Family Issue

Гран-При Абу-Даби, ОАЭ. Болиды стремительно заходят на свой последний в этом сезоне круг! Во главе пелетона — Шарль Леклер, вырвавшийся на первую строчку зачета сразу после неожиданного годового перерыва. Он летит, буквально, оставляя в секунде позади себя, своего главного соперника — Макса Ферстаппена. Друзья, мы с вами имеем честь наблюдать целых два знаменательных события сегодня: первый титул монегасского гонщика и, что более неожиданно, культурную революцию мира автоспорта, ведь два пилота соревнующихся команд будут стоять на подиуме не только как самые быстрые спортсмены, но и как люди, чьи судьбы сплелись гораздо плотнее, чем ожидал самый искушенный зритель… Шарль впивается в руль так отчаянно, что едва чувствует пальцы: наконец-то, наконец-то, наконец-то… Он смотрит в зеркала: сзади, гордо держащийся в зоне крыла синий болид, сопровождает его на круге почета, и Леклер знает, что его хозяин сейчас улыбается. Радио включается внезапно, врываясь в эфир восторженными итальянскими и английскими репликами, всхлипами и поздравлениями. — Ты, черт возьми, сделал это, сынок! — кричит Фред, не скрывая эмоций. — Я никогда в тебе не сомневался. Bravo, Шарль. Наслаждайся, это твой час… Он не может вымолвить ничего, кроме счастливого вопля — и этого достаточно, ведь все слишком хорошо его понимают.

Шестью часами ранее.

— Если бы у меня все еще были волосы, я поседел бы второй раз, ей Богу. — хрипло и с какой-то вселенской усталостью тянет Джи-Пи, заваливаясь в раздевалку Ферстаппена, только вернувшегося с парада пилотов. Парень тут же напрягается: нервы оголяются, напряженно вслушиваясь в каждую нотку чужого голоса. Он перестает шнуровать обувь и выпрямляется. — Ты смотри, что наш семикратный учудил. Брови съезжаются к переносице так сильно, что в лицевых мышцах почти собирается спазм: Ламбьязе протягивает ему смартфон с открытой страничкой Льюиса Хэмильтона, сверкающей свежим постом двадцати минутной давности, уже набравшим почти миллион лайков и около сотни тысяч комментариев. «To love and win is the best thing. To love and lose, the next best» © I lost the championship this year, but I won something more valuable. Thank you for being there every time I lost, @georgerussell63. Thank you for becoming my personal team ❤» Над подписью красуется одна из свадебных фотографий в закатном свете. К сожалению, Макс точно знает, что факт того, что фотка именно со свадьбы, всем очевиден, так как следующий снимок демонстрирует шкатулку с двумя серебристыми кольцами. Все остальные коллажи с фотками удачных заездов сезона, естественно, мало кого волнуют. — Ебанный в корень… — шепчет Макс, пытаясь понять, не мерещится ли ему этот внезапный каминг-аут на миллионную аудиторию. Он теряет все приличные формулировки, пока приходит в себя: — А что… а как?.. — Я слышал, наша уважаемая ФИА в срочном порядке готовит какой-то особенный документ. — Заговорщицки протянул Джанпьеро, возвращая свой гаджет и проводя ладонью по взмокшей лысине. — Мне кажется, тебе это будет важно. Уши медленно нагоняет свист, заглушая все звуки: ФИА готовит что-то? Шансы поровну, что это может стать либо очередной инквизицией, либо благословением, так что расслабляться пока рано. — Джи-Пи, мне нужен мой телефон… — он едва заканчивает фразу, как инженер впихивает в его руки его же смартфон. — Спасибо. — Не сильно задерживайся. — Ламбьязе плотно прикрывает дверь, оставляя Макса наедине с ураганом мыслей, что делать в первую очередь. Он некоторое время сжимает пластиковые края, прежде чем залезть в телефонную книжку. Гудки пропиливают мозг, засаживая гвозди. Макс валиться на низкую скамейку, трет лоб и крупно вздрагивает, когда