Family Issue

Это было само собой разумеющееся. И, наверное, такие действия отдавали налетом инфантильности, но Макс не мог справиться с этой скребущей обидой сидящей в нем уже полтора года. Теперь, когда он сам отец, когда он это в полной мере осознал и с благодарностью принял, он еще больше удостоверился в том, что Йос повел себя как последняя скотина. Так, как мог повести себя посторонний — но не тот, кто произвел его на свет и заботился о нем столько времени. Будто все те крохи любви и уважения к сыну были смахнуты в мусорку только из-за того, что Макс сделал неудобный для отца выбор. Шарль поддержал его желание не видеть старшего Ферстаппена на первом дне рождения сына. Высокие окна в гостинной растягивали золотистые тени по паркету, открывая вид на лазурную лагуну с белыми солнечными бликами. По полу разбегались зайчики, отскочившие от изогнутого трофея, который вчера привез Леклер, упоенный счастьем от символичной домашней победы. Макс оглядел свою работу, раскатывая рукава легкой кофты и убрал отвалившийся синий лепесток. Воспоминания нахлынули согревающей волной и заставили тонкие гибкие ниточки души вибрировать. Сколько бы Шарль не говорил ему, сколько бы не ворочил свой красивый нос и не убеждал в обратном — Макс всегда знал, что он любит цветы, несмотря на все свои гринписовские речи. Всегда знал какие сорта конкретно, какие оттенки вызывали в мужчине неподдельный восторг от шедевра природы. Заглядывая в спальню, пережившую, судя по обстановке, третью мировую, он старается не скрипеть историческими досками и не тревожить чужой сон, ставший чутким вполне оправданно. Перешагивает неразобранный, раскрытый пастью чемодан, какие-то полотенца, погремушки и понимает, насколько они были вчера вымотаны, раз наплевали на все, кроме приветственно расправленной кровати. — Ты уже проснулся, ковбой? — удивленно шепчет Ферстаппен, замечая раскрытые зеленые глазки. Ленни улыбается ему и закусывает свой пальчик. — Лежишь и не мешаешь папе спать? Респект, сынок. Малыш на секунду возмущенно поднимает потемневшие бровки, когда Макс забирает его с нагретого места под рукой у Шарля. Тот лишь пыхтит сквозь сон, закрываясь локтем от полоски солнца, пробившейся через щель в блэк-аут шторах. Он наклоняется, аккуратно поправляя одеяло одной рукой, и оставляет поцелуй в волосах, все еще немного отдающих кислым запахом шампанского. — Нужно привести себя в порядок. — Он сажает малыша на тумбу рядом с глубокой вытянутой раковиной. Ленни согласно кивает, отдаленно понимая, о чем говорит взрослый и увлекаясь зубной щеткой. — Папа нас, конечно, любыми любит, но стоит постараться в его праздник. — А-сь-ник. — тянет ребенок, плеская ручки под струей воды. — Да, праздник, верно. — Макс закусывает отвоеванную щетку, набирая в ладонь воды и умывая фыркающего сына. Он задерживает руки, приподнимая круглые щечки и зачесывая мокрые светлые прядки, щемясь от умиления и гордости. — И твой тоже. В голове стреляет понимание, бьет по ребрам восхищенной дрожью. Год назад самый дорогой человек в его жизни подарил ему это смеющееся чудо в цветастой футболке. Год назад их мир перевернулся с ног на голову, принося неисчислимое количество новых ощущений и намертво скрепляя их души жесткой проволокой. Максу приходилось прежде иметь дело с детьми: но никогда на его памяти не было ни одного, кто бы так стойко терпел переодевания, да и еще помогал к тому же. Где-то внутри он выдохнул с облегчением, что гены Шарля победили его безразличие и некую ненависть к одежде. — Мне тоже нужно соблюсти дресс-код? — хрипло раздалось за спиной, заставляя две белые макушки синхронно обернуться. Шарль с тихим одобрением оглядел их наряды, в точности повторяющие друг-друга и идеальные в