Family Issue

Шарль смотрит будто сквозь экран с показателями состояния шин, пребывая где-то далеко замученным разумом. Внутри осталось выжженное поле, словно после долгой и изнурительной битвы. Он потер мочку уха, чтобы хоть немного сосредоточиться. Мысли упрямо кружатся в адской карусели, заглушая звук моторов и компьютеров. Если бы не та глупая фотография. Если бы не их тупое, почти детское поведение, они бы сейчас грели шины на трассе, готовясь к честной битве за титул. Если бы он был чуть умнее, то не оставлял бы улик о том, что Макс — его. Если бы они были внимательнее — весь мир не обсуждал бы сейчас их личную жизнь, соревнуясь в абсурдности догадок. Не делали бы ставок, правда ли эти слухи о залете. Если бы мир был чуть менее требователен… Он чувствовал их и раньше: взгляды. Щупающие, изучающие, предвзятые и наполненные противоречащим набором сведений. С налетом сонной заинтересованности чужой жизнью. С вечным ожиданием, что ты слажаешь в самый неожиданный момент. Он ощущал их и раньше, просто теперь делать вид, что их нет — было легче легкого. Мозг вышивал свои механизмы защиты, а Шарль просто не мешал. Фред крутился рядом, вовлеченный, казалось, в работу, но, проходя мимо тихого отстраненного пилота, замирал на секунду, окидывая сложным взглядом. Леклер предпочитал не замечать этого настороженного внимания, лишь бы не быть вовлеченным в душевный разговор. Хватит с него вечных объяснений, вечных попыток защитить личное пространство, которое, в итоге — было все равно безнаказанно нарушено. — Шарль. — Знакомый голос, разбудивший его утром, был пронизан сухой строгостью. — Выйдем. Инженеры, находившиеся в блоке, потупили взгляды, делая вид, что пилот Ред Булл в домике Феррари — это обычное дело. Фред даже ухом не повел, уткнувшись в монитор. Шарль тяжело встал со своего кресла, следуя за натянувшимся от сдерживаемых эмоций затылком. Макс дернул его в первое попавшееся пустое помещение, плотно закрывая картонную дверь. Он быстро раздувал ноздри, словно ему не хватало воздуха, и искал что-то нейтральное, чтобы упереть туда кипящий взгляд. Леклер привалился спиной к столику с кучей коробок, сложил руки на груди, перенимая тревожный настрой. Атмосфера не располагала от слова совсем: болезненно-белый светильник, куча пыли, и стойкий запах горючего в чужом аромате. Ферстаппен отошел на небольшое расстояние, насколько позволяла комнатка, и тоже уперся в стол. Леклер не поднимал на него глаз: нутро ныло от ожидания скандала, вопросов или чего еще хуже. Он итак понял, что знатно объебался, вновь доверившись старому дружескому долгу, который уже не только окупил, но и, кажется, даже ушел в минус. Воздух между ними не раскалялся, но вязко тянулся, увеличивая итак нудное ожидание. — Шарль… Чарли. — Макс прочистил горло, сбивая ворох негодования от недавнего разговора с Карлосом, разрубившего последний канат его сдержанности. Монегаск смотрел в пол, перетирая пальцами край рукава. Его стан был негнущимся столбом — но в каждом движении прослеживалось отчаяние и нежелание что-либо обсуждать. — Мне нужно убедиться кое в чем. Он дергается, зажмуривается и прикрывает пальцами веки. Ферстаппен сжимает руками край деревянного стола, ощущая шершавую текстуру. Шарль неверяще вздыхает. — В чем, Макс? — безжизненно спрашивает он, еле шевеля языком. Собственное имя в его губах звучит для голландца как металлический отзвук чугуна. Руки не находят место, то зло сжимая, то разжимая собственные пряди, мокрые от короткого кросса до красного моторхоума. — Гасли. — коротко выдыхает мужчина, решаясь придвинутся на пару сантиметров. — Что ты ему говорил? Взгляд, оскорбленный, уставший, колет сердце Макса ядовитой стрелой, — но делать нечего. Нужно вскрыть все мозоли, пока не загноились. Шарль тянется к браслету, мягко сверкающему под лампой, одергивает, сжимает кончиками пальцев. Горло дергается. — Ничего. — сухо выдает он, опуская глаза в белый пол. — Ни о нас, ни о Ленни. Ни о чем, черт возьми, что могло бы стать компроматом! Ферстаппен заключает чужое запястье в цепкий захват — направленно, уверенно. Он слышит в чужом тоне обиду, сырую, вязкую. Не на себя, но на одного человека, которого считал другом. Считал доверенным лицом, почти семьей в какой-то момент, и в сдавленном стоне понимания отражается вся его боль. — Это он. — не вопрос. Горькая констатация факта, высеченная на лице Макса с самого его прихода. — Это он, чтоб его. Ферстаппен не кивает — только подходит вплотную, сжимает