Family Issue

— Кошмар, все, я больше не могу это читать! Макса выбивает из своеобразной медитации: он много моргает, сжимая руль арендованного хэтчбека, ощущая под пальцами стертую кожу. Дорога немного укачивала, укатываясь вдаль чернеющей полосой. Добираться из рандомного аэропорта посреди Италии домой они не то чтобы планировали, но погода на Французском берегу оказалась совсем не ласковой для мягкой посадки. Он смотрит, как Шарль выбрасывает свой телефон в бардачок, и потирает уставшие глаза. — Зачем ты вообще это открыл? — хрипло спрашивает Макс, прищуриваясь. Сбоку слышится шорох чужой ветровки, напоминая порывистый ветер. — Хочу быть готовым к неудобным вопросам. — Они все такими будут, не переживай. — Голос окрасился ложной шуткой. Ферстаппен глубоко выдохнул, предвкушая завтрашний спектакль. Его штормило весь перелет, мозг воспалился от мыслей и бессонницы: бесконечные потенциальные сюжеты закручивались каруселью, стоило лишь прикрыть веки. — Нам еще предстоит выяснить, чья наглая рожа продала нас прессе… Иначе все эти дерганья с интервью будут бестолку. Шарль громко сглотнул. Он не мог поверить в это, просто не мог. В своей голове он играл в игру под названием «кого из друзей мне меньше всего жалко потерять из-за предательства», но приходил к тому, что каждый вариант жалил сильнее прежнего. Было ясно, что источник очень умело скрывал свои намерения, и не факт, что это началось лишь недавно. Это было больнее всего. Леклер царапнул запястье, расчесывая до красноватых линий. Чужая рука мягко перехватила попытку вскрыться с помощью ногтей и огладила пальцами. Макс смотрел на дорогу, но его профиль тревожно выдвинулся вперед, а челюсть сжалась, что было заметно даже под тусклыми фонарями. — Сильвия пока не выяснила откуда… утечка. — Шарль оттянул челку назад. — Кармен? — Ничего. Они замолчали, скрываясь в этом крохотном ковчеге на колесах и переваривая недавние события. Как будто, можно уже было натренироваться и не так бурно реагировать на новые сплетни и угрозы — но не получалось. К этому невозможно быть готовым, хоть ты тысячу раз попадал в конфликты и распри. Макс думал о Шарле. Тот выглядел собранно, словно его не разрывала изнутри паника и горечь. Эта плотина, не позволяющая монегаску взорваться, работала и в сторону Ферстаппена, удерживала его на самом краешке. Внутри поселилось подозрение ко всем, кто раньше казался доверенным лицом, останавливало, припугивало, зашивало рот. Но Макс готов был с этим жить, пока сбоку его припирало такое же дрожащее, но твердое плечо. Взгляд метнулся к часам на приборной панели. — Как думаешь, спит уже? — Ему не нужно было уточнять: взгляд Шарля вмиг смягчился от непринужденного и бытового вопроса. — Ставлю на то, что даже не собирается. — его губы тронула нежная улыбка, медленно заразившая и Макса. Их маленький островок спокойствия сейчас, скорее всего, мучает бабушку. Леклер отвернул голову к окну, разглядывая редкие огоньки в проскакивающих домиках. — Мы ему весь режим сломали своими разъездами… — Ничего. Переживет. — легко ответил мужчина, а его плечи задорно подпрыгнули, скидывая свинцовые мысли. Время медленно катилось к полуночи. — Ему просто слишком много разрешают его няньки. Монегаск прыснул, подпирая подбородок ладонью. У них была лишь ночь, чтобы подготовиться, собраться духом и спланировать каждое слово перед этой публичной повинностью. Ночь, полная тревог и страха за то, что будет дальше. Он уже не был ни в чем уверен: ни в том, что ему позволят закончить сезон, ни в том, удастся ли им защитить свое право на личную жизнь. — Громко думаешь. — в полсилы пожурил его Макс, хрипя уставшими связками. Шарль посмотрел на своего мужчину с жалкой усталостью и хмуростью. — Чарли? — М? — Мы разберемся. — тихо сказал он, но в этих трех словах звенела стальная уверенность и щемящий героизм, словно тот готов был прыгнуть в котел ради их счастья. — Так или иначе. Леклер не ответил, но голова стала гудеть немного тише. *** Дверь в спальню была приоткрыта, и оттуда сочился свет ночника. Макс прислушался, улавливая в ночной тишине тихие мелодичные слова, оставаясь в тени коридора. Чужая спина была расслаблена, а плечо мерно двигалось сверху вниз, ведя за собой ласковую руку. Шарль