в трубке наконец раздается знакомое, раздражающее: — Не знал, что у тебя есть мой номер, Ферстаппен. Он даже как-то облегченно выдыхает: голос Джорджа звучит спокойно и привычно чопорно, и, значит, есть шанс, что его свежий контракт еще не порвали на кусочки. — Льюис. Пост… — выдавливает он, пытаясь сглотнуть сухость во рту. — Ты видел значит… Да, я в курсе. Это была моя идея. Как тебе цитата? Макс чувствует, как внутри все закручивается в напряженную точку, а линия горизонта накренивается вместе с металлическими шкафчиками. — Твоя?.. Что это, блять, значит?.. — То и значит, Ферстаппен. — нервно фыркает Рассел, поправляя телефон, отчего голос становиться немного громче. — Мог бы и спасибо сказать, вообще-то. Хотя я это сделал ради Шарля и Ленни, а не ради тебя. Ты меня все так же бесишь. Ферстаппен обескураженно отводит телефон, чувствуя, как от напряжения рука слабеет. Он некоторое время смотрит в пол, пытаясь собрать все в кучу. — Как же твой контракт, ФИА же… — ФИА сейчас пытается потушить пожар, который вспыхнул среди спонсоров. — горделиво заявляет Джордж, и в голосе слышится улыбка. — Мерседес не смогут аннулировать мой контракт даже просто потому, что это отразится на поддержке их бренда. Макс кивает, пытаясь поверить в то, что говорить британец. Это звучит фантазийно, но не совсем безнадежно. — Я это знаю, потому что они уже попытались. — немного встревоженно убеждает он, возвращая тону жесткость. — Вы не знаете, но у нас в штабе уже прошелся цунами… Поэтому это дошло до верха гораздо быстрее, чем могло. — И теперь ФИА… — Да, пытаются как-то все сгладить, пока их не обвинили в упразднении института семьи. Для вас двоих это значит ровно то же, что и для нас с Лью: мы, возможно, перекроим негласные правила и станем дышать чуть свободнее. «Станем дышать свободнее» — эта фраза, мотыльком застревает в грудной клетке, тихо шурша крылышками. Искорка надежды рассекает темноту в голове Макса, струящуюся вместе со страхом. — Ты ебанутый, ты это знаешь? — в голосе нет оскорбления, лишь испуганное восхищение чужим безрассудством. Джордж хмыкает. — И что теперь? — Просто ждать. — выдыхает товарищ, скрипя воздухом. — Ехать. Делать нашу работу, пока мир ожидает что-то такое, что изменит мир Формулы навсегда. Макс трет уголки рта, стараясь привести в порядок разыгравшиеся эмоции и разложить по полкам: ФИА, пост, документы… Все кажется бредовым сном, а не той реальностью, в которой он находиться. — Макс, ты еще здесь? — голос на той стороне становиться немного мягче, будто кто-то подсыпал ложку сахара в крепкую заварку. — Не думал, что мне придется говорить это тебе, но, видимо, день сегодня такой: расслабься. Все уже сделано. Только не думай что-то выдать, я все еще краснею перед Анастасией на собраниях после ваших с Шарлем публичных обжиманий!.. Из горла вываливается смешок. Легкий, несдержанный. Потом еще и еще, пока не превращается в полноценный хохот в одинокой раздевалке. — Видимо сто часов общественных работ на тебе плохо сказались. — настороженно говорит Джордж, когда Макс берет себя в руки и вытирает уголки глаз. Они молчат пару мгновений, переваривая. Невольно оказавшись в одной тарелке, что-то между ними приобрело более понимающий, теплый оттенок. — Джордж? — Макс сглатывает, прежде чем пересилить себя. — Спасибо. За все. За помощь Шарлю, за этот… манифест. Рассел запинается, удивленно вздыхая. Он через расстояние слышит, как чужая хваленая выдержка трескается, открывая ему другого Макса: переживающего и дорожащего каждым человеком на своем пути. — Будешь благодарить, когда мы узнаем, к чему привели мои жертвы. Вы тоже хорошо постарались, с самого утра суеты навели…

Утро дня гонки.