в кольцо рук, и ощущает отчаянный стон у себя на плече. Шарль зажмуривается до блеклых звездочек, лишь бы не отключится от злости. Он дышит в Макса, чувствует его поддерживающее дыхание, в котором свистит начинающийся ураган. Голова тяжелеет вместе с сердцем, бьющимся словно сквозь невыносимое усилие. — Ему конец. — рычит голландец, заставляя волоски на шее вздыбиться от непробиваемости голоса. Шарль порывисто вцепляется в ткань на спине, будто пытаясь удержать его зарождающийся план, обрезать на корню. Где-то глубоко тихий шепот язвительно и угрожающе поддерживает, заставляя пальцы безвольно разомкнуться спустя короткий миг. Он смотрит в лицо Макса — искаженное, острое, словно бритва; зрачки, съедающие чернотой радужку, плотно сомкнутую линию губ. Вот он — разъяренный зверь, не видящий перед собой преград. Посягнули на святое, на то, что нельзя было осквернять; на то, что нельзя было одаривать недобрым взглядом, — и теперь Ферстаппен был ослеплен желанием отомстить любым, даже самым варварским способом, лишь бы выпустить всю ту неконтролируемую желчь, отравляющую самое дорогое. И ему было абсолютно плевать на последствия. — Макс. — тихое, не то подбадривающее, не то отговаривающее. Леклер взял его за подбородок, и ощутил, как в этих жалких сантиметрах вспыхивает холодный огонь, сжигающий до тла его безнадежность, превращая в тлеющий азарт. Ферстаппен подается первым — не сантименты, лишь прямая, высекающая искры, немая фраза о неотступности. Он готов на все. Он выбрал, и выбрал давно — тогда, когда Шарль улыбнулся ему в лучах закатного солнца так, что сердце остановилось на несколько секунд; тогда, когда получил пощечину от отца за отсутствие его благословения; тогда, когда увидел очертания его материализовавшейся любви на черно-белом экране. Леклер оторвался, напоследок прихватывая губу зубами, оставляя едва заметный красноватый росчерк. Макс выглядел так, словно за пару минут терзания чужого рта продал душу и сошел с ума. И, черт возьми, как же это было притягающе. Наверное, он впервые так ясно осознал, что всегда этого хотел. Чтобы из-за него теряли голову, чтобы за него жгли города, чтобы без раздумья закрывали голой грудью. Потому что иметь рядом отражение своей верности было лучшим топливом для борьбы. — Ты уверен? — хрипло спрашивает он не своим голосом. Слишком воодушевленным, слишком бодрым. Макс кивает медленно и непоколебимо. Пальцы скользят по горячей шее, вздувающейся от каждого вздоха. Его темная футболка прилипает к груди, выдавая напряжение его организма. Шарль вдруг понимает, что теряется: утекает в бесконтрольное, первобытное удовольствие от железного понимания, что этот злой лев откусит чужую руку, но к его — будет ластится. — Пожалуйста, не нагреби еще проблем. — Не обещаю. — Ферстаппен, словно увидев зеленый свет, вскидывается, твердой походкой отстукивая шаги к справедливости. Леклер смахивает невидимый слой пыли со лба, снимая горячий флер с прикрытых век: тело будто не его, размякшее, неуловимое. Сердце постукивает в предыдущем, сбитом и сокрушенном темпе, и его догоняет запоздалое осознание. Он останавливается на полувздохе, обливаясь холодным потом и дергаясь по направлению к двери, понимает, на что только что дал согласие. *** Плана у него не было — только живое, жгучее намерение разукрасить чужую физиономию. Пускай его назовут животным, безголовым подростком, кем угодно, лишь бы отплатить причине головной боли, мучавшей его несколько месяцев. Ферстаппен входит в гараж Альпин так, словно в свой собственный. На него озираются механики, менеджер и Франциска. Девушка встревоженно стягивает фирменные наушники с аккуратной прически, отступая к стене. Ее руки складываются в защитный жест, но глаза горят неприкрытым любопытством и чем-то еще, радостно-злым. Будто она понимает, зачем он тут. Гасли, только окончивший вторую практику, переговаривается с инженером, не замечая Макса, сжимающего кулаки почти незаметно. Он зачесывает мокрые пряди назад, и, когда его голова поворачивается в нужную сторону, рука застывает на макушке. Атмосфера в боксах суетливая, жужжащая, как большой стройный улей, но Ферстаппен не слышит ничего, кроме своего сердцебиения в висках. Взгляд Пьера — насмешливый, предвзятый, тает под волной проступившего сквозь кожу испуга. Видно, как он пытается подавить этот напряженный блеск, стряхивая руки и уводя взгляд на экран. — Гасли. — его голос звучит, на удивление, даже доброжелательно. Словно он случайно увидел