные. В том числе родную Цирцею. Готова ли Рэн сойти с ума ради надежды, поддаться искушению и поверить? Тэмсин сейчас напоминала дьявола, что в обмен на сладкую иллюзию просит её собственную душу. На демона. Демона чернил.       — Ты не хочешь верить, иначе проиграешь, — прочитав её мысли, сказала ведьма. Голос звенел, но не от гнева или убежденности, а грусти. — Я знаю, каково это. Я бы не смогла поверить, что смогу вернуть себе чувства и найти, казалось, погибшую сестру. Но оно случилось. Я поверила в это благодаря тебе, и теперь, пускай я мертва, Марлина жива и здорова, а в моей мертвой груди бьется сердце. И знаешь что? — теперь голос вознесся, став сильным, как удар топора о древо. — Это сердце любит тебя.       Она протянула руку к её щеке и убрала прежде, чем Рэн заметила. Но Рэн заметила в любом случае, и ей, застывшей во времени, напуганной, хотелось почувствовать её ласку. И при этом она боялась больше всего на свете. Слова Тэмсин набатом звучали в ушах, выкачивали кости ребер, пронзая ими лёгкие, и она чувствовала себя разорванным листиком, падающим в голодный пожар.       — Понимай как угодно, — продолжала Тэмсин. — Я останусь настоящей. И если ты поверишь в меня, то мы сможем придумать, что делать дальше.       Рэн отвернулась.       — И зачем тебе это? Не ты ли сказала пару секунд назад, что слишком уважаешь меня, чтобы переубеждать? — она схватилась за живот. Ей становилось плохо. Но она должна была это сказать. — Мы с тобой разошлись хорошими подругами. Однажды я любила тебя, и если бы любила до сих пор, поверила бы в этот бред. Но ты умерла, оставшись всего лишь моей подругой, которую мы не успели спасти. Все, что у меня осталось — это Рыцари, Элисон и Кевин. И ради них я должна сохранить рассудок, не поддаваясь мечтам, — она надеялась убедить саму себя, что не любила Тэмсин, или убедить призрака, дабы он оставил её в покое. Разбить Тэмсин повторно сердце — Рэн собиралась совершить и это. Ужасный, подлый поступок ради её собственного блага. Но стоявшая перед ней иллюзия не подвернулась дымкой, не упала на колени, плача.       Та продолжала стоять. Снег падал на её волосы цвета вороньего крыла. Её великолепная воронья звезда.       — Я знаю, — проронила она. — Ты говорила о своей остывшей любви так часто, что порой я позволяла себе поверить, будто это ложь. Так это или нет, все равно. Я давно перестала тебя добиваться, если тебе этого не нужно. Дело не в том. Если ты поверишь, да хотя бы придешь сюда в своем мире, или дочитаешь до конца дневника, или проверишь, мертв ли наш кот, ты поймешь, что я говорю правду. Я здесь. И мне нужно, чтобы ты была в порядке.       — Мне не нужна твоя забота.       Тэмсин обреченно пожала плечами.       — Ладно. И всё-таки, не убивай себя.       Как тяжело стало на душе! О раскаленную кочергу, подумала Рэн, и то меньше боли обжигаться. Рэн попробовала вернуться к злости… и ничего. Внутри тлели сожаления и печаль, ни следа пыла, который подтолкнул её сказать все это. Она потянулась к спине, старым, казалось, забытым движением ища косу, но вовремя остановилась. Рука поползла вниз, к поясу. На поясе висело оружие, вынырнувшее из пучин времени. Знакомое. Да, ощупав его, Рэн вспомнила и не ошиблась: при ней оказался тот самый нож охотника из Фарна, который она добыла в первой своей битве. Если забыть, что битву выиграла ведьма. Все также отвернутая от Тэмсин, она перехватила нож поудобнее и рассмотрела.       «Фантазия, — напомнила Рэн, совсем не веря. — Обыкновенная игра, правила которой определяю я сама. И если захочу, Тэмсин исчезнет, и окажется, что она все врет».       