— Я все еще не уверен, что это хорошая идея. Артур нервно жует губу, смотря на копошащегося в чемодане родителей Ленни. Шарль снаружи выглядит спокойным, но ядовитый блеск в глазах выдает его волнение: он суетливо перекладывал вещи с дивана на кровать и обратно, будто если он остановиться, земля расколется пополам. — Рано или поздно это пришлось бы сделать. — хрипло говорит Макс, подкидывая ребенка на руках и звонко чмокая в нос. — К тому же, посмотри на него: он создан, чтобы разбивать сердца своей улыбкой и вселять желание рожать. Хотя, Шарль тоже неплохо до него справлялся с данной задачей. — Ферстаппен!.. — Шарль пихает его в бок, нарушая свой медитативный цикл перекладывания одежды. Макс умудряется уклониться от тычка, но не от подзатыльника. — А что, если он испугается? — продолжает нагнетать Артур, перебрасывая маленькую игрушку-динозавра в ладони. — Там куча людей. И камер. И все они отвратительно шумные, что уж говорить о трассе… Леклер-старший останавливается, сжимая плечо Макса: он тоже думал об этом. Внутри закопошилось желание сдать назад, повременить, но оно тут же отсеклось очевидным фактом: все время прятать первого ребенка паддока не получиться. Тем более теперь, когда они почти официально подтвердили это. — Ничего. — говорит он, отпуская несчастную конечность Макса, поскрипывающего от боли. — Зато мы уйдем на зимний перерыв с чистой душой выключив уведомления. — Père, tu vas y aller avec papa?— вклинивается в диалог Ленни, повиснув на чужой руке и ломано составив предложение. Ферстаппен сдвигает брови, безнадежно пытаясь сдержать порыв умиления: — Oui, avec papa. — говорит он с грубоватым акцентом. Ребенок расплывается в радостной улыбке и прижимается к широкой и теплой груди, цепляясь пальчиками за фирменную футболку Ред Булл. — Я думал он сначала на английском заговорит… Теперь я вас двоих через раз понимаю. Шарль прыскает смехом, немного разбавляя тугую атмосферу ожидания: Сильвия обещала их встретить, чтобы не пришлось отбиваться от фанатов голыми руками. Он тянет руки к детской щечке, и треплет, оставляя красный след. — Ton père est jaloux que toi et moi ayons des secrets. — щурясь от игривости, шепчет Леклер, тиская за маленький бок, отчего Ленни фыркает носиком и тоже улыбается. — Jaloux! — смеется малыш, поднимая темные бровки. Макс не совсем театрально закатывает глаза и надувает губы. — Я все еще здесь. — Шарль и Ленни так одинаково отводят от него хитрые глаза, что он ломается и уголки губ дергаются: — И какие это у вас от меня секреты? — Никакие, милый. — Леклер, заметно подрасслабившийся, целует его в висок и на мгновение зарывается в отросшие волосы. — Чуть подрастет, и начнешь учить его нидерландскому. Тогда страдать буду уже я. — Жду не дождусь. — Я надеюсь, вы одеты, потому что я вхожу. — Раздается из-за двери, прежде чем она распахивается и впускает внутрь Сильвию, при полном параде, с пышной укладкой и хорошо сидящей по фигуре рубашкой. — Доброе утро. Мы уже выбиваемся из графика… — Bonjour! — взрослые замирают, очарованные рычащей фразой из уст Ленни, приветливо машущего ручкой. Ледяная выправка женщины трескается, и на лицо прилипает маска полной очарованности существом на руках Ферстаппена. — Oh, ciao, angioletto! — тянет она тонким голосом, полностью сбитая с толку этой искренней вежливостью. Сильвия жмет протянутую ручку и внезапно натыкается взглядом на дергающегося представителя монегасской семьи. — О, привет, Артур. Парень неловко кивает, тянет брата в сторону, пока менеджер отвлеклась на знакомство с племянником. Его глаза наполнены сомнением. — Шарль, я переживаю. — тихо шепчет он, теребя руку. — Его же все увидят… Ну, типа не просто все, а все, ты понимаешь? Леклер выдыхает: берет чужую руку в свою, успокаивающе поглаживая костяшки. Артур поднимает на него взгляд и вздрагивает. Шарль смотрит на него как-то по-другому: непривычно спокойно, привычно заботливо, но с какой-то ноткой появившейся самостоятельности, независимости