старого товарища. Только вот сам француз на его притворство для камер не ведется. — На пару слов. Он видит, как дергается чужой кадык, натягивая кожу на шее. Пьер стучит инженера по плечу, наконец, выдвигаясь под пристальным взглядом голландца на судную встречу. Стоит только им оказаться в пустом от чужих глаз коридоре, с Макса слетает крышка, открывая доступ всей той гневной силе, что копилась внутри с самого утра. Он пришпиливает Пьера к стене, давя предплечьем на ключицы. Пилот сдавлено сипит и распахивает яростные глазищи. — Ты, сукин сын. — шипит он сквозь зубы, едва удерживая себя от более грубых движений. Чужие глаза поблескивают страхом, прикрытым напускной бравадой. Пьер зло сжимает его футболку, пытаясь отпихнуть. — Какого хуя ты, псина продажная, о себе возомнила? Макс наваливается сильнее, предвидя попытку к побегу. Гасли косится вбок, и на его лице растекается самодовольная ухмылка. — Ртом не умеешь разговаривать? — с усилившимся от стресса акцентом, выдавливает гонщик. — У тебя на все, я так понял, один принцип: валить или трахать. И в прямом, и в переносном смысле… — Чо ты чешешь?.. — Ферстаппен видит зарождающуюся пелену гнева, грозящую застелить зрение, и мотает головой, отсрочивая приступ. Пьер фыркает, пользуясь секундной замешкой и выбираясь из хватки взбешенного голландца. — Где. Ты взял. Компромат? Он чеканит слова, крепко вцепившись плечо: мало ли, этот трус решит свалить. Француз мелко дергает бровями, исполняя невинное выражения лица. — Не понимаю, о чем ты. — О, еще как понимаешь. — Макс устал размениваться любезностями, и каждое слово человека напротив вызывало приступ тошноты и ломку в костяшках. — Дела в команде так себе, так ты решил на желтушников поработать? Пьер наваливается на стену позади себя, скрещивая руки на груди. Он обводит Макса взглядом сверху вниз и обратно, словно оценивая. Тихо, так тошнотворно надменно фыркает, что голландец сжимает зубы, лишь бы не начать вправлять ему мозги раньше времени. — Я до сих пор не понимаю, что он в тебе нашел. — брезгливо прыскает Гасли, и что-то внутри податливо прогибается, заставляя судорожно вдохнуть. — Пожалел, наверное. Макс вдавливает ногти в ладонь, ощущая, как внутренности окутывает холодом. Вся злость куда-то вдруг стряхивается, приводя на свое место ненавистное ощущение уязвимости. Глаза пилота блестят пониманием, и тот расплывается в довольной улыбке, и вся его фигура смягчается от проступившей уверенности. — Шарль всегда любил бродяжек. — продолжат он, отвлеченно рассматривая маникюр. — Бедный-несчастный мальчик… Отец ненавидит, общество презирает, друзья боятся — как такого не пожалеть? Он же у нас филантроп. Он отшатывается, словно от пощечины, и голова набивается ватой. Каждое слово француза вскрывает в нем давно зашитые и выболевшие раны. Он же этого боялся, как смерти: жалости. Макс мог бы принять ее от сестры, от матери, от Кристиана, но Шарля — никогда. Ни за какие уговоры. Это было тем страхом, о котором он даже в дневнике своем не писал, будто опасаясь, что слова на бумаге вдруг станут правдой. — Безбашенный, гоняющий насмерть, агрессивный… Не думаю, что кто-то кроме Шарля бы мог увидеть в тебе что-то, достойное внимания… Ферстаппен не успевает остановить порыв — и в следующую секунду Гасли сгибается пополам, прижимая руку к носу. Капли крови пачкают комбинезон, а рядом появляется Франциска, протягивая словно подготовленный платок. Макс стряхивает кисть, прислушивается к себе: ничего, кроме быстрого, ошпаривающего облегчения в нем нет. В голову пытаются лезть мысли о том, что Нетфликс мог оставить скрытые микрофоны и камеры, что их разговор могли услышать, или что Пьер сейчас пойдет делать из этой сцены сенсацию, — все утопало в оглушающем болоте безразличия. — Блять! — доноситься до него спустя мгновение. Гасли злобно сверкает глазами и хищно улыбается. — Ебанный придурок! Я тебя засужу! Можешь попрощаться с лицензией!.. — Не забывайся. — Макс хватает его за грудки, выплевывая слова прямо в ухо. Девушка испуганно отпрыгивает, а в ее руках остается окровавленная ткань. — Я — чемпион. Ты — никто. Он впервые давит этим на кого-то; но это приносит видимый, потрясающе удовлетворяющий внутреннюю гордыню результат. Пьер шипит, отпихивает мужчину, уже потерявшего интерес к членовредительству, и быстро говорит своей девушке что-то на французском. Макс разбирает «гандон», и «адвокат», и, почему-то, усмехается. *** Новости в паддоке разлетаются быстрее чумы, и потому, уже