напевал колыбельную на французском сонным языком, мягко гладя светлую голову. Ферстаппен прикрыл дверь, ощущая поднимающуюся в груди решимость и бурлящую ненависть. — Ты спать не собираешься? — Хриплый женский голос донесся с слабо освещенной кухни. Софи грела пальцы о кружку, высматривая выражение лица сына в темноте. — Завтра тяжелый день. Тяжелый день. Это звучало как приговор — как отложенная до утра казнь, которую нельзя отменить. Амнистию им никто не даст, потому оставалось лишь отсчитывать минуты до восхода. — Не думаю, что смогу уснуть… — признался Макс, чувствуя, как рядом с женщиной его барьеры медленно рушатся. Сердце стучало больно и неровно, будто бы он влил в себя ударную дозу энергетика. Он хотел сказать что-то еще, но слова склеились и застряли в горле. Софи поставила свою кружку и потянулась к его лицу, обнимая мягкими пальцами щеку. Под этим жестом мужчина выдохнул, ощущая, как груз, который лежал на плечах неподъемным весом, стал на грамм меньше. Только двум людям он был готов доверить свою уязвимость, свою человечность, настолько, что становился безоружным: только Чарли и маме. — Ты справишься. — уверенно сказала она, и в уголках ее глаз собрались морщинки от поддерживающей улыбки. — Вы вместе. Вы столько всего пережили, и это лишь очередное испытание. Женщина замолкла, возвращаясь к своему напитку и ища чужой холодный от усталости взгляд. Ее материнское сердце чувствовало, что что-то не так, что-то гложет Макса настолько сильно, что даже он сам не может с этим справиться, но понять не могла. — Люди мерзкие существа. — с презрением и какой-то смирительной мудростью, сказала она. Ферстаппен качнул головой, усаживая свою потяжелевшую на несколько тонн тушу на стул напротив. — Друзья предают. Это происходит, и ты никогда не знаешь, кто завтра вонзит тебе кинжал в затылок. Его передернуло, будто от холода: ее слова резали по живому, по открытой ране, зияющей свежестью. — Другой вопрос в том, как ты на это реагируешь. Какую стратегию действий выбираешь. — В голове тут же побежали сравнения с гоночными настройками: вот тебе прогноз погоды, состояние асфальта и машины, выбирай режимы с умом, не прогадай с резиной, чтобы не оказаться в стене. — На кого ставишь… Вы знали, на что идете, вы выбрали свои чувства, выбрали друг друга. Ты должен быть сильным ради этого. Помнить о том, кто на тебя положился. Она замолчала, оценивая тот эффект, что наложили ее слова на сына. — Иначе, я боюсь, что ты дрогнешь. — Макс стиснул зубы: он не собирался сдаваться, не собирался подвергать их опасности, но и прятаться больше не мог. Это разрывало на части, и впервые ему не хотелось переубеждать кого-то в том, что он не уверен в себе. — У тебя нет такой привилегии. Не сейчас. Не тогда, когда миллионы глаз следять за каждым вашим вздохом и пускают слюни. — Я не сорвусь. — прошипел он, вжимая ногти в ладони, убеждая больше себя, чем мать. — Я очень надеюсь. — вздохнула она, накрывая его кулак теплой рукой. Ее взгляд больше не сверкал жаждой защитить своего ребенка, а лишь мерно поблескивал надеждой на лучший исход. — Я очень за вас переживаю… Макс кивнул. Сил говорить почти не осталось, и он опустил голову на сцепленные руки, глубоко вздыхая. В голове все еще стоял их с Шарлем разговор через сотовую связь. Разговор, вытащивший наружу его неожиданное желание, которое вырастили стресс и какой-то внезапный кризис. Желание быть не только гонщиком. Рядом с ухом раздалась вибрация, и пришлось поднять взгляд. Что-то внутри неприятно екнуло, когда он взял чужой телефон и увидел на экране новое сообщение. Номер неопознан. Н: пожалуйста, разблокируй Н: у нас же только снова начало все налаживаться Н: ответь! Макс нахмурил брови. Ребра зажгло закипающей ревностью, бессмысленной, но такой быстрой и острой, что он не смог ее сдерживать. Непонимание и страх захлестнули его холодной волной, заставляя пальцы подрагивать, вводя ключ-пароль на чужом гаджете. Ферстаппен украдкой, словно вор, пролистывал все чаты и мессенджеры, пытаясь отыскать причину своего беспокойного предчувствия. Сердце пронзило спазмом, когда он зашел в папку с черным списком абонентов. Пьер П: ты опять себе напридумывал П: ничего там не было

Вы: ты предлагаешь мне молчать?