своей простоте: белая футболка, голубые джинсы и голые ступни. — Думал, ты проспишь еще хотя бы пару часов. — подтянулся Макс, любуясь помятым после сна лицом. Леклер легким жестом поправил пряди и разгладил затасканную футболку с мелкими пятнами разного происхождения, каким-то волшебством придавая себе более-менее опрятный вид. — Как ощущения, чемпион? Ферстаппен прозрачно провел рукой по чужому виску и голове, намекая на вчерашние празднования красной конюшни. Шарль отмахнулся, что-то бормоча, скрылся за дверью ванной комнаты. *** — Ты серьезно? Макс был настолько оглушен чужим восторгом, что не мог оторваться сдержать учащающиеся пульсации в груди. Внутри гордость смешалась с нервозностью, оставшейся от ожидания реакции, создавая тревожащий коктейль. Шарль возился с пластиковой оберткой до трепетного бережно, разрывая ровно и медленно, словно его короткие ногти могли повредить подарок. Темный конверт с рисунком желтого глобуса выглядел как настоящий раритет. Леклер аккуратно открыл его, проводя по бороздкам на пластинке в цвете охры. — Ты потрясающий… — монегаск осторожно отложил винил и впился благодарным поцелуем в чужую улыбку. Ферстаппен мысленно посвятил себе аплодисменты за терпение — подарить возлюбленному пластинку с его любимой группой хотелось в тот же миг, как она оказалась у него на руках, но выжидать особый момент того стоило. Ленни рассмеялся, когда родители повалились с дивана на пол, в попытках друг друга съесть, важно протопал к ним и присел рядом, хватая Макса за нос. — Поставлю на полку, буду любоваться. — сказал Шарль, радостно седлая бедра мужчины и пристраивая на его живот еще и сына. Тому такой паровозик явно был по душе, и он принялся барабанить по медленно задыхающемуся от смеха и тяжести отцу. — На нее не смотреть надо — а слушать. — выбираясь из плена, важно продекларировал Макс, усадил Ленни на диван и открыл один из шкафчиков под телевизором. Через пару минут он подключил проигрыватель к домашнему кинотеатру. — Иногда твоя продуманность меня пугает. — осторожно прошептал Шарль, загораясь желанием поскорее испытать подарок и не в силах усидеть на месте, принялся слушать указания Ферстаппена, который настолько тщательно изучил инструкцию, что теперь с легкостью направлял одними лишь точными словами. Прежде чем нажать «плей», он глянул на Макса: его глаза сверкали таким же детским восторгом, что был у него сейчас внутри, будто бы между их сердцами были протянуты провода, транслирующие все ощущение туда-сюда. Комнату забили гитарные трели, разносясь ламповым звучанием и заполняя внутренности сладким сиропом ностальгии. Шарль почувствовал себя снова — влюбленным в жизнь и скорость амбициозным подростком, не видящим никаких преград перед своим ногами. Он утянул Макса за руки, неловко и не в ритм раскачиваясь и подкручиваясь под чужими ладонями, крепко удерживающими его собственные, просто наслаждался знакомыми строчками и мелодиями. Когда он начал наизусть подпевать слова, Ферстаппен вслушался и задорно рассмеялся, забывая, как вообще мог жить без этого голоса. — Это про меня? — цепляясь за фразу про ожидание и упорство в своих намерениях. Шарль уклончиво улыбнулся, играя бровями. — Как мило… То есть я несчастный Ромэо под твоим гаражом, ждущий, пока Джульетта закончит крутить гайки на колесах и обратит на меня внимание? — Это ты сказал! — смеясь, ответил тот, утягивая в какое-то подобие танца вплотную. Горячее дыхание обожгло ухо, и Макс почувствовал, как бешено колотиться сердце, только непонятно, у кого: — Я всегда смотрел в ответ. Просто тогда, когда ты отворачивался… Легкий укол упущенных возможностей продавил кожу под горлом, но тут же рассосался всепоглощающим принятием: никто не знает, как бы