через полчаса каждая собака знает, что четырехкратный чемпион разбил нос другому гонщику в «порыве ревности». Шарль тихо переставляет ступни по земле, словно боясь привлечь чужое внимание. Он настолько утопает в мыслях, что не замечает, как натыкается на Джорджа, смотрящего в телефон с легкой паникой. — Шарль! — его голос немного дергается, а на лице прорастает кривая, пытающаяся быть успокаивающей улыбка. Леклер немного выдыхает, осознавая, что на месте друга мог оказаться кто угодно другой, и явно с сомнительными мыслями о его персоне. — Куда ты? Он спрашивает так, словно заранее знает, что намерения монегаска не будут успешно выполнены. Ясное дело — тот так отчаянно и без оглядки может спешить только к одному человеку на этой планете. Шарль читает это — и горло сдавливает недоброе предчувствие. Руки нервно сжимаются в кулаки, но этот жест укрывается в ткани карманов брюк. Ничего не говоря, только уверенно кивая, Джордж мягко берет его под локоть и ведет к зданию, где должны заседать маршалы и представители федеральной комиссии автоспорта. Леклер моргает, позволяя тащить себя к этой угрожающей властью постройке, как безвольную куклу. Чем ближе к стеклянной тонированной двери, тем медленнее стучит сердце и хуже становится слух. — Не трясись. Все не так страшно. — Рассел усаживает его на жесткий диванчик в помещении для ожидания очереди: Шарль бывал здесь, когда он или его вызывали на апелляцию или обсуждение спорных моментов гонки. Комната не пахла ничем, — стерильная, будто дальше посетителей и вправду ждали мировые судьи, неспособные ошибиться в вынесении приговора. Они были одни, и Леклер позволил себе разбито провести ладонями по вискам. Друг положил руку на его спину, водя вверх-вниз, копируя тихие щелчки часового механизма на стене. Его убеждения в том, что все «не так страшно», не казались правдоподобными как минимум потому, что ФИА обычно не уделяла такого пристального внимания межличностным конфликтом участников гонок. Обычно. Обычно дисквалифицированные гонщики не идут в гараж соперников разъясняться на кулаках за несостоявшуюся битву. Из горла вырвался тонкий, сырой выдох, отчего Шарлю пришлось прикрыть рот ладонью, не давая себе расклеиться окончательно. Макс там. Макс там, разглядываемый под лупой, отвечающий на каверзные вопросы маршалов и, возможно, кого-то постарше. Пытающийся хоть как-то объяснить свою странную выходку и остаться с честью или, ну, хотя бы, с лицом. — Он вышел из чата. — тихо повествует Джордж, уходивший на минуту, а теперь присаживающийся вновь, с двумя картонными стаканчиками в руках. Шарль непонимающе смотрит на него, а потом тот добавляет, еще тише: — Пьер. Внутри холодеет от упоминания бывшего друга. Рассел видит эту секундную заминку, и, как опытный психолог, не дает зациклиться, впихивая в руки дымящийся травяной чай. — Мне сейчас лучше кофе. — говорит Шарль, рассматривая, как бултыхается в емкости бордовая жидкость. — Чтобы у тебя точно паничка случилась? Нет уж, даже не думай. — с легкой злой заботой говорит Джордж, отпивая. — Пей. И старайся не переживать. — Ты издеваешься… — бессильно говорит он, но просьбу-приказ все же выполняет. На языке растекается ягодно-морозный вкус, навевая воспоминания о маленькой деревне на Провансе, которую они с Максом посещали несколько лет назад, еще будучу лишь друзьями. Ферстаппен тогда удивительным образом отыскал неприметную палатку мороженщика и угостил его самым странным и вкусным десертом со вкусом ирги, которую Шарль раньше никогда не пробовал. Тревога и впрямь немного отошла, а Джордж удовлетворенно следил за изменениями в бегающих по комнате зрачках. Тихий шум помещения снова окутал их, все еще давя осуждающей и оценивающей атмосферой, но уже словно сквозь защиту из сформировавшегося спокойствия. — Что может быть самое худшее? — спросил Шарль, откидываясь на спинку. — Лишение лицензии. — без увиливаний ответил Рассел, мрачнея и перебирая длинные пальцы. С его статусом в председательстве профсоюза пилотов это страшное для любого гонщика словосочетание обретало еще более уничижительный вес. — В худшем случае. Но я не думаю, что, с его регалиями и связями они решатся это сделать. Леклер боязливо, но все же облегченно выдохнул. — Принимая во внимание недавние штрафы, отстранения и сегодняшнюю потасовку… — Начал он рассуждать с видом опытного судьи, сморщивая нос от усердия. — Максимум его ждут долгосрочные штрафные баллы в лицензию и полная дисквалификация на конец