JJ loves everyone

Йоханнес ненавидел их. Ненавидел уродливые, грубые рубцы вдоль своей бледной кожи по всему телу. Некоторые были побольше – те, которые хранили в себе боль вселенского масштаба, что невозможно описать словами. Разве что почувствовать. Но почувствовать её Йоханнес не желал бы никому. Рубцы поменьше не так сильно бросались в глаза, но были от этого не менее уродливыми. Они оставляли за собой привкус незавершённости. Будто больно было, но недостаточно. Но Кайлу, почему-то, нравилось. Нравилось сидеть напротив в кромешной тьме спальни и выцеловывать каждую неровность на коже. Он шептал так тихо, будто сам себе: «Они самые красивые. Они тебе к лицу...» Йоханнесу казалось абсурдным то, что он начал верить. С каждым касанием, нежным взглядом и сказанным словом он чувствовал, что утопает в этом. Будто эти шрамы – вовсе не уродливые. Может, именно они и делают его любимым. Поэтому Йоханнес наносил новые. Когда было особо больно – туда, где уже не оставалось живого места, где кожа в мясо. Ведь Кайл потом всё равно посмотрит с любовью, сдержит подступающие к глазам слёзы и обработает. Промокнёт ваткой, потом подует. Заклеет белым пластырем и коснётся губами его поверхности. Нежно погладит изуродованную руку и скажет, что ничего подобного никогда ещё не видел. Кайл будет плакать перед сном. Повернётся набок, прочь от Йоханнеса, и сделает это как обычно тихо. Он просто не будет понимать, что делает не так и почему с каждым днём на теле Йоханнеса их появляется всё больше – уродливых и грубых. Совершенно ему не подходящих. Но он не может перестать обрабатывать их с трепетом, потому что если не Кайл – то кто ещё? Всё равно он первый человек, кому Йоханнес доверил что-то настолько сокровенное, как его кожа под рукавами толстовок. Но страшное всё же случилось. В один из таких дней Кайл не улыбнулся, не принялся обрабатывать рану сразу. Его взгляд проследил за крошечной капелькой крови, медленно стекающей по запястью. Потом за поникшим Йоханнесом, который снова выглядел так, будто не понимал, что натворил. – Йоханнес... – выдохнул Кайл, и в воздухе буквально повисла эта болезненная горечь, – зачем? Зачем ты делаешь это... из раза в раз. Йоханнес не знал. То ли потому, что уродливые рубцы нравятся Кайлу, то ли потому, что не может по-другому. И когда-нибудь он доживёт до дня X, где на его теле не останется живого места. Может, тогда Кайл тоже улыбнется и расцелует. – Йоханнес? Кайл ждал ответа. У Йоханнеса его не было. Наверное, он ожидал услышать, что ему не хочется жить или что-то в этом роде. Но нет, Йоханнесу хотелось. Поэтому шрамы были поперёк, а не вдоль. Будь бы они вдоль, Кайл бы не смог их обработать и поцеловать. Он бы себе этого не простил. Другой причины оставлять это безобразие на коже не было, наверное. Ну, разве что редкие проблески грусти на лице вечно счастливого Кайла. Из-за него. – Они тебе не нравятся? Йоханнес спросил, и слова растворились в звенящей тишине комнаты. Капелька крови упала на белоснежное постельное белье, которые Кайл поменял только вчера. Он замер, практически оцепенело за этим наблюдая. – ...мои шрамы? У Йоханнеса стал тише голос. Он замер в таком положении, сжимая руку в некрепкий кулак. Вслед за упавшей капелькой последовали ещё две. Кайл был не из тех людей, кто мог сказать что-то такое, о чём потом долго будет жалеть. Лучше уж он промолчит, или начнет аккуратно. Лучше даже соврёт, потому что неправду говорить в лицо всегда было легче. Может, Йоханнес услышит его и перестанет делать это. Из раза в раз. – Нравятся... – Кайл замер на выдохе, чтобы не сделать ничего лишнего. Лишь бы только не отклониться от привычной обыденности, – очень. Осталось только развернуться и на подгибащихся ногах пойти в ванную за аптечкой. Может, в следующий раз ему удастся этого избежать. Когда-нибудь.