от мира. — Я знаю, Артур. — тихо говорит он. — Нужен кто-то, с кем он сможет провести целый день, кто-то достаточно близкий. Ты был с ним гораздо больше времени, чем кто-либо другой, вы справитесь. Младший неуверенно кивает и подается вперед, пойманный в объятия. Шарль гладит его по плечам, наклоняясь к самому уху: — Помнишь Монако? — шепчет он, не давая ответить. — Ты довез нас до больницы всего за семь минут… И даже никого не сбил. — Зато набрал дюжину штрафов… — усмехается он, тут же снова зацикливается на своих мыслях. — Я тогда был под аффектом. Я за тебя испугался. — Ты взял себя в руки. — Шарль отстраняется, взъерошивает волосы на макушке. — И сейчас сможешь. Ты же мой младший брат. По-другому и быть не может. Артур храбриться, медленно моргает, и кивает. *** Конечно, их появление вызывает фурор. Артур бы сказал — катастрофу. Макс пошутил, что, наверное, даже королевская семья не вызвала бы такого же ажиотажа, как они. Паддок буквально накинулся ни них: тут же защелкали всевозможные устройства, полетели вопросы, возмущения, удивления, снося их волной, если бы не предусмотрительность пресс-атташе Феррари. — Все вопросы только на интервью! — рявкала она направо и налево, пытаясь отогнать прилипших к ним журналистов, помогая охране и почти не выбирая выражения. Макс незаметно прижал Ленни ближе: как и ожидалось, для маленького человечка это внимание стало шокирующим, но не фатальным, выразив его нервозность лишь более крепкой хваткой на шее отца. Шарль с вызовом взял Макса под локоть, позволяя запечатлеть снимок, который разлетится по интернету и станет самым популярным запросом в поисковике через какие-то жалкие два часа. - Мы рядом, львенок. Все хорошо. — шепчет Леклер, склонившись ближе к спрятанному в синей ткани личику. Ленни недоверчиво кивает, протягивая ручку и намертво вцепляясь в палец родителя. Шарль лишь улыбается на это, пытаясь идти по паддоку ровнее. Внутри разливается какое-то сладкое злорадство, когда он понимает, насколько в лоб это их появление. Звуки затворов замолкают лишь тогда, когда они укрываются в моторхоуме Феррари. Макс передает ребенка Шарлю и быстро и пылко целует, не стесняясь ни механиков, ни Фреда, ни единого человека в этом мире. — Мне нужно к себе. Вы в норме? — судорожно тараторит он, не до конца выпуская чужое лицо из ладоней. Сердце уже вязко стучит, и Шарль почти что не понимает вопрос, опьяненный этим показательным выступлением. — Мы справимся. Иди уже, потеряют. — пихает его в грудь мужчина. Макс долго смотрит ему в глаза, прежде чем еще раз поцеловать в щеку и потрепать Ленни, наставительно похлопав по спине: — Будь храбрым. Эти дяди в красных костюмах — наши друзья. Они помогают папе. Ребенок задумчиво обводит гараж большими глазами, прежде чем соединить слова отца и бодро закивать. Макс не удерживается, чмокает сына, и Шарль почти выпихивает его из своего гаража. Фред подходит первым, вызывая у Ленни прилив отчаянного интереса. — Ну вы, конечно… самоубийцы. — тщательно подбирая корректные слова рядом с ребенком, говорит Вассер, вытирая платком шею. — Даже не разорвали на куски? — Очень пытались. — смеется Шарль, ощущая прилив энтузиазма, погружаясь в предгоночную атмосферу. Он наклоняется к малышу, мимоходом поправляя красную миниатюрную рубашку, только без спонсорских наклеек. — Ты сам представишься? — Oui. Je m'appelle Lenny. — Фред округляет глаза, пытаясь догадаться, как такая кроха так шустро разговаривает. — Ленни. Я Фред. — мужчина одобрительно кивает Шарлю, у которого слабо получается скрыть родительскую гордость. Что-то во взгляде принципала заметно расплывается, приобретая почти родственную теплоту. — Можешь звать дядя Фред. Тебе идет красный… — Даже не думай. — шипит Леклер, неосознанно прижимая ребенка ближе. Вассер разражается смехом, хлопая гонщика по плечу. Солнце прыгает на алом карбоне, отскакивая от свежего асфальта на трассе; воздух пропитан бензином и металлом, а внутри зарождается приятное предвкушение.