Когда она обернулась, ведьма продолжала стоять. Разочарованная. Расстроенная. Обыкновенно несчастная, как всегда, с первого дня проклятия до последнего, с момента, как Рэн бросила её, не позволив сделать предложение, и разрушила их планы и мечты, до мига, когда для обеих все кончилось.       — Тебе пора действовать, — проронила она. — Тьма наступает, и в одиночку не отбиться. Скоро тебе предстоит сделать нелегкий выбор. Скоро… все решится. Поэтому, если ты хочешь пережить бурю, действуй, — и развернулась, дабы уйти, найти дорогу к себе, где бы ни находилось её обиталище. Тогда сон прервется, и можно вернуться к друзьям в чернильный мир и спасти их. А если правда? Она говорит правду, которой не хочется верить, иначе надежда сломит изнутри. Проще ведь жить в тени себя прошлой, без любви и веры. Для истока подобный расклад вещей казался неправильным — отворачиваться от правды, пусть не сладкой, как того хотелось бы, но дарующей силы двигаться вперёд. Противостоять злу, ждущему в будущем. Почему она отказывается принять истину? Что мешает? Рэн покрепче перехватила нож, который исчезнет, едва она проснется, и кроме дневника у неё ничего не останется от со времен встречи, изменившей мир простушки из Лэйдо.       — Прости. Я сделала тебе больно? — выдавила Рэн, сгорая от стыда.       — Не столь существенно, — сказала Тэмсин. — В конце концов, мое дело в том, чтобы помочь. Просто… я не понимаю, как ты можешь не верить после всех доказательств.       «Интересно, а поверила бы ты в то, что я до сих пор люблю тебя? — задумалась Рэн. — Если ты существуешь, и все удастся, и мы победим, и после всего я приглашу тебя к себе… и там, за чашкой чая, ты узнаешь правду».       — Да, — согласилась Рэн, не поворачиваясь к Тэмсин. — Если я поверю, то проиграю. Если вы… — она осеклась, а после, преодолевая ужас, исправилась: — Если ты жива, значит, я снова стану уязвима. Потому что я тоже помню о нашей связи. Все время помню. И я боюсь. Поверить, что я не одинока, увидеть свет в конце туннеля, выбраться из скорлупы, в которую спряталась? Это сложно.       Ладонь Тэмсин легла на плечо, и Рэн пробрала приятная дрожь. Магия не потянулась от истока к ведьме, но Рэн почувствовала её близость — и как одиночество, в которое она месяцами закутывалась, скрываясь от мира и жалея себя, — слетает с неё. Больше всего на свете ей, плачущей, сдерживающей звериный отчаянный вой, хотелось обернуться и почувствовать счастье на вкус, раствориться в тепле знакомого тела и беспомощно повиснуть в объятиях ведьмы. Тэмсин утешительно гладила её, аккуратно, словно идя по стеклу, преодолевая краткое расстояние, а потом… уткнулась лицом в затылок, в рыжие обдуваемые зимой волосы.       — И что в этом плохого? — спросила она. Рэн не ответила. Тэмсин ждала ответа, прижимаясь к ней, вдыхая запах её волос, и Рэн хотела верить, всей своей жизнью хотела, лишь бы это было по-настоящему. Она не ответила. Тогда Тэмсин проронила: — Будь осторожна. Пожалуйста… я ведь…       — Буду, — дрожа, сдерживала исток слезы. — Прости меня.       — Не за что тебя прощать. Я не злюсь.       