обернулся их потенциальный подростковый роман, но, глядя на то, где Макс был сейчас, думать об этом попросту не хотелось. — Папа, ручки! — неожиданно четко произнес Ленни, вытягивая ладошки к слепившимся родителям и глядя с легкой ревностью. Музыка медленно вылилась в новый мотив, более подвижный и ненавязчивый. Макс ловко поднял его, пристраивая посередине. — С днем рождения, Перси. — они чмокнули малыша с двух сторон, радостно переглянувшись. Ферстаппен крепко прижимал к себе свой маленький мир, в который раз убеждаясь, что сердце с самого начало видело верный путь. *** Семейная вилла в этот вечер по-настоящему оправдывала свое название. Просторная гостинная, впервые, кажется, со дня покупки, наконец ожила: бесконечный ворох шаров, блестящих упаковок и порядком потрепавшихся букетов заставляли помещение вибрировать и дышать, несмотря на смеси ароматов. Ленни едва успевал ходить по рукам бесконечных дядь, теть и бабушек, напрочь забывая про родителей, умилительно и немного встревоженно глядящих за его перемещениями. Шарль потянулся к металлической трубочке, отпивая легкий напиток, намешанный Джорджем. — Жаль, что папайи не приехали. — произносит Рассел, наваливаясь на островок. На кухне было прохладнее и тише, и они ненадолго отвлеклись от шумной компании под предлогом обновить бокалы. — Даже мне это кажется слишком жестоким — заставлять пилотов плясать танцы перед спонсорами прямо после гонки… Леклер хмыкает, откупоривая очередную бутылку хорошего вина, привезенного мамой из Монако: бордовая жидкость разносит цитрусовые оттенки запаха во все стороны. Несмотря на отсутствие некоторых близких друзей, он чувствовал себя хорошо в том кругу, который им удалось собрать. Джордж задумчиво крутит обручальное кольцо из белого золота, и Шарль в который раз задерживает взгляд на новой привычке. Метал холодно поблескивает под светом многочисленных ламп. Леклер улавливает направление мыслей друга: британец смотрит на их холодильник, обклеенный полароидами, заостряя внимание на том, с которого зубасто улыбаются Макс и Ленни. На бирюзовой радужке зашевелилось соленое огорчение. — Джордж, — он делает шаг ближе, подает наполовину заполненный бокал и устанавливает зрительный контакт. — Все хорошо? — Что? А. — он немного тушуется, и быстро отпивает, снимая напряженную для себя паузу. — Да, конечно. Я немного… вымотался. — Мы можем как-нибудь встретиться. Если хочешь. — мягко предлагает Шарль, не намекая ни на что конкретное, а просто предлагая тому возможность воспользоваться своими ушами. Он предполагал, что после свадьбы все конвенциональные устои жизни Джорджа полезут из всех щелей и ему не особо хотелось становиться просто свидетелем этой глобальной перестройки. Рассел выдохнул шумно, кивнул, и этим жестом согласился с невысказанным желанием отложить этот разговор на попозже. *** Телефон в руках разрывался беззвучной трелью — Макс смотрел, как к списку пропущенных раз за разом прибавляется один и тот же номер. Он предполагал, что так и будет и имел четкий план действий на такой случай, но… Но. Эта упрямая, липкая надежда червяком шевелилась в желудке, не давая спокойно перевести мобильный в режим «не беспокоить». Приходилось раз за разом себя останавливать, стоило только экрану с фотографией, вызывающей злую дрожь, появиться как гром среди ясного неба; напоминать, что все те люди, близкие люди, те, которые вправду дорожили им, сидят в гостинной. Он навалился на шкаф, и в сумраке прихожей зеркало отражало его напряженную фигуру, сгорбившуюся от тонн мыслей, придавливающих к земле. Его лицо снова осветил экран и по руке поплыла дефолтная вибрация айфона. — Черт возьми! — Макс зло опускает палец на зеленую кнопку, не сразу прижимая динамик к уху. Кровь