Тридцать минут до начала гонки

— У меня сердце сейчас выпрыгнет. — Шарль переминался с ноги на ногу, выслушивая гимн эмиратов. Обычно он не был настолько возбужден и нервозен перед гонками, даже в родном Монако было легко собрать все мысли в кулак, но сегодня было не по себе от неуловимого запаха изменений. — Макс. Ферстаппен коротко посмотрел вниз и незаметно протянул свою руку за спину монегаска, успокаивающе трогая за запястье. Не сказать, что его настрой хоть малость отличался от его партнера, но в силу характера он просто заморозился и поступал по совету Джорджа. Просто делать свою работу и надеяться на лучшее. — Думай о гонке. — Прошептал он, едва шевеля губами, чтобы не было заметно на видео. — Ты в шаге от своей мечты, Чарли. Слова Макса облили ледяной водой. Шарль почувствовал приятную пустоту в голове, сосредотачиваясь на самом важном. Столько лет, столько боли было вложено. Если он выиграет — то станет одним из лучших. Он докажет всем, что это было не зря. Макс задержал его прямо перед входом в боксы: просто встал рядом, навалившись на стену и всматриваясь в небо, освещенной огнями города и трассы. Грудь под термобельем вздымалась размеренно, словно дышал большой и непоколебимый кит. — Я все думаю о том дне. — тихо начал мужчина, складывая руки накрест и поднимая лицо к спрятанным за облаками звездам. — Когда впервые тебя увидел. Леклер хмыкнул: внутри плескался адреналин, он мысленно сливался со своим болидом, чтобы выжать максимум, а Макс вдруг решил поностальгировать. Этот контраст сбил его с толку, но подспудно он чувствовал в этом рассказе истинное намерение голландца. — У тебя была ужасная прическа. Как у Бибера. — прыснул он, и улыбка мягкой дугой окутала лицо, делая его похожим на недавнего юношу. — Ты был ужасно противным подростком и всегда пытался меня поддеть… — Ты не отставал. — поддержал Шарль, тоже окунаясь в те времена, отпечатавшиеся теплым светом на душе. — Мы оба были те ми еще колючками. Они встретились взглядами, безмолвно очерчивая линию, что вела их сквозь года к этому моменту. В синих радужках затрепетал знакомый огонек. — Я помню твой взгляд. Ты тогда радовался что выиграл первую гонку и обещал всем утереть нос в формуле. — Он замолчал, сжимая губы и вглядываясь, казалось, еще глубже внутрь него, ища тот самый блеск. — Я не сомневался в этом ни секунды. Шарль не мог просто смотреть на это. Поддался трепетному всплеску, зарываясь пальцами в светлых волосах и вжимаясь влажными губами. Всю гонку в голове шуршало невысказанное вслух «удачи». Он входил в знакомые повороты, чувствуя на себе плащ искренней веры, сотканный из влюбленного взгляда его синих глаз, из громких вечеров и тихих рассветов, из этого необъятного принятия. За сотню метров до клетчатого флага Шарль думал даже не о том, что победил в гонке — о том, что он победил в жизни, как бы банально это не звучало. Сквозь все эти испытания его душа претерпела много чего, почти рассыпалась, но вот он — горячий, счастливый, абсолютно другой, но все еще — такой же. Выбравшись из кокпита, он не сразу осознает, что ноги не касаются земли, а ребра оказываются сжаты сильными руками. Макс смотрел на него сквозь приоткрытый визор, и радостно кричал на родном языке, совсем потерявшись в эмоциях и пространстве, держал его высоко и крепко. Монегаск склонился, прижимаясь своим шлемом к его и едва не душил в ответ. Затем — руки команды — он снова в воздухе, в пелене разношерстных криков, сплетенных в одно полотно, которому не важно ничего кроме этого момента. За забором остались сплетни, несхожие мнения, перебранки, позволив этим невероятным людям слиться в единое целое в живом, сыром ощущении выполненного долга, исполненной мечты. Спустя час к Шарлю подбежит Джордж с счастливым, абсолютно не своим от радости лицом и покажет выписку из черновиков руководства, официально подтверждающую лояльное отношение ФИА к межкомандным союзам; все следующие пункты, относящиеся к справедливости в заездах, будут прочитаны многим позже. Они обнимутся, разделяя этот счастливый, оглушающий миг общей победы, открывающей им двери в более спокойное будущее. Еще немногим позже ему в директ посыпется тонна сообщений от фанатов, сделавших скриншоты всех кадров с участием Ленни и Артура. Макс засядет в телефоне где-то минут на двадцать, чтобы начитаться комментариев, в которых люди спорят о том, на кого он больше похож и пророчат ему спортивное будущее. Вся Италия будет гулять неделю — Шарль Леклер, пилот Скудерии Феррари — чемпион мира.

***

Три года спустя.