сезона, может общественные работы. Это максимум. В груди резко потяжелело: все это звучало как сезон новичка, слишком эмоционального и неаккуратного, но уж точно не четырехкратного матерого гонщика, пускай это даже и беспринципный Ферстаппен. — Твою мать… — простонал он, натягивая ворот красного поло на нос и прикрывая глаза. — Джордж понимающе похлопал его по плечу. — Насколько сильно он?.. — Гасли с разбитым носом. — хмуро поведал он, качая головой. — Это не как с Оконом. Так что я уверен, что наказание будет жестче. — Ты не успокаиваешь. — Я не даю ложных надежд. — пожал он плечами. И в этой фразе было гораздо больше логики и искренности, чем в пустых подбадриваниях. — Ферстаппен устроил драку. У ассоциации свои правила, они делают исключения лишь только в чересчур особенных случаях. Шарль замер, прокручивая последние слова Рассела, пытаясь уцепиться за ниточку идеи, промелькнувшей в голове. Спустя пару долгих тихих минут, он хлопнул по коленям, и со вспыхнувшими глазами повернулся к другу. — А что если… — он запнулся, собирая слова, налетевшие лавиной, в кучу. — Можно считать смягчающим обстоятельством нестабильное эмоциональное состояние? — Что ты имеешь в виду? — Джордж непонимающе, но заинтересованно выгнул брови. — Макс — молодой отец. Гормоны шалят, сорвался ненарочно. — понижая голос, склонился Шарль, хватая мужчину за руку. Британец с минуту собирал пазл, а затем вскинулся с ошарашенным, но вдохновленным видом. — Ты хочешь?.. — Я хочу вытащить его из этой ситуации с минимальным уроном. — твердо заявил монегаск, сжимая чужое запястье, будто передавая всю силу своего намерения. — Джордж, ты знаешь все прецеденты и правила. Это может помочь? — Все приговоры оглашаются публично. — уточнил он, но, ловя абсолютную ясность в чужом взгляде, кивнул сам себе. — Вы не говорили об этом даже в своем интервью. Это опасно, последствия могут быть… непредсказуемыми. Для тебя. Шарль стушевался всего на мгновенье: в памяти вспыли все долгие месяцы с тяжелой тайной под сердцем, тревогой и страхом, что кто-то узнает, растопчет его имя, что все, кто его знал, поменяют свое отношение к нему. После — бессонные ночи, все те усилия, которые он прикладывал, лишь бы быстрее вернуться в строй. Ссоры с Максом. Его преданность и поддержка, незримой вуалью следующие по пятам за каждым его решением: одобряемым или осуждаемым. Потом — все те дни, которые вырезаны на сердце тлеющей виной, когда он не мог отзеркалить любовь маленького комочка. Долгое принятие, до сих пор не устаканившееся внутри. Опять Макс — все время Макс, стеной ограждающий его от всех новостей, комментариев, дающий время, дающий ему заботу и возможность побыть хрупким и неспокойным. — Я уверен, Джордж. — выдыхает он длинно. Сердце стучит, предвещая очередную угрозу для его нервов, но как-то гордо и предвкушающе. — С меня хватит этих пряток. Если это единственный вариант заставить всех замолчать — я готов на это. — Шарль, ты сейчас не объективен. — Делает попытку Рассел, но, глядя на стеклянные от напряжения зрачки, немного трескается. — Нужно остыть, обдумать все еще раз… — Мне было достаточно полугода. — сухо усмехается Шарль, и в этом звуке даже есть что-то от веселья. — Если конфиденциальность треснет, то пусть хотя бы с нашей подачки. Пилот Мерседес зажевывает губу, быстро моргает, затем медленно, взвесив все риски, кивает и поднимается с места, отправляясь в злосчастный кабинет. *** Он не жалел. Сидя перед вытянутыми в поисках оправданий шеями, Макс молчал, словно удав, проглотивший добычу и более не нуждающийся ни в чем. Стол отделял их блестящим от ламп стеклом, не скрывающим, что ноги плотно упираются в пол, что руки, сложенные в замок, не дрожат. Скула начинала расцветать болью, тугой, непослушной, но, в какой-то степени приятной. Гасли рядом периодически фыркал, высмаркивая кровавую слизь в бумажный платок. Представители выглядели уставшими, но сохраняли выдержку строгих судей, выдрессированную годами работы. Все вопросы о том «зачем» и «почему» уже были заданы, стороны приняли оборонительные позиции, и никто не хотел уступать. Теперь наступила та стадия разбора конфликта, когда измученные парированием, все молчали, выжидая участи. Это веселило только первые пару минут, когда адреналин драки еще плескался под кожей, а руки не саднили от ударов. Теперь же, Макс начал думать, что его ждет, и как он это подаст Шарлю. — Извините, что прерываю. — Пустынное поле переговоров нарушил ветерок, потянувшийся из