стремительными волнами разносит по венам густое и горячее раздражение и неуместное предвкушение. На том конце разноситься хриплое и отчаявшееся: — Думал, ты меня в черный список кинул. Он сглатывает, пытаясь развязать язык, приклеившийся к сухому небу. Сдавливает переносицу до черных пятен, ощущая, что кончики пальцев ледяные. — Чего тебе? — нарочито грубо кидает Макс, тут же осекаясь и не узнавая собственный голос, выразивший в двух словах всю ту кислую досаду, что скопилась у него внутри. Слышится долгий выдох, словно мужчина на том конце пытается себя успокоить. — Я хотел… хотел тебя поздравить, сын. — его передергивает от ласкового обращения. — И извиниться. Мир суживается до крохотной точки; звуки праздника остаются где-то далеко за непроницаемой ширмой. Он стискивает собственный локоть, закусывает язык, предостерегая от необдуманных фраз. — Я был… не прав. — вот теперь он слышит дрожь и неуверенность в голосе; ощущает все те годы молчания, что разом выливаются в тяжело скатывающихся, как неотесанный валун, словах в динамике. — Во многом. Но в особенности в том, как вел себя с Шарлем. Теперь я… да, теперь я понимаю, что ты готов за него даже собственному отцу голову откусить. И это достойно уважения. Макс скатывается на кушетку, непроницаемо упираясь взглядом в пол и представляя, с каким лицом и где сидит сейчас отец. Наверняка, с бокалом какого-нибудь хитровыебенного виски с непробиваемым выражением похуизма. Кисти сдавливает желанием что-нибудь ударить. — Нахер ты звонишь мне? — он знает, что звучит как бестактный пубертатный подросток, но ему все равно. Ему было больно, и теперь Макс в полном праве все высказать в самой нелицеприятной форме. — Чтобы что? Думаешь, меня растрогает твое внезапное осознание? Спешу тебя расстроить: нахуй мне не сдалось не единое твое слово. Он переводит дух, заставляет себя разжать кулаки. На том конце терпеливо, даже мученически молчат. — Раньше надо было думать. — в горле встает ком, и он титаническими усилиями удерживает холодно-озлобленный тон. — С самого начала… блять, с самого начала ты чморил нас, проклинал, говорил, что я безголовый мальчишка, прожигающий свою молодость в неперспективной интрижке, — а теперь извиняешь? — Мне очень жаль. — Макс зло отплевывается, прижимая ладонь к пылающим векам. — Если ты, блять, забыл — я человек. Я обычный человек, который хотел, чтобы его папка был рядом, похлопал по плечу, когда он сам становиться отцом!.. Слова хлещут неприятной пощечиной: и Йоса, и самого Макса. Странное чувство облегчения и смущения обвивает шею, не позволяя до конца выдохнуть. Глаза не выдерживают — трескаются скупой слезой, потому что на большее не хватает сил. — Тебя там не было. — тише добавляет он, вкладывая всю ту жирную боль, что слоеным пирогом накапливалась столько лет. — Потому что ты слишком гордый, чтобы меня поддержать. Макс трет уголки глаз — вдохнуть не получается, и он только шмыгает, не скрывая теперь ничего от затихшего абонента. Страх быть осужденным за слабость отпадает отсохшим рудиментом, так долго не дававшим ему спокойно существовать. — Мне очень жаль, сынок. — вновь, как заезженный диск, повторяет мужчина. Макс не сдерживает вырвавшийся всхлип, тут же затыкая рот рукой. — Надеюсь, ты справишься чуточку лучше в этой роли, чем я… — Да пошел ты, Йос. — Макс сбрасывает и откидывает телефон, закрывая лицо ладонями и пытаясь успокоить горькую дрожь в сердце. Мозг накаливается, переплавляя мысли в уродливую кипящую жижу. Колени мелко потряхивает, и он тихо ругается, сжимая плотную ткань. — Дыши. — раздается где-то сверху спасительным шуршанием, а на щеки падает успокаивающая прохлада. — Дыши, любимый, я рядом. Он упирается лицом в чужой живот, крепко