— Père, там дядя Оскар и дядя Ландо приехали! Солнечный свет заливал гостинную темно-оранжевыми и лиловыми пятнами; в мае на юге Франции вечера были особенно красочными. Выход на террасу был обрамлен полупрозрачными шторами, развевавшимися от теплого морского ветра и постоянных перебежек, чтобы расставить все на уличном столе. Топот и радостный вскрик из коридора заставляет нож в руке опасно дернуться и неглубоко резануть по пальцу, тихо шипя. — Черт… — Макс одергивает руку, пытаясь не испортить только что выложенные в тарелку кубики апельсина. — Ммм, салат с дополнительным источником железа. Оригинально. Радом оказывается Шарль, издевательски глядя на место происшествия и поправляя очки в темной оправе, ставшие неотъемлемым аксессуаром вне гоночных уикендов. Макс показательно закатывает глаза, поднимая поврежденную конечность выше головы, а другой рукой вытирая сок с пальцев о подаренный фартук с надписью «kiss the daddy». — Ты же знаешь, что это миф? — скептически кивнув на интересную позу, Шарль наваливается на кухонную тумбу и без зазрения совести ворует кусочек сыра. — Дай-ка сюда. Палец Макса, все еще обливающийся кровью, подвергается облизыванию, а его хозяин чуть мотает головой, но руку не выдергивает. — А это меня спасет от потери крови? — Нет. Но хотя бы приятно. — воркует монегаск, незаметно доставший откуда-то пластырь. Протечка оказывается устраненной быстро и грациозно, а эффект закрепляет лечебный поцелуй. — Что бы я без тебя делал. — с тонким сарказмом произносит Ферстаппен, преграждая Леклеру дорогу руками по обеим сторонам от боков. Зеленые глаза смотрят над оправой, снова съехавшей на кончик носа, сверкая игривостью. — Наверное, умер бы. — Я в этом уверен. — губы мягко обводят линию подбородка, щекотят шею, вызывая толпу мурашек, и почти достигают цели… — Вы хоть когда-нибудь друг от друга отлипаете? — насмешливый голос с ярким британским акцентом заставляет Макса резко поднять голову и с тихим шипением приложится о навесной шкафчик. Ландо заливается смехом, деловым видом оглядывая разные тарелки с красочным набором закусок. — …и тогда отцу пришлось отмывать всю кухню и гостинную! Ленни счастливо мотал босыми ногами, устроившись на руках Оскара, слушавшего его короткий рассказ с теплым вниманием. Мальчик заливисто засмеялся, встряхивая немного потемневшими русыми прядками, теперь еще больше похожими на волосы Макса. — Эй, ковбой, слезь с Оскара, ты уже не маленький и не легкий. — С тонкой ноткой строгости пожурил его Ферстаппен, закончивший последнее блюдо из своего небольшого списка. Теперь, когда у него было значительно больше свободного времени, он странным образом увлекся кулинарией. — Все нормально, Макс. Мне не тяжело. — Ленни, обрадованный ответом дяди, показательно его обнял за шею и высунул кончик языка. Голландец прищурился, чувствуя что-то отдаленно знакомое в чужом тоне, но, встряхнув головой, отстал. Повернувшись обратно к своему рабочему месту, он грозно сжал кулаки, уже предвкушая, как выкинет друга за шкирку. — Ландо! Руки прочь! — Британец, мило переговаривавшийся с Леклером, вздрогнул, быстро проглатывая украденный у сурового шева. Через секунду он уже оказался в другой части столовой, укрываясь за спиной австралийца и пытаясь выжить. *** — Как твои занятия по картингу? Ленни, заслышав любимую тему для обсуждения, откладывает вилку и гордо вскидывает голову. В глазах загорается знакомый Шарлю азартный блеск, а щеки покрываются румянцем, всегда предвещавшим долгую и вовлеченную историю. — Я еду в Монако на следующей неделе. Дедушка обещал потренировать меня на одном из крутых картодромов на крыше какого-то здания! — Ландо улыбнулся, немного недоуменно скосившись на Шарля. Тот коротко мотнул ему головой, мол, все в порядке, спрашивай, и продолжил терзать стейк ножом. Норрис боялся гадать, кого монегаск представляет на месте несчастного куска мяса. — Тебя Йос тренирует? — Норрис откинулся на стуле, подставляясь лицом теплому бризу и мягким лучам. Море вдалеке было спокойным, поддерживая атмосферу почти семейного внезапного застолья. — Макс, ты на пенсии совсем обленился? Ферстаппен закатил глаза, не комментируя насмешку, и потянул вино из пузатого стакана. Терраса, подстроенная ко второму входу на гостинную, была его личной гордостью и