Вы: ты не изменился. но другие не должны страдать из-за этого

П: я изменился, я клянусь П: мне дорога наша дружба, я не хочу чтобы ты опять сжег все мосты из-за каких-то подозрений

Вы: подозрений?

Вы: я еще доверяю своим глазам

П: Шарль пожалуйста

Вы: я искренне хотел тебе помочь, потому что считал себя ответственным за ту ночь

Вы: а ты вот так помощь принимаешь? Кика не заслужила твоей лжи

П: что ты собираешься сделать? П: ферстаппен опять тебе мозги промыл П: ходит вечно с этой своей физиономией прилежного муженька, а ты и рад ему в рот смотреть П: будто у тебя своих мозгов нет

Вы: прекрати

Вы: не заводи снова эту шарманку, я не поведусь второй раз

П: ты из-за него залетел, пропустил целый сезон П: я видел, какой ты несчастный П: если ты дашь мне шанс, я тебя вытащу

Вы: ты ничего не понимаешь, Пьер

Вы: я звоню Кике

Отправка сообщений для абонента ограничена.

Макс до хруста сжимал края телефона и пялился в экран. Мысли бегали бешеными зайцами, кусали стенки мозга. Он ничего не понимал. Почему Шарль снова общается с Пьером? Почему он ничего об этом не сказал? Что между ними на самом деле происходит? Уйма вопросов засыпали голову, превращая в мусорку. Нельзя делать поспешных выводов, даже если все маркеры ядовито моргают. Шарль скажет, он не станет его обманывать, у него нет причин на это… Нет ведь? Он прокатывает ладонь по лицу, экран гаснет, оставляя его в темноте кухни. Только этого не хватало. *** Шарль медленно втягивал воздух носом, отсчитывая до шести, задерживал на несколько секунд и выдыхал. На переносицу прилепился ядреный запах ароматического саше. Белые стены давили своей историчностью, дышали несколькими поколениями и угрожали раздавить за неверное слово. У них было полчаса на то, чтобы попытаться привыкнуть к атмосфере небольшого зала для конференций, прежде чем его заполонят журналисты и дышать станет нечем. Сильвия разложила на столе перед ними бумаги с подсказками, примерным планом вопросов, какими-то пометками о том, что стоит оставить при себе, что отвечать, когда вопрос будет слишком в лоб. Руки Макс были крепко сцеплены в замок, лежали совсем рядом. Взгляд был тяжелым и отстраненным, совсем сухим. — Макс? — мужчина как-то раздраженно моргает, потирает тяжелые веки и неестественно дергается. В душе скребется. — Сильвия, дай нам побыть наедине. Женщина, до этого тихо перечислявшая репортеров, умолкла, недовольно вздохнула и медленно, нехотя кивнула. Через пару секунд за ней захлопнулась дверь. Шарль невесомо ведет холодными пальцами по чужому запястью, и Ферстаппен, наконец, поднимает на него глаза. Что-то на дне зрачка недобро шевелиться, и Леклеру кажется, что эта деталь никак не относиться к предстоящей пытке. — Что-то случилось? — его голос звучит в пустой комнате гулко и неприятно. Макс сипло вздыхает, смотрит на чужие пальцы, крепко опоясывающие его собственные, и долго прокручивает в голове предложение. — Ты плохо выглядишь. — Мне нужно, чтобы ты сказал правду. — Шарля припечатывает тяжесть его тона, почти оглушительно звенящая металлом. Тело хочет отстраниться, но он лишь сильнее цепляется за напряженные мышцы под ладонью. — Да? — что-то в этом взгляде Макса, в его позе, кажется ему неуловимо знакомым. Поймать эмоцию не получается, как бы он ни старался, и это сбивает с толку еще больше. Он его не боится, нет: но то, как посинели радужки, заставляет сглотнуть соленое предчувствие на языке. — Ты общался с Пьером. — не вопрос. Факт, от которого по спине у Шарля бегут мурашки, а внизу живота холодеет. — Он писал тебе вчера ночью с левого номера. Зеленые глаза бегают недоуменно, и Макс медленно начинает терять контроль. В груди бушует настоящий ураган, а голова разрывается на части догадками. Монегаск прикладывает ладонь ко лбу: не виновато, не пристыжено; просто устало. — Ты не так все понял. — Ну конечно. — прыскает мужчина, поднимаясь с места, чтобы пустить злую энергию из груди в движения. — Объясни, какого