впиваясь в талию и зажмуривая глаза до прыгающих звездочек. Руки гладят ритмично медленно, проходясь по каждому взвинченному нерву на голове, насильно заставляя расслабиться. Макс сдавленно сопит, прячась от ударившей паники в чужом стойком спокойствии. — Полегче? — спрашивает нежный голос, и ему удается сфокусировать расплывшийся взгляд. Шарль глядит встревоженно, но в его глазах закипает что-то граничащее с яростью. — Иди сюда, Лев. Макс повинуется: с трудом поднимается, вялыми руками обхватывает мужчину, устраивает лоб на плече, вслушиваясь в ровное дыхание. Шарль дает ему время собраться из сомневающегося обиженного мальчишки в уверенного в своей ценности взрослого. До Ферстаппена снова доносятся звуки: веселья, спокойствия и единения. Его дома. Дышать теперь легче — и он еще раз крепко сжимает Леклера, прежде чем безмолвно поблагодарить одним лишь взглядом. Монегаск улыбается по-родному легко, прижимает свои губы к его лбу, будто оставляя незримую, но несмываемую печать защиты. *** — Фанаты ликуют: Феррари с каждой гонкой отгрызают себе все больше баллов в чемпионате! Клетчатый флаг знаменуют очередную победу единственного на стартовой площадке монегаска: Форца, Шарль! Сегодня Италия празднует победу своего названного сына, мастерски оторвавшегося от Макса Ферстаппена, и переезжающего на первую строчку в турнирной таблице… — È stato incredibile! Grazie ragazzi, ottimo lavoro. — сбитым дыханием кричит он в радио, слыша, как в гаражах взрывается целая буря счастливых возгласов на трех языках, сквозь которые едва пробивается похвала директора гордым тоном. — Молодец, парень. Никогда в тебе не сомневался. — слова Фреда заставляют его глупо смеяться от перемешанных эмоций, плавно вытекающих в эйфорию. Руки команды принимают в свои крепкие объятия, отрывая от земли и на секунду заставляя поверить, что он может летать. Хотя то, что сегодня было на трассе — вполне можно сравнить с отросшими у болида крыльями. Стягивает шлем, уже собираясь отправиться выполнять привычные процедуры, но из толпы, встречающей первую тройку, его останавливает вытянутая рука, крепкой хваткой вцепившаяся в локоть. Чужие глаза — знакомого ледяного оттенка, заставляют напрячься и позабыв, что он итак насквозь мокрый, снова облиться холодным потом. Боковым зрением он замечает направленный на себя объектив, тут же чертыхаясь, что из-за отсутствия шлема его испуганный и острый взор попадет на огромный экран. — Поздравляю, Шарль. Это была неоспоримая победа. — сухо говорит Йос, и его голос почти тонет в гуле собирающейся на стартовой прямой толпы итальянских болельщиков. Пожимает руку — крепко и как-то стыдливо сразу ее убирая, сбивая Леклера с толку. Времени разбираться с этим нет — и он сбегает, не сказав в ответ ни слова, но, кажется, кивнув. Алое море, разлившееся под подиумом, стирает все ненужные мысли, помогает сосредоточиться и полностью отдаться моменту, в котором все его старания, наконец, принесли плоды. Моменту, в котором он — на верхней ступени, перед огромным миром, скандирующем его имя как молитву, будто он святой. Шарль принимает их любовь — и его сердце бьется в унисон с миллионами людей, разделяющих с ним каждый миг триумфа. Он улыбается. Улыбается во все тридцать два, потому что меньше — не выходит, уголки сами разъезжаются до легкого дискомфорта. Небо вокруг окрашивается брызгами шампанского и красным дымом, химический запах заполняет ноздри, но на это наплевать от души. На языке кисло — а в глазах горят звездочки, когда он смотрит наверх с благодарностью, на тех людей, кто незримой рукой направляют его. Шарль счастлив — и в этом счастье он оставляет крохотное пока, но очень уверенное место для мысли о маленьком человеке, преданно называющем его «папой». *** — Чарли, это тебе. — В руках оказывается плотный бумажный прямоугольник. Макс разваливается на плетеном кресле, вытягивая ноги в сторону открытого панорамного балкона. С улицы тянет соленым воздухом, заплетающимся в золотистых лучах, и кострами из продуктовых палаток для туристов. Между его губ зажата сигарета, которую он покусывает в нерешительности зажечь. Леклер осматривает неподписанный отправителем конверт. От дорогой матовой бумаги тянет чем-то тревожно-предвещающим. Глаза скачут по строчкам, и когда добираются до самого низа исписанной бумаги, то со рта срывается уставший вздох. Макс лениво косит глаза на Шарля, резко изменившегося в лице, и щелкает зажигалкой, наплевав на предупреждающую табличку на двери о штрафе за курение в номере. — Это от твоего… от Йоса. — поправляется монегаск, заламывая руки и подходя со спины к Ферстаппену, застывшему в задумчивости. Он какое-то время смотрит, как тлеет сигарета в чужих руках, как солнце медленно заваливается за линию моря, как колышутся фигурные листья смоковницы, бережно заслоняющей молодые плоды инжира. — Он приглашает нас в ресторан. — аккуратно озвучивает Шарль, тщательно следя за реакцией. — Отметить… Светлая голова нервно дергается, и пшеничные пряди раздраженно подпрыгивают. Макс горько усмехается, впуская в легкие губительный дым. Шарль осуждающе отмахивается, но ничего не говорит по поводу возобновившейся привычки. — Он хочет поговорить. — металлическим тоном отчеканивает Ферстаппен, перебирая выбившийся из плетения сучок на подлокотнике. Если бы Леклер не знал его так долго, то не заметил бы за этим бетонным безразличием ноющую обиду и детскую тоску. Его пальцы сдавливают загривок, призывая грозного льва расслабиться. — С глазу на глаз… Не хочу. Ничего нового он не скажет, а если скажет — то это ничего не поменяет. Шарль понимал, что в какой-то переломный момент, когда они с Максом перешли черту соперников-приятелей, итак шаткие и запутанные отношения двух взрослых мужчин стали непроходимыми джунглями, засасывающими неразберихой из чувств и воспоминаний. Настоящий раздрай, удивительно заманчивый кейс для какого-нибудь дорогостоящего психолога: отец, вечно ждущий от сына звезд с неба и покладистости, несмотря на приличный возраст; сын, с самого детства оказавшийся в ловушке из амбиций холодного и местами жестокого отца. Шарль понимал злость Макса, понимал его радикальные способы отгородиться от возможной боли; но он также видел, что эта крепость приносит лишь временное облегчение, в то время как причина поднятых ворот все еще где-то существует, иногда просачиваясь в его жизнь и заново вселяя суету в чужую голову. Как бы он сам не относился к старшему Ферстаппену, Йос все так же оставался отцом Макса. Взросление заставляло голландца задумываться о конечности жизни, способствовало размышлениям о том, что отец не молодеет. Это пугало. Но неразрешенные ссоры не давали сделать шаг к тому, кто был и остается одним из самых важных людей. — Макс. — твердо зовет он, обдумав все несколько раз. Ферстаппен замирает, поднимая на него глаза, сейчас похожие на два грозовых облака. — Стоит сходить. Не ради него, ради тебя. — Ты вдруг проникся симпатией к раскаявшемуся старику? — едко, но устало парирует мужчина, заново затягиваясь. Шарль не обращает внимания на иголку, кинутую только из-за отсутствия клинка. — Я ценю твой энтузиазм в желании нас помирить, но ты разве забыл? Ты для него всего лишь «ошибка» и «красивый вертехвост», не более. Леклер обхватывает собственное запястье, непроизвольно кривясь от бирок, навешанных на него Йосом. — Перси, он перешел границу. И прощать его за это я не собираюсь. — Макс отворачивается, снова меланхолично упираясь взглядом в закат. — Ты