приоткрытой двери. Ферстаппен немного раздраженно мотнул головой и опустил взгляд. — Джордж Рассел, профсоюз пилотов. — Мы в курсе, кто Вы, мистер Рассел. — оживился один из директоров безопасности, осматривая вошедшего с ног до головы нечитаемым взглядом. — От лица ассоциации уже присутствует мисс Фаул, вы зря поднимались. Один из судей кашлянул, скрывая тихий смешок, не значащий ровно ничего, кроме скуки от затянувшегося обсуждения. Джордж шагнул к представителю ФИА и, будто давний знакомый, наклонился и что-то быстро зашептал на ухо, прикрывая губы рукой. Глаза мужчины в темном костюме сначала распахнулись, снимая тень сонливости, потом резко метнулись к фигуре Ферстаппена и округлились удивлением. — …это следует принять во внимание. — закончил Рассел с облегченной, но встревоженной улыбкой. Мужчина провел рукой по волосам, пробежался пальцами по наметкам выговора на бумаге, затем вздохнул и повернул голову к Джорджу, нервно теребящему руки за спиной. Гасли, все это время наблюдавший за сценой, вытянулся, как струна. Было видно, как от брезгливого, вскользь брошенного в его сторону взгляда пилота, он чуть побледнел. Макс нахмурился, пытаясь понять, что такого Джордж наплел руководителю. — Мистер Рассел, — начал тот, отчаянно пытаясь скрыть нахлынувший удивленный трепет в голосе, — из Ваших уст я это заявление не могу принять, при всем уважении. Если только Вы напрямую к нему не относитесь. Рассел дернулся, на секунду проступила его фирменная гримаса «чтоб я сдох», тут же превращаясь в дипломатичную маску. — Я нет, не отношусь. — сухо продиктовал он, и Макс услышал нотку его обычной брезгливости. — Я могу пригласить заявителя. — Будьте так любезны. — ровно попросила Анастасия, что сидела от лица ассоциации гонщиков, встрепенувшаяся от возможности поставить точку в этом разговоре. Джордж быстро кивнул и испарился, и спустя какие-то жалкие минуты, взгляд Макса зацепился за знакомый ярко-красный цвет, заставляя напрячься. Шарль выглядел как человек, добровольно и гордо вышагивающий на эшафот с горящими уверенностью глазами. Его спина была ровной, лицо расслабленным, будто светящимся изнутри ожиданием скорого освобождения. Гасли резко втянул воздух, одаривая Леклера хищным, подозрительным взглядом. Максу захотелось еще раз напомнить, где его место. — Уважаемая комиссия. — тихо, но непреклонно начал монегаск, вздергивая подбородок. Джордж стоял позади, словно поддерживающий апостол. Ферстаппен поднял голову, чтобы получше посмотреть на него, подмечая, как иногда дергается кадык под мраморной кожей. — С Вашего позволения, я хочу выступить за смягчение наказания для мистера Ферстаппена, в связи с особыми обстоятельствами. — Озвучьте, пожалуйста. — представитель ФИА, тот, которому Джордж нашептал что-то, что, Макс чуял, было очень интересным и будоражащим, повел рукой в разрешающем жесте. — Мистер Ферстаппен в данный период жизни находиться в нестабильном эмоциональном состоянии. — Шарль скрестил руки за спиной, оглядывая собравшихся судей немигающим взглядом. Сам «мистер Ферстаппен» недоуменно свел брови и приоткрыл рот. — Мистер Гасли, осведомленный об этом, мог спровоцировать драку оскорбительными словами. — Я не… — Пьер начал было защищаться, сам не зная от чего, но был прерван мисс Фаул. — Мистер Гасли, сейчас не Ваша очередь говорить. — строго надавила она, поправляя бейджик на идеальном пиджаке. Француз недовольно стиснул зубы. — Продолжайте, мистер Леклер. — Прошу пересмотреть ваше мнение по поводу инцидента, так как один из его участников недавно стал отцом и мог рассмотреть некоторые провокации в личном ключе, в связи с чем перейти… на более практичный вид разговора. Макс замер, чувствуя, как легкие сжимаются, преграждая путь кислороду. Шарль кинул на него короткий взгляд из-под ресниц — теплый, немного безумный от резкого выброса кортизола. Комната погрузилась в вязкую тишину, несколько человек за столом переглянулись, пытаясь скрыть шок. Время замедлилось, а последняя фраза монегаска застыла в воздухе, все еще отдаваясь эхом. Недавно стал отцом. Сердце колотилось больно, врезаясь в грудную клетку, пытаясь заставить Макса возразить, переубедить в том, что сейчас сказали, но губы словно склеили. Он мог лишь только хлопать глазами, переводя взгляд на каждого из присутствующих и глотать вязкую слюну. — Это… это Ваше официальное заявление? — начала единственная женщина в этой компании. Ее лицо было окрашено недоверием и какой-то тихой солидарностью, может