Они прожили столько лет, пережили столько событий, и теперь они, две старые женщины, повидавшие больше, чем их сверстницы вместе взятые, находятся здесь, в царстве снов. Они прошли границу между мирами людей и ведьм, победили свои страхи, выжили на незнакомой планете, стали воинами… сохраняя память о любимой, Рэн жила каждый день, следующий за смертью Тэмсин. Она ступила на путь, о котором не ведала. Выживала на войне. Помнится, прошла напрямик лес, полный дурманящий темноты и безумия, без еды и воды, зато с друзьями рядом, до этого — пережила битву, когда они, жалкий отряд из пары человек, в одиночку отбился от целой армии, усеяв двор своего временного жилища трупами. Она скользила в лужах крови и захлебывалась в дыму. Она сожгла себя дотла. Прежней Рэн не было, как и прежней Тэмсин. Девушек, однажды спасших мир от неудачного заклятия, что обернулось страшной чумой, не осталось. Она находилась здесь, в этом кошмаре. Другая Рэн.       И мечтала вернуть Тэмсин и навсегда сбежать, зажить нормально, родить и воспитать вместе с ней ребёнка и забыть о прошлом. Они отдали все. Куда больше? Пора покончить с войной, отпустить прошлое, начать заново. Разве нельзя стать счастливыми?       Рэн произнесла её имя. Она прошептала её имя в ответ.

***

      Для девушки все было вполне очевидно. Это невозможно. Невозможно, что спустя недели полета через живую бирюзовую гладь моря, на горизонте показалась суша, и когда рулевой завопил изо всех сил «Земля! Земля!», Тэмсин и Рэн, которая лежала в её объятиях, любуясь отблесками солнца в карих глазах, вскочили, не веря. К ним в каюту тотчас ворвались ещё двое, оборотница Фелисити и Лиля, странная девочка в широкополой шляпе, и все четверо, толкаясь, пытались заглянуть в единственный иллюминатор. Но кроме утреннего тумана, оседающего на морской волнующийся шелк с белыми шапками густой пены, они ничего не видели, разве что Рэн разглядела запутавшиеся в тумане розовые нити магии — в тон небу, которое на горизонте почти утеряло рассветную красноту. Тут же к ним влетели ещё двое, Одри и Марк, которые принялись наперебой твердить, будто Эдди нашел сушу, а Шквал, обратившись драконов, во всю бороздит небеса в поисках.       Рэн, верившая в пророчество о летающем корабле и горстке избранников, что однажды отправятся в путешествие сквозь миры, только улыбнулась. Её продолжала мучить морская болезнь, однако не так сильно, как раньше. Она едва находила в себе силы говорить, проявлять инициативу, и потому на долгое время обязанности по уборке палубы на себя взяли Тэмсин и её сестра. Но вот она услышала о земле… и симптомы как рукой сняло. Улыбаясь, она кинулась Тэмсин на шею, повторяя: «Земля! Пресная вода! Кокосики!». Тэмсин обняла её, не став переубеждать, что кокосов они могут не найти. Уже когда все разошлись и тяжелый корпус из серебристого прочного дерева, обитого магической бронзой, со стоном развернулся, исток и ведьма вышли на палубу. Там вовсю кипела жизнь, и все участники команды — пятнадцать паршивцев, не считая Рэн, Тэмсин, дракона и капитана, стоявшего за рулем, — занимались своей работой.       Сегодня паруса были синими, точно в тон чешуе крылатому зверю, который наворачивал круги чуть ниже уровня облаков. Рэн могла разглядеть его по-китовому мощный хвост, увитый прямыми бело-зеленоватыми полосками да широкие крылья с рваными краями — сказывались годы сражений. Рэн наблюдала течения воздуха, подсвеченного желтой пыльцой магии, от которой пахло морскими глубинами, как они врываются в паруса, раздумывая их, вытягивая корабль вперёд. Тэмсин стояла рядышком, облокотившись на ограждение. Рэн ухмылялась во весь рот, не боясь но муху проглотить, ни собственный язык. Тэмсин глядела на неё, довольная, как черт, выполнивший задание господина.       — Ну что? — спросила ведьма, убирая прядь её волос за ухо. — Стало лучше?       — Стало, — призналась Рэн. — Счастье-то, какое, скоро мы ступим на твердую землю! После столь продолжительного полета!       