черта ты снова общаешься с этим мудаком за моей спиной?! — Не поднимай на меня голос, если не знаешь, в чем обвиняешь. — сухо отсекает начинающуюся ссору Шарль. Макс отворачивается к стене почета Феррари: фотографии с чемпионами развешаны в хронологическом порядке, словно пленка старого фильма. Спесь немного остужается, но все равно плескается обжигающими шматками. — Это сложно. — начинает монегаск, а Ферстаппен ядовито фыркает. Мотает головой, призывая продолжать. — Он попросил меня помочь ему со своей девушкой. Умолял дать совет. — А ты повелся? — обвиняюще кривиться Макс, разворачиваясь, и наблюдая, как лицо напротив сереет от разочарования. Он облокачивается ладонями о стол, нависая над пилотом Феррари. — Я повелся. — то, сколько досады в его ответе, заставляет Ферстаппена сбавить обороты этого допроса. Его подкашивает знакомое выражение в уставших глазах. — Во мне взыграли старые чувства… дружеские, не смотри ты так. Мне стало его жаль. Макс хотел бы засмеяться: неужели его Чарли настолько наивный? Или он настолько верит в людей? Сердце заныло снова, бередя заглушенную рациональностью истерику. — Насчет «дружеских» я не очень уверен. — прищуривается он, и Шарль начинает складывать пазл воедино. Дыхание снова становиться поверхностным, усиливая тревогу. Боль в висках выскребает остатки самообладания, которые он хотел сохранить до конференции. — Что между вами было? За какую такую ночь ты несешь ответственность? Воздух в помещении сгустился, стал душным. Макс пыхтел, как разъяренный зверь, пытающийся держать себя в узде. Шарль нахмурился, медленно моргая и выдерживая чужой взгляд, требующий ответов. Мышцы шеи ноют. — Я тебе расскажу, но сейчас у нас нет времени. — умоляюще попросил он. Ладони обливались холодным потом. Еще чуть-чуть и его рассыпет на кусочки от напряжения. — Между нами ничего нет, Макс. Он брыкается, но бьет себя отрезвляющим подзатыльником: Шарль здесь. Если бы все его подозрения имели хоть какую-то почву под собой, то его ненаглядный давно бы убежал в закат с предполагаемым любовником, а не пытался сейчас строит план, как им дальше жить. Усталость бьет очередным зарядом, притупляя эту перепалку. Монегаск встает, подходит ближе, обхватывает подрагивающими ладонями щеки Макса, заставляя смотреть прямо. Умело наматывает поводья, не давая подняться на дыбы. Кожа распаленная у обоих. Мужчина не двигается, выжидая, пока волна злости отпустит до конца. — Мне очень тяжело держаться, милый. — Шарль наклоняется, клюет в губы невесомо. — Я буквально сейчас в секунде от того, чтобы разрыдаться от всего этого ебаного цирка… Он говорит это таким уверенным и ровным тоном, что, будь кто угодно другой на месте Макса, подумал бы, что Леклер прикалывается. Но нездоровый блеск на радужке и лишь на пол тона более бледные, чем обычно, скулы кричат для него оглушающей сиреной. — Нам нужно выйти из этой идиотской ситуации победителями. — Ферстаппен хмурится, зацикливаясь взглядом на спутанной темной пряди, чтобы не сойти с ума. — Пожалуйста, не отвлекайся. Не сейчас. Макс запускает пальцы в свои волосы, поднимая взгляд в потолок. Рот стягивает сухостью. Им нужно играть сейчас за свою команду, а не пытаться найти подвох. Если они будут подспудно вести эту ссору под зрачками десятков камер — их раскрошат в пыль. — Ладно. — Он пересиливает себя, одной рукой притягивает мужчину за талию, прижимает долго и плотно. Шарль ведет носом по его шее, пуская приятные мурашки; его пальцы обжигают холодом, когда чуть касаются лба, пытаясь поправить светлую челку. Макс кладет голову на его плечо, тяжело втягивая воздух, словно он пропитан чем-то ядовитым. — Только скажи… — Я только твой. — Ферстаппен чувствует резкий разряд, словно ему вкололи укол с адреналином прямо в сердце; он ощущает тонус каждой клетки своего изнеможденного тела, стоит только тихим словам просочится в мозг. Шарль оставляет за его ухом укус, подстегивая собраться. Они расцепляются; их