даже гордостью. — Вы должны осознавать, что оно будет зафиксировано и опубликовано в протоколе. — Да, я понимаю. — кивнул он, бросая себя по течению. Он не брал слова назад, не отступал. Макс дернулся было, но его прервал раздавшийся басом голос председателя комиссии, как финальный гонг перед окончанием битвы: — Прошу всех удалиться. Комиссия нуждается в независимом обсуждении. Хлопок. Словно после долгого, ноющего звона в ушах, возвращающий звуки в полной громкости. — Чарли. — Макс оказывается настолько близко, что почти неприемлемо. Плевать. Его рука сжимает чужое плечо, вплавляясь в горячую кожу под тканью. В горле сухость, дрожь и возбужденный трепет. — Зачем?.. Леклер не отвечает. Он лишь заботливо касается поврежденной ткани на щеке, уже начинающей покрываться синяком, и улыбается. Ферстаппен ловит его выдох — облегченный, легкий, будто бы он сейчас не сделал самый рискованный шаг в своей карьере. — Сильно болит? — с дурманящей мягкостью спрашивает он, будто не замечая лихорадочного взгляда на собственном лице. Его пальцы — холодные, приятные, чертящие какие-то лечебные узоры на скуле. Шарль поднимает взгляд: в нем только лишь бесконечное, какое-то безумное доверие и преданность, замурованное в зеленые радужки. И Макс не выдерживает. Макса ломает надвое от этой роскоши: от того, что мужчина напротив поставил на кон все, что имел, без оглядки. От понимания, насколько сильно они оба готовы прыгнуть в огонь ради друг друга. Он стискивает его в объятиях — крепких, благодарных, не обращая внимания на редких работников центра, на Пьера, на Джорджа, замерших перед этой интимной картиной. Шарль не дышит пару секунд, но потом — хлопает по плечу, прослеживает линию мышц на руке и выдыхает, чувствуя, наконец, этот здоровый пофигизм на все, что выходит за границы двух склеенных тел, наслаждаясь теплом. — Прошу прощения. — из кабинета тенью выскальзывает Фаул, держа в руках два альбомных листка с печатями. Леклер не дергается, — впервые, — еще несколько мгновений прижимает Макса, и лишь потом, со свободой во взгляде и движениях, обращает внимание на девушку. — Комиссия вынесла свой вердикт. Пожалуйста, ознакомьтесь с пунктами и не задерживайтесь с уплатой штрафов. Гасли забирает свой листок — скользит пришибленным взглядом по Леклеру, источающему вселенский гнев. Пытается сохранить гордость, но спина сама собой немного нагибается от стыда и проигрыша. Шарль забирает выговор Макса, кидая один короткий, многозначительный укор, слышный лишь им двоим: — Ты никогда не изменишься. Француз нахохливается, но, натыкаясь на мрачные, словно мраморные фигуры Рассела и Ферстаппена, стоящие позади, отступает, останавливая руку. Его лицо сменяется разочарованием — внутри он думает, что, кажется, Шарль был прав. Был прав во всем, в чем обвинял. И, возможно, ему в скором времени захочется опровергнуть его последнее слово. *** — Ох, Макс… Дверь закрой! Голос тонет в металлической дверке трейлера. Воздух становиться влажным, раскаленным, хотя, казалось бы, куда еще, итак тридцать четыре градуса. Под ладонью треплется пульс, сбиваясь в почти музыкальном ритме. Знакомые изгибы ложатся в руки правильно, идеально. Шарль ведет бедрами, вжимается спиной в чужую грудь и запрокидывает голову, не в силах совладать с бесстыдными вздохами. Руки прижимают голову Макса, еще ближе, еще острее — пока он выцарапывает зубами собственное имя на покатом плече. Все внутри булькает от предвкушения, как огромный кипящий океан. Кожа липнет к футболке, взгляд уже давно плывет, пытаясь выцепить очертания предметов, но бестолку: все смывается в огромную цветастую кашицу. Грудная клетка вздрагивает рвано, неловко, почти невинно. Металл под животом сменяется жестким ортопедическим матрасом, и нос утыкается в свежие простыни. Макс замирает, отбрасывая красную футболку в какой-то угол, и немного сбивается. Его спина. Сильная, с видным мазком изнурительных тренировок, перегрузок. Гибкая, выдерживающая груз ожиданий, сплетен, интриг. Надежная, как скала. Просто красивая, в конце концов. Украшенная россыпью звезд, которую он запомнил наизусть и хотел забыть, чтобы выучить снова. Он наклоняется, почти благоговейно пересчитывает губами каждую из них. Находит мелкие шрамы, царапины и синячки. Шарль вздрагивает от неожиданно медленных и скромных прикосновений. — Макси?.. — он чуть крутит голову, чтобы найти блестящий взгляд в сумраке жалюзей. Ферстаппен подтягивается выше, оставляет поцелуй на сгибе