Тэмсин кивнула.       — Самой не верится, — сказала она. Рэн положила голову ей на плечо, и ведьма, расслабившись, прикрыла глаза. Ветер развевал их волосы, трепал, точно тысячи змей черно-рыжих окрасок, ласкал шелушащуюся от солнца кожу на лицах. Рэн наслаждалась, не до конца веря в удачу, не в силах нарадоваться, что они выживут, что все удалось… и что Тэмсин с ней в этом путешествии. Что им удалось перевернуть пророчество, минуть его смертоносные шипы, и любимая жива и здорова. Теперь они точно справятся. Ни что не сможет им помешать. Порой даже время проигрывает в собственной игре. Нужно только иметь «Джокера» в рукаве и кинуть на стол в нужный момент.       Круглый остров с пышной растительностью стремительно приближался. Нос корабля смотрел прямо на него, точно намеревался врезаться, разорвать, как полотно картины. Рэн подняла лицо, взглянула на расслабленную, довольную Тэмсин. На живую Тэмсин. Которую очень скоро ждали удивительные новости. Она окликнула её, повела за собой обратно в каюту, старательно минуя трудящихся друзей. Сумрак трюма поглотил их, стоило спуститься по шаткой деревянной лестнице, а после они направились по прямому коридору, освещенному изрешеченным солнцем.       А потом, когда они остались вдвоем, и Тэмсин прижала её к стене, Рэн губами нашарила в темноте её ухо и заговорила. Тэмсин сотрясла сладкая дрожь.       — Врешь ведь! — поражённая всей душой, проронила она.       — Не веру, — шепнула Рэн, влюблённо глядя на ведьму. — Не вру…       Они глядели друг на друга, выжидая каждая свой момент. Рэн ждала, таинственная ухмылка блуждала на её губах. Тэмсин молча думала о чем-то, не моргая, не шевелясь. А потом вдруг, рассмеявшись, расплакалась, и Рэн снова обняла её. И корабль гудел, точно хотел высказаться об их маленькой тайне.       Она открыла глаза в душной, тяжелой темноте, в которой царил холод почти мертвый: словно она долгое время не двигалась, прижимаясь всем телом ко льду. А потом почувствовала кровь на лице, на шее, на руках, зарытых в пыли, и сосредоточила периодически затухающее сознание в одной точке — там, где жила её сила. Она вспомнила свое имя, о дневнике, который похоронило вместе с ней, о встрече во снах, и злость, какой она давно не испытывала, настоящая и сильная, просочилась в жилы, и Рэн сжала сломанные пальцы в кулак. Гнев, ненависть, разъедающий внутренности черный яд пронзили участки кожи, из которых текла кровь, скапливаясь под спиной. Она увидела перед собой гранату… Потом Тэмсин… Потом папу, Кевина, Элисон и Марлину… Потом саму себя на волшебном корабле, который плыл по небу.       «Рано умирать. Слишком рано!».       Её кулак, уже облаченный в белую перчатку с металлическими шипами, пробил камень, и массивная фигура в доспехах вырвалась на волю, как птица из клетки. Куски бетона и деревянные балки разлетелись во всю сторону, жар и дым опалили лёгкие, пыль осыпалась на плечи, тяжелые булыжники попадали на прикрытую локтями голову. Но теперь Рэн свободна. И, находясь в горящем обвалившемся здании, она вслушивалась в стоны выживших, пробивавшиеся через разрушения, и с легкостью разгребала завалы. Никто не смог бы её тогда остановить, даже тварь с простреленной грудью, которая с хрипом встала и набросилась на неё — и отлетела в сторону, без головы, которая осталась в руке истока.       «Жить, жить, жить, — твердила Рэн. Огляделась, отбросила голову и продолжила. Она уже видела обломки чьей-то кровати и слышала под ними жалобный тихий стон. — Я должна помочь им… разве не для этого я вернулась?».       