взгляды полны готовности и жадности противостоять. Все нерешенное остается за дверьми — сейчас их умы сосредоточены на обороне друг друга. *** Журналисты вьются голодными коршунами, снуя туда-сюда по помещению, вмиг оказавшемуся слишком тесным, пытаясь найти более удачное место, пока их рассаживают пресс-атташе. Макс и Шарль слышат галдеж, скрип устанавливаемой аппаратуры за стенкой, прячась еще пару минут в узком коридоре. Они молчат. Пальцы ищут друг друга, сплетаются в комочек невербальной попытки поддержать и успокоить. Этот тихий, почти незаметный жест, придает силы им обоим, когда приходит время шагнуть к раззадоренным хищникам. Звуки затворов оглушающим свистом застилают слух; Леклер нервно поправляет командную толстовку, проходя первым к крохотному столу, на который направлены взгляды всех в комнате; только, когда его положение становиться более устойчивым, он замечает, что журналисты создали ледяную тишину. Будто перед ними вывели двух серийных убийц, готовых наброситься на любой шорох. Макс садиться рядом, оглядывая зал недоверчивым взглядом; его темно-синяя футболка с логотипом энергетика смотрится слишком инородно в доме гарцующего скакуна, как бельмо на вычищенной картине. Он мельком смотрит на разложенные на столе бумаги с печатным текстом. Где-то в самом отдалении он чувствует взгляд своего руководителя, сидящего бок о бок с Вассером. Пресс-атташе натянуто улыбаются, когда кивают двум пилотам, почти соприкасающимся плечами. Шарль выпрямляется, вспоминает стратегию, которую они обговорили, но мысли и подготовленные реплики путаются в голове. Его сердце испуганно стучит, когда он встречается глазами с руководителем команды. Его поза выдает напряжение — руки сцеплены на груди, брови угрожающе опущены, ноги сплетены в лодыжках, красная форма почти сливается с ушами по цвету. Кристиан рядом не отстает; они, будто сговорившись, буравили взглядом каждый своего подопечного, и создавалось впечатление, что над ними висит табличка, предупреждающая о взрывоопасности. — Прежде чем вы начнете задавать вопросы, — хрипло начал Макс, натягивая спину и принимая каменное выражение лица. — Мы бы хотели высказаться по поводу недавнего… обвинения в свою сторону. Карандаши тихо зашуршали, стоило грозному голосу Ферстаппена нарушить давящую тишину. Шарль смотрел в стол и ощущал, как его горло стягивает шершавым канатом, не давая вдохнуть. Он был рад, что тот начал все по сценарию. Оставалось только встать в колею, парируя вопросы легко и безопасно, но пальцы подрагивали, а язык связало чем-то колючим и тяжелым. — Чтобы сразу развеять некоторые слухи, мы… В ушах зазвенело: Леклер смотрел на свои руки, завязавшиеся в комок, и многочисленные кольца, которые он натянул с утра лишь по привычке, плавились единой блестящей массой, сковывая фаланги. Голос Макса доносился словно сквозь толщу воды — неразборчивый, тугой, как гул двигателя на шести тысячах оборотах. В висках отдавались глухие постукивания — сердце потеряло ровный ход, прыгая под ребрами загнанной кобылой. Он повернул голову аккуратно, боясь, что его жест будет чересчур нервным, и поднял глаза на своего спутника: пухлые губы были натянуты, произносили текст жестко и бескомпромиссно, с каждым звуком очищая заляпанные сплетнями плечи. Макс излучал уверенность человека, точно знающего, чего он стоит и сколько попросит за нарушение своего покоя. Внезапно, словно почувствовав едва уловимое внимание сбоку, Ферстаппен, продолжая говорить, незаметно ответил на его немой зов, скользнул одной рукой под стол и сжал чужое колено, ощутимо сдавливая пальцами. Леклер судорожно выдохнул, встречаясь, наконец, взглядом с журналистами, хватающими каждое слово. По их глазам не понятно — сочувствуют ли они, осуждают ли, просто пытаются исполнить пожелания своих контор. Это неприятно: они словно роботы, с нацеленным оружием, и пытающиеся понять, друг он или враг. Шарль слышит вопросы — он даже отвечает, но собственный