шеи, затылке, позвонке. Переворачивается, чтобы оказаться лицом к лицу, джинсы неприятно трутся о кожу. — Оставь нежности на потом. — почти приказывает Леклер, если таким тоном вообще можно что-либо приказывать. Голландец вздрагивает, в синих глазах вспыхивает огонь — разрушающий, обжигающий стенки сердца: — Возьми то, что тебе принадлежит. Реакция не оставляет себя ждать, — Шарль знает, куда надавить. Его лодыжки оказываются на чужих плечах, подрагивая от ожидания. Касания перестают быть осторожными: расчерчивают красные полосы на подтянутой коже, сдергивают остатки одежды, цепляясь за шлевки и почти отрывают их с корнем, сдавливают до боли, красноречиво, беря на себя роль рассказчика, пока рот занят чужим. Жар разливается выше — на шею, щеки, макушку. Макс прочерчивает дорожку укусов от стопы до промежности, выдыхая горячим воздухом в пах, дрожащий от нетерпения. Когда он заглатывает, Шарль чувствует, как тонкая ниточка лозы, колючими иглами впивающаяся во внутренности и не дающая спокойно жить, лопается, исчезая. Свобода. Вот, что он чувствует, впиваясь ногтями в светлую макушку, ходящую вверх-вниз. Легкость, не сравнимую ни с чем — Господи, его отпустило, ему наплевать, ему хорошо. — Макс, aimé, je vais mourir si tu ne m'embrasses pas… — Ферстаппен поднимается: его губы горят алым, глаза светятся весельем и обожанием и это лучшее, что Шарль когда-либо видел. Макс исполняет его мольбу, тайно гордясь, что понял каждую букву — прижимается, почти мурлычет от настойчивых рук на своей пояснице. Сердце отстукивает горячо и медленно, сливаясь с чужим темпом под тонкой кожей на шее. Спустя час помещение пропитано их запахами — липкими и солеными. Пальцы ленно водят по челюсти, собирая маленькие капельки; ноги закинуты друг на друга, сплетаясь в крепкое кружево. Ферстаппен дышит ровно и размеренно: в маленьком окошке видно вечернее небо, раскрашенное синими и сиреневыми красками. Он прослеживает наливающийся синяк на чужом плече, дует и прижимается губами. — Ты обещал рассказать. — спрашивает он спустя минуту, когда Шарль, разморенный чужими ласками и знакомым запахом под боком, почти засыпает. Разлепляет глаза, ищет в чужом лице упрек или обиду, — не находит, успокаивается. — Это было после аварии… — хрипло начинает он, пытаясь собрать свой голос по кусочкам, пока выплевывал им стоны и проклятья. — Мы были… раздавлены. Он был его лучшим другом. Мне было больно смотреть на него и… что-то вспыхнуло. Макс затаил дыхание. Его рука начала медленно оглаживать голое бедро, подрагивающее от изнурения. — Я думал, может, в тот момент нам обоим это было нужно. — задумчиво и мрачно просипел Шарль. Он переплел пальцы, ища опору в чужой коже. Грудь немного потяжелела. — Я понимал, что он переживал в тот момент. Я сам был еще слишком близок к тому, что недавно… Он замолчал, сглатывая липкую тоску от нахлынувших воспоминаний. Макс знал, что ему до сих пор трудно говорить об отце, и, возможно, теперь яснее понимал, почему он так рьяно вызвался чинить то, что было между ним и Йосом. Боялся, что Макс будет не готов. Будет жалеть несказанных слов. Ферстаппен медленно, влажно поцеловал его в висок, губами собирая холодный пот. — А потом я почувствовал себя… Странно. Неправильно. Словно совершил что-то гнусное. — собравшись с силами, продолжил монегаск, поправляя съехавшую простынь. — Я хотел быть честным. Я сказал ему, а он… — Не понял. — закончил за него Макс, кивая. — Подумал, что ты просто не готов. — Именно. — он перекатился на бок, вглядываясь в чужие омуты. Ладонь мягко легла на колючую щеку, провела по недавнему синяку. — Проблема была в том, что я не хотел. Но не знал, как ему помочь и это… глупо. Оскорбительно. Сейчас я вижу. — Он не видит. Ищет проблему во мне. — Макс вновь мягко и тепло поцеловал его в лоб. — Великий и ужасный Макс крадет несчастных принцесс и заточает их в замке. Шарль прыснул, пихая его под бок. Воздух стал легче, будто кто-то открыл форточку. — Мне вполне нравиться наш замок. — улыбается Леклер, тиская его за нос и вызывая недовольное мычание. — И дракон тоже ничего такой. Макс ловит волну истеричного, освобождающего смеха, — и валит Шарля, щекоча за ребра и наслаждаясь переливами сорванного голоса. Он загнанно дышит в чужие ключицы, ощущая, как вес, лежавший на сердце, полностью отпускает. — Je t'aime, Макс. — говорит Шарль тихо, доверительно, оглаживая лицо напротив. Макс смотрит в ответ, считая блики в черных зрачках. Он никогда не чувствовал себя счастливее. ***