обладала какой-то слишком умиротворяющей атмосферой. — Эй, père не ленивый. — Вздыбилась маленькая копия Макса, принимаясь бурно защищать отца. — Он возит меня на занятия каждый вторник! Макс безуспешно пытается скрыть гордую улыбку за салфеткой, но глаза плывут от нежности. Его рука треплет волосы мальчишки с отцовской жесткостью, но все же ласково взбивая пряди в гнездо. Ленни жмуриться и неразборчиво ворчит на французском, принимаясь хвастаться своими успехами близким людям. Ветер на террасе ходит с тихим гулом, будто вклиниваясь в разговоры и подслушивая, иногда заставляя тюль на балках танцевать. Шарль радостно выдыхает: уют, обнимающий плечи разговорами, смехом и вкусной едой, незаметно заставляет его вспомнить былые времена. Картинки сменяются одна за другой, перемешиваются, в какой-то момент выбрасывая один из дней, который казался ему самым страшным в его жизни. — Макс, я не уверен, что буду ездить в следующем сезоне. — Ты хочешь сказать, что ты?.. — Я не знаю, какой срок. — Нам нужно многое обсудить. Сердце стянуло знакомой тревогой: с того момента прошло почти пять лет, но он все так же ярко помнит, как пальцы холодели от страха взглянуть на человека напротив. Как он сдерживал панику, когда Макс дал волю своему испугу и выглядел, как призрак. Но еще отчетливее он помнит другое. Три коротких слова, тихое обещание, которое тот до сих пор сдерживал. «Я с тобой» Он глядит на профиль, немного поменявшийся с годами: более четкий, наполненный линиями и изгибами, кричащими об опыте и зрелости. В нем все стало строже: в его походке, немного потерявшей юношескую легкость, в его речи, такой же богатой на шутки и издевки, но чуть более взрослой, обдуманной; во взгляде, приобретшем спокойную, мудрую краску. Можно наверное сказать, что это другой Макс. Чужим людям, наблюдавшим за его взрослением с трибун и с экранов, это покажется правдой. Но для Шарля это был все тот же Макс. Упрямый, молодой, взрывной, падкий на реакцию от собственных анекдотов и дурашливостей, любящий лежать у него на коленях и говорить о гонках, сходящий с ума от публичных проявлений к нему того особого, разрешенного только одному человеку нежного обращения. Его грозный и любящий лев. В груди снова штиль — стоило лишь только поймать чужой взгляд на короткую, но важную секунду. Подтвердить, что они это пережили, и что есть настоящий момент. Мягко коснуться шершавых пальцев — в обещании чего-то более долгого. Внимание переключается от громкой половины стола к более уравновешенной, особенно тихой сегодня. Шарль заинтересованно опирается на локти и чуть склоняется к соседнему месту: его взгляд следил за руками Оскара, третий раз добавляющими в свою тарелку острое традиционное голландское рагу. — Аппетит проснулся? — с тихой улыбкой спрашивает он, вызывая у австралийца задержку и легкий румянец, поднявшийся к скулам. Парень смущенно складывает приборы, но взгляд все так же влюбленно смотрит на кулинарное творение. — Что-то вроде. — пожимает он плечами, почему-то кидая взгляд на Норриса, зубасто улыбающегося и рассказывающего что-то звонким тембром. — Я в последнее время не могу себя контролировать… Шарль приоткрывает рот: в голове тоненько, но очень явно звенит колокольчик. Оскар видит сменившееся лицо, и умоляюще поджимает губы, будто прося, чтобы чужие мысли не развивались дальше. Внутри все волнующе замирает в ожидании, пойманном между двумя креслами в ночном воздухе. Макс и Ландо, будто почувствовавшие какую-то смену теплого ветра, постепенно замолкают, обращая на них внимание. — А, кстати, у нас какой-то повод? — Небрежно спрашивает голландец, пытаясь по глазам монегаска прочитать, правильно ли действует. — Помимо вашего с Шарлем перерыва. Ландо вопросительно пожимает плечами, отпивая темную жидкость. Натыкаясь на Оскара, взгляд которого стал немного задумчивей, он слегка нахмуривается. Тишину, сгустившуюся над террасой, нарушает детский голосок с невозмутимой непосредственностью в тоне: — Я думал дядя Оскар собирался рассказать дяде Ландо, что ждет малышку. Все мгновенно оборачиваются к Ленни: Макс с удивленным, немного суженным от неловкости взглядом; Шарль с суровым, транслирующим неодобрение; а Ландо с лицом человека, пытающегося выиграть забег у сердечного приступа. Оскар заливается краской, прикладывает