голос звучит слабо и заучено. Пальцы Макса рисуют на джинсах, ежесекундно напоминая о своем присутствии. Это помогает выполнять работу, и, кажется, журналисты удовлетворены их словами и мимикой. Как только они оказываются в свободном кабинете, жар видео света отступает, а жужжание десятка человек тухнет, Леклер находит ближайший стул: ноги не держат, будто он последний час не сидел, а бежал марафон. — Все нормально, все хорошо. — Ферстаппен садиться перед ним на корточки, чтобы видеть лицо на опущенной голове. Комната дышит свежестью кондиционера, и после душного зала это ощущается благодатью. — Все закончилось, ты молодец, родной. Максу, на самом деле, нужно немного. Один вздох, один жест, чтобы понять, что Шарль на грани. Его скребет вина: видимо, своим допросом он толкнул его в это состояние. Мудак. Леклер чувствует, как капля пота скатывается по затылку; горло сжимается дергано, в груди словно каждый вздох втыкаются иголки, утопая в мышцах при любом движении. Шарль смотрит на мужчину, ловит его мелко подрагивающие кончики пальцев, разминающие его мышцы на бедрах. За спиной распахивается дверь. В глазах Макса вспыхивает ярость, но когда он натыкается ими на Кристиана и Фреда, заставляет себя стереть угрожающую маску. Руководители смотрят на них без злости, но с явным напряжением. — Макс, Шарль, у нас для вас есть две новости. — Ферстаппен пододвигает стул, садиться рядом с возлюбленным, не желая оставлять его ни на секунду, оглаживает поясницу. Ему, честно, уже плевать на все. Лишь бы уже это все закончилось. — Хорошая — вас двоих не лишили лицензии… — с тухлым смешком говорит Фредерик, слишком встревоженно поглядывая на своего подопечного. Лампа в помещении помаргивает, словно поддакивая. — Плохая — вас отстранили от участия в следующих двух Гран-При. Извините, парни. Шарль оживляется, вскидывает бешеный взгляд: все его шансы, впервые за столько лет идеально сложившиеся обстоятельства, идеальная машина, все его надежды звонко трещали. Остин и Мексика позволят догоняющим сократить до них разрыв. Поспособствуют ухудшению статистики, в которой вел Шарль. Они должны были стать его подушкой безопасности, а не капканом. — Какого черта? — в голосе Макса злое бессилие. Хорнер хлопает его по плечу: все уже решено. И уже завтра мир узнает, что их наказали как нашкодивших подростков, поставив в угол. Леклер молчит. Он не может этого вынести. Не может даже возмутиться. — Это меньшее из зол. — подбадривает принципал в красном поло, поправляя сморщившуюся на животе ткань. Наступает тишина, в которой ничего не остается, как глубоко выдохнуть, сжать зубы и принять участь. Здесь они проиграли. *** Макс нервно стучит кружками по столу, хоть как-то выражая свое негодование. Шарль смотрит на закатывающееся солнце в окнах столовой, иногда оттягивая волосы на затылке. «Отстранение гонщиков 16 (CL) и 33 (MV) от участия в Гран-При США (Остин), отстранение от участия в Гран-При Мексики (Мехико), по причине угрозы саботирования результатов заездов» Это был бред. Это просто смешно — они придумали статью лично для них, лишь бы хоть как-то подпортить им жизнь, и при этом не нарваться на осуждение фанатов. Но, к их счастью, у людей есть глаза и мозги, потому в интернете разразились войны. Кто-то поддерживал решение ФИА и даже считал, что наказание слишком мягкое; кто-то защищал, называя это преступлением против прав обычного человека и консервативной дуркой. Шарль поставил локти на стол и спрятал лицо в ладонях. Родные стены, наконец, начали оказывать целительное воздействие на него, и нервы, натянутые как пружины, стали распускаться. — Знаешь, у меня такое чувство, что Формула меня до сих пор не приняла. — тихо сипит он, и его голос тонет в руках. Макс хмуриться, стуча по керамической поверхности ногтем. — Сначала дарит надежду, а потом пытается извести. Будто до сих пор проверяет, «а достоин ли этот мальчик из Монако быть моим участником?» Ферстаппен смотрел