и твоя честь мне дороже какого-то донора спермы. Это выражение было настолько лишено всякого личного отношения, что безошибочно указывало на ту болезненную корку, под которой еще сочился гной, несмотря на внешнюю удобоваримость. — Ты убегаешь от возможности избавиться от неоднозначности. — тыкает его Шарль в миску, как слепого котенка. Судя по дернувшимся плечам, это задевает. — Я устал смотреть на то, как ты себя жрешь, пытаясь смириться с тем, что сам же открестился от близкого человека! Макс проводит ладонью по лицу — пораженно и отчаянно. — Я хочу сказать, — смягчается он, запуская руку в спутавшиеся пряди. — у тебя есть шанс, чтобы узнать, поменялся он или нет. Так, почему бы не воспользоваться им и поставить уже точку? Ферстаппен тушит сигарету в пепельнице, молча поднимается и зарывается в чемодан в поисках чего-нибудь чистого и приличного. *** Ресторан скупо освещен теплыми плафонами, чтобы придать интимности нахождения здесь гостям и расположить к долгим беседам и длинным чекам. Отгороженный уголок не приносит Максу никакого спокойствия или хотя бы уверенности в исходе этого разговора. — Я благодарен, что вы приняли мое приглашение. — с долей делового тона говорит Йос. Шарль коротко кивает, а Макс нервно дергает рукава рубашки. — Давай без любезностей. — шипит он, поворачивая маленькую рюмку на тонкой ножке, но не спеша ее осушить. — Я не собираюсь тут крутить вальс из прелюдий пол вечера, пока ты соберешься духом. Мужчина пораженно замирает: сын всегда был остер на язык, но сейчас это было личное, намеренное. Спустя пару секунд он складывает руки в замок и тяжело вздыхает. — Я был не прав. — Хрипло начинает Йос, вглядываясь в узоры скатерти. Ферстаппен-младший фыркает: не впечатлен. — Много слов было сказано с горяча, необдуманно, за что я и поплатился… И потерял вас обоих. Шарль едва не давиться воздухом: не послышалось ли? Он поднимает хмурый взгляд на смущенного собственным положением мужчину, и встречается с твердой решительностью во взгляде, направленной прямо на него. От откашлялся в салфетку, давая Леклеру место для быстрых раздумий. Слова звучали так вычищено и славно, что верить им становилось все труднее. Видимо, так же думал и Макс, бросивший в него предупреждающий об атаке взгляд. — Ты гребаный лицемер… — Йос переводит взгляд на сына: тот сидит, сжимая руку своего спутника. В этом жесте сосредотачивается все доверие Макса, и вся его слабость, обращаемая одним лишь только присутствием Шарля в обжигающую уверенность. — Столько лет его ненавидел, а теперь вдруг делаешь вид, что ты порядочный зять. Или тебя совесть вдруг замучила? Исповедать грехи решил? — Ты не даешь мне и шанса. — терпение медленно сыплется, открывая вид на привычную грубую личину. Рука сжимается в кулак, пытаясь удержать контроль над собой. — Мне правда жаль, а ты опять выворачиваешь мои слова наизнанку! Я хочу быть рядом, как был все эти годы!.. — Да, настолько хочешь, что не звонил и не писал, и объявился только в день рождение внука! — Макс повышает голос, чувствуя, как к горлу подступает слабость. Он переводит дыхание, выцепляет глазами тактично притихшего официанта и клацает зубами. Маленький зал грохается в гробовую тишину, в которой призраком застыли последние слова перепалки. Виски глухо гудят, обнажая вымученность этого разговора. Йос потирает брови, будто пытаясь отмыться от кинутого обвинения, опрокидывает бокал с остатками дорогого вина. Макс отводит взгляд куда-то вниз, его губы подрагивают от сдерживаемой злости. — Его имя… Это же твой любимый исполнитель? — хрипло произносит он. Макса это не трогает — по крайней мере, внешне. — Помню, как ты заслушивался его, когда психовал от проигрышей. Хорошая музыка. Тебя