руку ко лбу и облегченно улыбается: ну, ему не пришлось это делать саморучно. Лампочка над столом насмешливо и умилительно покачивается, став свидетельницей сцены, и ее скрип напоминает тихий смех. Ферстаппен поддерживающе хлопает Норриса по спине, чувствуя поднимающуюся в груди радость. Спустя долгое мгновение, над столом вновь всплескиваются оживленные голоса, смешиваясь в круговорот поздравлений и шуток. Шарль обнимает Оскара за плечи, чувствуя, что они вот-вот вдохнут запах новой главы. На губах сама собой расплывается улыбка, почти болезненная в своей широте и яркости. — Макс, у тебя есть коньяк? — нервно смеясь, спрашивает Ландо, сжимая ладонь австралийца металлическими клешнями, заставляя того болезненно морщится. — Мне кажется, я сейчас отключусь. Не смотря на побелевшее лицо друга, Ферстаппен начинает хохотать, хлопая того по плечам для прилива крови обратно на место. Воздух становиться сладким, медовым осадком расплываясь в легких, отзеркаливая голоса в шелесте деревьев и морской глади. Этот вечер будет одним из тех, что становятся длиннее из-за долгих разговоров и нескончаемого потока теплого трепета. Он будет одним из тех, что вечно живут в памяти, как напоминание: жизнь здесь, в этих глупых шутках и душевных словах, в сверкающих взглядах. — А… это был секрет? — Ленни, сводя на переносице темные брови, впитавшие жаркое солнце монакских корней, потирает подбородок. Взрослые вновь замолкают, отвлекаясь от переполоха и смотрят в сияющие просветлением зеленые глаза. Мальчик, словно почувствовав, что болтнул лишнего, неловко улыбается. Воздух над столом снова содрогается от смеха — уже облегченно, будто вес новости потерял несколько килограммов из-за его наивности и честности. Он чувствует, как папа сипло вздыхает, поглаживая его плечо в немом прощении, как отец хитро улыбается, найдя в его выходке что-то, напоминающее его самого, и стыд понемногу отступает. Ленни закусывает щеку, пытаясь сдержать водоворот вопросов, обычно нападающих на детский мозг в таких многослойных событиях. Он трогает руку Шарля, чувствуя привычную мягкость его кожи, внушающую спокойствие, и понимает, что следует оставить любопытство на потом. Сейчас он наслаждается тем, что замечает какие-то значимые мелочи: как отец мельком глядит на папу, словно хочет заплакать, но при этом его губы расплываются в улыбке; как дядя Оскар трепетно проводит по щеке Ландо, когда тот что-то ему шепчет на ухо, как они все отражаются в стеклянных дверях, превращаясь в красивую картину на стене их дома, как звезды мелькают над головами, сплетаясь в созвездия. Шарль смотрит на сына, замечая знакомую задумчивость в его личике. Невесомо гладит изгиб его носа, щеки и височной линии волос. Голубоватый отблеск в больших глазах заставляет улыбнуться. — Шарль. — дождь бьет по стенам гаража, заливаясь из-за открытого навеса внутрь. В проеме стоит промокшая фигура в гоночном костюме. Он угрюмо отворачивается, продолжая натирать грязной тряпкой амортизаторы и и закусывает губу, лишь бы не дать волю слезам, стоящим в глазах. — Шарль… За спиной шуршит, и через мгновение его рукав футболки мокнет от чужой руки, заставляя зло дернуться и обернуться. Макс смотрел на него виновато, но как-то по-взрослому серьезно. — Шарль, обещай, что мы еще увидимся. — хрипло говорит он промерзшим не то от погоды, не то от эмоций голосом. Леклер хмуриться, сжимая ткань пальцами до боли. — Что ты будешь где-то рядом ворчать и бесить меня. Ферстаппен, поджав губы, отнимает руку от чужого плеча, чувствуя нелогичный холод, словно кто-то оторвал от него самого целый кусок. Шарль сидит с поникнувшей головой, никак не реагируя на его слова, и это дергает внутри него злой порыв. Он стискивает чужое тело, и монегаск, от неожиданности, весь напрягается и пытается отодрать от себя. Макс не знает, что с ним, но не жалеет. Сердце колотиться на тысяче оборотов и застывает, когда Шарль обнимает его в ответ, сжимая под лопатками. — Ты еще пожалеешь о том, что просишь. — с привычной язвительностью говорит он, но звук голоса утопает в чужом плече, растекаясь под кожей. Макс глупо улыбается, пытаясь потушить огонь в щеках. Дорога до трейлера, служившего временным домом, все такая же мокрая и склизская, как и до этого, но в ногах появляются пружинки. «Я буду ждать».