на его костяшки; его руки, способные управлять несущейся на трехстах километрах в час железкой, способные скрывать дрожь, когда все давит, способные поймать его, когда он ломается, собрать по кусочкам и заставить поверить в себя; руки, способные обнимать так, что весь мир покажется глухим фоном. — Ты достоин. — Шарль дергает плечами, непонятно, смеется ли. — Больше, чем все мы. Черт возьми, больше, чем любой. Мужчина сипит, до сих пор упираясь лицом в ладони. По спине пробегает ток, и все напряжение начинает бесконтрольно выливаться из глаз. Макс пододвигается, утягивает в свои руки, укладывает голову на плечо, стискивает спину. Щекой трется о висок, впитывая в себя каждый всхлип и вздох. Столовая давно погрузилась в полумрак, укутывая их спасительным одеялом ночи. Рядом с ногой, где-то внизу, слышится неуверенное шуршание, и Шарль инстинктивно опускает взгляд, натыкаясь на большие и грустные оленьи глаза цвета спелой травы. Ленни изгибает темные бровки домиком и терпеливо ждет, цепляясь пальчиками за ткань спортивок. Этот маленький человечек, кажется, строит очень сложные логические цепочки, глядя на мокрые глаза родителя. — Папа грустит? — тихо спрашивает он, теребя свою футболку. Макс отпускает Шарля, переключая внимание. Леклер подхватывает ребенка и усаживает на колени, тыльной стороной ладони вытирая влажные дорожки. — Немного. — отвечает он, и едва не задыхается, когда Ленни льнет к его груди, обнимает за шею маленькими ручками. Сердце стучит гулко и медленно. Макс улыбается, впервые за день искренне, и смотрит с нежностью на действия сына. — Не плачь. — шепчет малыш, и утыкается носиком в шею, успокаивая тревогу взрослого так, как видел, делает отец: целует в щеку и смотрит в глаза. Шарль кивает, прижимаясь лбом к чужому. К черту все. *** — Hola, viejo amigo. — Макс отрывает взгляд от планшета с телеметрией практики, и, цокнув, оборачивается на звук. Карлос вскидывает руку, предлагая рукопожатие. — Как жизнь? Ферстаппен кисло улыбается, смотря на испанца: его лицо, загорелое, мрачное, светится сочувствием и какой-то неуверенностью. Сайнс кивает на коридор между моторхоумами, и голландец следует, пару раз окинув паддок подозрительным взглядом. Жара в Остине адская, — тридцать четыре градуса и ни намека на ветерок, — и тень от домиков команд приятно остужает лоб. В голове крутятся мысли: о резервном новичке, об очках чемпионата, о куче писем с угрозами и словами поддержки, о бесконечно липнущем внимании, от которого уже тошнило. Пилот Вильямс припадает спиной к стене рядом, поджимает губы и дергает плечами. — Дерьмо. — сплевывает он в воздух, складывая руки на груди. — Эти gilipollas возомнили себя не пойми кем! Макс дернул ртом, прикрыл глаза: далеко шумели гаражи, журналисты, гонщики. Пахло песком и жареным асфальтом, бензином и пластиком. — Слишком они с вами жестоко… — тихо добавил Карлос, неловко почесывая затылок. Он искренне хотел поддержать, и, даже если у Макса в печенках сидела эта вся напускная жалость от каждого встречного-поперечного, то от бывшего сокомандника она звучала вполне искренне. — Мне нужно тебе кое-что сказать. Ферстаппен открыл глаза, встречаясь с напряженным лицом. Тот выглядел так, словно сейчас собирался выдать государственную тайну Испании. В горле неприятно сжало от подступающего страха. — Не знаю, стоит ли… — тут же пасует он, отводя взгляд. — Ты же у нас вспыльчивый… Еще натворишь дел. — Карлос. — Макс скалиться, предупреждающе кладя руку на плечо. — Говори «Б». Испанец пару минут сжимается под металлическим взглядом чемпиона, но, глубоко втянув раскаленный воздух и смахнув каплю с виска, выпаливает шепотом: — Я знаю, кто вас слил. Мир скрипит, удушающе падает небом на макушку, придавливая звонко и тяжело. Макс стискивает зубы, выжидающе пялясь на гонщика. Карлос выглядит серьезно и раздраженно: точно не врет. В груди разжигается настоящий пожар, требующий немедленно проглотить того, кто это все устроил.