успокаивало. Ферстаппен прикрывает глаза: это уловка, он не поведется на этот жалостливый тон, но в груди предательски екает. И зачем он вообще согласился на это? — Твоя мать показала мне его фотографии. — Макс про себя чертыхнулся: она всегда была слишком лояльной к отцу, несмотря на его характер, но сейчас это сыграло с ним злую шутку. — Я сразу вспомнил тебя в том возрасте… — Хватит. — по столу ударяют повлажневшие ладони. Ферстаппен прокатывает ладонь по затылку, собирая мысли и чувства в кучу. Грудь стонет, трепещет от голоса, бывающего ласковым слишком редко. Воспоминания о детстве — далекие и неоднозначные, грубо отесанные фразами по типу «родителей не выбирают» и «ты же всего добился», толкаются, пытаясь вытеснить всю правду теми немногими моментами, что заставляли Макса чувствовать себя счастливым. Йос не смотрит — может, потому что и сам осознает всю тщетность трепыханий, прозрачных мазков акварели по выцветшей за годы картине. Мужчина длинным жестом пьет воду, признавая поражение и становясь маленькой сгорбленной фигуркой под нависшим молодым мужчиной, который отрезает пуповину с точностью хирурга. Перед ним не его маленький сынок: перед ним тот, кто вырос сквозь бетон, тот, кто взял свою боль и превратил ее в оружие на трассе, перекроил страх к родителю в сухую благодарность за воспитание. В ясно-голубых глазах стоит непоколебимость, такая, которую Йос еще не видел в сыне. Простая, прямая, выкованная из такого сырья, которое ему не смог дать он сам. Мужчина чувствует, чья эта заслуга. Если быть до конца честным — он чувствовал это влияние еще давно, отгораживал, надеялся, что если с силой выдрать этот сорняк, то корни иссохнут без притока солнца. Йос не говорит это даже про себя, но это осознание булькает слишком громко: Он боялся отпустить его. Он боялся, что кто-то кроме него сможет этого дикого льва заставить выполнять трюки, подавать лапу и рычать. Боялся, что его авторитет угаснет и он не сможет больше направлять того по высмотренной им траектории. Этот парень. С таким же взрывным характером, как и у его сына, с такой же жаждой победы, но с уязвимостью в виде чувствительного сердца и разума, — он сделал из Макса послушного зверя, приручив его своими большими честными глазами и ласковой рукой. Йос поднимает на него взгляд — и не чувствует ничего, кроме уважения к этому человеку, положившему конец их связи с Максом. К человеку, который не брал — но отдавал его сыну все, что имел. Человеку, который стал Максу теплыми стенами, защищающими от любых бедствий. — Ты будешь видеться с Ленни. — твердо говорит Ферстаппен, опускаясь вновь на свое место и принимая деловой вид, будто заключал сделку с компанией. — Тогда, когда Шарль решит, что это возможно. Когда я разрешу. Ты будешь видеться с внуком, но не рассчитывай ни на что большее. Леклер глядит на чужой профиль, пронизанный ледяной выдержкой и облегченно опускает напряженные все время плечи. Он выглядит так, будто отрепетировал эту речь уже давно, — и только дернувшийся кадык выдает его настоящее состояние. — Хорошо. — отвечает Йос, сжимая стакан в руке. Его брови расслабляются, вставая на место. — Спасибо, сынок. И… Он переводит взгляд на монегаска, незримым костылем державшего Макса на ногах весь вечер. Его голос дергается: — Спасибо, Шарль. — пауза. Необходимая для принятия Йосом собственных слов. Шарль коротко кивает, смотря только на Макса: он ловит его взгляд, поджимает губы в угловатой, уставшей улыбке. Голова, наконец, становиться легче, а дрожь покидает тело, оставляя только густое, теплое ощущение законченности. Их мизинцы соприкасаются, заплетаются крепким и незаметным узелком. Люстры мягко отсвечивают на пол, тихо звенят, словно гудок отправляющегося в далеке поезда.