Она выводила одного за другим, несмотря на редкие выстрелы, достигавшие, как мишени, её груди и спины. Белые доспехи, обмотавшиеся бинтами на мышцах, выдавливали пули из тела, останавливали кровь. А магия, которую она снова чувствовала, пахла звериным неистовством, словно впитала в себя всю ненависть убитых здесь людей. Она доставала живых, безжалостно оставляла мертвых, бросалась в бой, по кругу. Когда же выживших в завалах не осталось, пусть они кровоточили, как одна сплошная проколотая вена, у них не были сломаны руки и не хватало частей тела, Лунный Рыцарь выбралась наружу.       Лагерь горел. А ещё везде, куда ни кинь взгляд, шла схватка, и целый отряд мертвецов, вооруженных мечами, мчался на неё. Рэн действовала на инстинкте. Она побежала навстречу, подхватила брошенный кем-то клинок — бросила точно в цель, в легкое, увернулась от первого выпада, когда мертвец смог приблизиться, нагнулась, вонзила метательный полумесяц в колено, встала — все заняло не дольше секунды, а потом она вырвала ему глотку. Третий успел порезать ей спину, так что кровь брызнула фонтаном и тотчас исчезла, и Рэн что есть сил ударила нападавшего в живот ногами. Зачетный дропкик. Жаль, бесполезный, ведь, едва она разобралась с троицей, подоспело ещё несколько — Рэн едва успевала прикрываться руками от сыпящихся со всех сторон ударов.       А те трое уже вставали… даже тот, чью глотку она вырвала и бросила в пыль. В какой-то момент, когда шаги послышались отовсюду, она стала понимать: её окружают. Поэтому Рэн ничего не оставалось, как пойти в болезненную, хоть и не смертельную для себя, контратаку. Она расправила плечи, подставляясь под удары, дала проткнуть себя мечом, зато ей удалось переломать пару рук, снова подпрыгнуть, в прыжке вырвав из спины меч и при этом сдирая плащ, и убить ещё троих. Одним она перерезала глотки одним секущим движением, а другому сломала шею, обмотав его плащом и рванув на себя. Однако все время, что она дралась, бессмертная, как её противники, она не забывала о друзьях. Уже когда последний убегал от неё, и ему в затылок прилетел меч, Рэн, часто дыша, встала с колен и направилась на поиски.       Огонь охватил лишь пару зданий, и их старательно тушили чернилами из пролива, тех же, кто тушил, тщательно обороняли от мертвых. Они вставали, едва успеешь убить, и нападали они с завидным рвением, так что битва велась напряженная — все же потерянные и Рыцари были смертными, пока как их оппонентам оказалось нечего терять. Мертвые ворвались в оружейную, пытаясь уничтожить запасы оружия, но их вовремя погнали и в течении долгого времени обороняли осаждаемое здание. Мертвые перерезали многих во сне. Кого-то из сослуживцев прямо на глазах Рэн разорвало прилетевший под ноги гранатой. Рэн не думала. Не соображала. Не сочувствовала. Кувырок, выпад, она идет дальше. Прыжок, чтоб позвоночник под ударом ног затрещал. Хруст проломленного черепа. Она идет дальше.       «Где они?».       Рэн не паниковала. Почти. Её душа то ли осталась во сне, то ли умерла давно, но её отсутствие стало ощутимо только сейчас, в кровавом бою. Она продолжала идти, убивая одного за другим, не помня жалости, и помогала лишь тем, кому могла бы помочь, и слабая, почти погибшая часть её личности твердила как это неправильно: раньше ты пыталась помочь всем, раньше ты не хотела причинять никому зла. И ты доставала мертвых из канав, из груд обломков. Ты ценила жизнь и уважала смерть. Когда земля сотрясалась, забирая жизнь, ты принимала это как должное, но горевала. Теперь Рэн не знала, кто она. Она была слишком зла на себя, на мертвецов, на эту конченную войну, и она бы с радостью обменяла свои силы, свои обязанности на ещё один сон про Тэмсин.       Раздался голос. Он показался Рэн знакомым, и чем чаще звучал, тем яснее становилось для зверя внутри, кто зовёт её. Она как раз уводила из-под огня раненого из лазарета, который по случайно оказался заблокирован внутри, когда увидела Элисон, вырезающую себе дорогу через толпу не умирающих тварей — кажется, она тоже почему-то оказалась в лазарете, хотя раны на ней были свежими, то есть, нанесенными в пылу боя. Рэн помогла пареньку перелезть через оконную раму и спуститься на балкон этажом ниже, а после, выбив дверь, рванула на выручку.       — Вот уж не думала, что им хватит смелости придти прямо сюда! — воскликнула Элисон, вставая спиной к спине Рэн. С её двуручного меча обильно текла кровь. Она парировала два удара одновременно, наклонилась, минуя летящий в лоб топор. Откуда-то открыли стрельбу, вроде из соседнего здания, и Рэн пришлось прикрыть подругу спиной, дабы её не задело.       — А я ни капли не удивлена, — прошипела она сквозь боль, когда пулеметная очередь проделала в спине и плечах два десятка дыр. Рэн схватила Элисон за волосы, нагнула ей головы, стала отступать, прикрывая одновременно от обстрела и наступающих солдат. Этого хватило, чтобы Элисон достала из сапога метательный нож и всадила самому ближнему в глаз, согнулась ещё пуще — и, перерезав сухожилия у самых икр, повалила остальных, парой движений ненадолго прервав их жизнь. — Да брось их! Валим! Нужно найти…       Они спрятались за медицинский шкафчик, от которого мгновенно ничего не осталось — стеклянные дверцы лопнули, деревянные полки треснули, пузырьки с лекарствами взорвались дождем брызг и осколков. И продолжили бежать. Бежали, бежали, пока не вылетели в окно, будто два парашютиста, которые, к несчастью, забыли о самих парашютах. Падая, Элисон успела ухватиться рукой за балконное ограждение, чуть соскользнула, второй рукой поймала ладонь Рэн. Рэн понимала, что доспехи прибавляют ей веса, поэтому, чтобы подруга смогла удержать их на весу, пришлось их отозвать. Когда они сматывались, перелезая с балкона на балкон, пока не спустились в узком переулке между домами, исток непрестанно думала о том, куда мог направиться их маленький друг. И есть ли с ним рядом человек, способный его защитить.       — Рада, что ты жива, — проронила Рэн, пытаясь отдышаться. Элисон махнула рукой.       — А, фигня! Что тогда, что сейчас эти твари тупеют, чем чаще их воскрешают, так что, когда мне в окно прилетела граната, я чуть не обосралась от облегчения — оно забыли оторвать чеку! Короче, я прислала им подарок обратно.       Рэн криво усмехнулась. Ей-то никогда так не везло: и теперь она думала о встрече с Тэмсин, о снах, где они танцевали и плыли на волшебном корабле из давних детских снов. Она гадала, в чем признавалась Тэмсин тогда, в трюме, и где сейчас дневник, дабы проверить истинность её слов. Хотелось бы, конечно, чтобы все это было правдой… а может, и нет. Ведь не верить все также легче. Не верить — это жить в печали и ненависти, значит, бороться эффективнее. Но чем больше Рэн выживала в чернильном мире, скачая по созвездиям Цирцеи, тем непреодолимее становилась жажда любить. Любить и защищать, как она пыталась защитить друзей.       — Ладно, пойдем, — взяв её под локоть, сказала Рэн. — Мы обязаны найти Кевина. Ты знаешь, где он может быть?       — Понятия не имею, — горько призналась Элисон.