Тени прошлого

В коридоре было глухо, как в гробнице. Воздух казался тяжелым, как будто кто-то налил в лёгкие свинца. Ни один из них не знал, сколько прошло времени — минуты сливались в часы. Всего двадцать минут назад врачи вбежали в палату — сирена кардиомонитора взревела пронзительно, резко, и больница будто содрогнулась от звука остановленного сердца. Теперь все были здесь. Изана сидел на потертом диване, локти упёрты в колени, ладони сжаты в замок. Он смотрел в одну точку, застыв, не моргая. Лицо мраморно-бледное. Его губы что-то едва шевелили, будто он беззвучно молился. Он не верил в богов. Но сейчас верил хоть во что-то. Рядом сидела Эмма, уткнувшись лицом в плечо Дракена. Он гладил её по спине, сам еле сдерживая дыхание. В его взгляде застыл страх, какой не видели даже на уличных драках. Майки стоял, облокотившись на стену. Ни единой эмоции. Ни одной фразы. Только пальцы, медленно сжимающие и разжимающие рукав куртки. Он молчал, будто боялся, что любое слово разрушит то, за что они все молились. Такемичи сидел рядом с Хинатой, прижав её к себе. Она плакала, беззвучно, только вздрагивая всем телом. Его рука дрожала, но он не отпускал. Остальные— кто сидел или стояли. Никто не разговаривал. Никто даже не двигался. Все ждали. И вот — дверь открылась. На пороге появился врач. Молодой, но уставший, с белым халатом, скомканным на локтях, и запотевшими очками. Он снял маску, глубоко вдохнул и сказал: — Она жива. Её сердце снова бьётся. Слова повисли в воздухе, будто не решаясь дойти до них. — Мы смогли вернуть её, — продолжил врач. — Она без сознания, но стабильна. Её состояние тяжёлое, но она дышит. Сердце работает. Она с нами. Изана медленно выпрямился, будто тело снова обрело силу. Эмма всхлипнула громче. Дракен закрыл глаза и уткнулся лбом в её волосы. Майки слегка качнулся вперёд, словно земля под ногами отпустила. Он не плакал — просто выдохнул. Такемичи вцепился в руку Хинаты крепче. Тишина сменилась шёпотом, а затем — рыданиями. Слёзы облегчения, боли, напряжения, страха. Все они пережили что-то, что не могли осознать — возможность потерять её. Но теперь… Она дышит. Она жива. И это — всё, что им было нужно. Мируми лежала на больничной койке. Её веки дёрнулись, затем медленно начали подниматься, впуская рассеянный дневной свет. Первое, что она увидела — белый потолок, блеклый и чужой. В голове вспыхнула мысль, от которой внутри стало пусто: «Где я?» Сознание возвращалось рывками. Всё было каким-то расплывчатым — звуки, свет, даже собственные ощущения. Она не могла понять, как оказалась здесь. Ведь... она же перерезала себе горло. Она отчётливо помнила холод стали, ту дрожь в пальцах, кровавый жар. Почему она жива? Кто её спас? Зачем? Её мысли прервал мягкий, тёплый сжим руки — чьей-то ладони в её собственной. Вслед за этим прозвучал голос: — Мируми! Эмма. Голос был дрожащим, полным облегчения и тревоги. Мируми медленно повернула голову. Она поднялась с усилием и села, игнорируя слабость. Вокруг кровати стояли знакомые лица: Эмма, прижавшая её ладонь к щеке, Дракен, стоящий чуть позади с напряжённым лицом. Рядом — Такемичи, Баджи, Кадзутора, Мицуя, Какучо… и Изана с Майки. Все они были здесь. Все смотрели на неё. Она вглядывалась в них, не понимая, что происходит. Это была та же палата, где она, казалось, просыпалась уже раньше. Только теперь за окном — яркий день, не ночь. На рамах — ручки, больница оживлённая: в коридоре слышались шаги, голоса, шум каталок. Всё выглядело реальным. Слишком реальным. Мируми медленно коснулась левой рукой своей шеи — там, где должен был быть страшный шрам. Где должна была быть кровь, боль… Но кожа была чистой. Гладкой. Без единого следа. Она замерла. Что это было тогда? Сон? Кошмар? Иллюзия? Галлюцинации?… Или всё же реальность, которая оборвалась и началась заново? Но пока никто не знал, какие вопросы рвутся у неё внутри. И она не знала, сможет ли когда-нибудь задать их вслух.

***

После того как врач сообщил, что сердце Мируми снова бьётся, коридор окутала странная тишина — не облегчение, а тревожное ожидание. Никто не проронил ни слова. Даже радость от этой новости была сжата страхом: а вдруг всё снова пойдёт не так? Пятнадцать минут тянулись, как вечность. Кто-то молча расхаживал по коридору, кто-то сидел с опущенной головой, сцепив пальцы до побелевших костяшек. Изана, не двигаясь, смотрел в пол, будто собирался с силами. Майки сидел, откинувшись на спинку кресла, с пустым взглядом. Остальные — напряжённые, молчаливые — ждали. Словно весь мир сжался до одной точки — двери палаты. Наконец, она приоткрылась. Врач выглянул наружу и кивнул: — Можете зайти. Только тихо. Эти слова будто вернули в грудь дыхание. Первым поднялся Изана. Не торопясь, с тяжёлым, настороженным выражением лица. За ним — Майки, затем Эмма, Дракен, и остальные. Они заходили внутрь по одному, словно боялись спугнуть хрупкое чудо. Мируми лежала на больничной койке, бледная, с запутанными волосами и капельницей в руке. Её веки дёрнулись, и вот — глаза медленно приоткрылись. Первое, что она увидела — белый потолок, слишком яркий, слишком реальный. Миг — и в её взгляде появилась жизнь. Голова еле заметно повернулась. Мируми оглянулась. Эмма стояла ближе всех, глаза на мокром месте. Чуть дальше — Майки с каменным лицом, Дракен стиснул челюсть. Такемичи, Мицуя, Кадзутора, Баджи, Какуче... и — Изана. Он стоял чуть в стороне, но взгляд не отводил. Мируми смотрела на всех с растерянностью и недоверием. Будто спрашивала: это снова сон? Но нет — все они были здесь. Живые. Настоящие. И никто не уходил. Мируми медленно перевела взгляд на свои руки. Бледные, дрожащие, покрытые шрамами, будто не её. Она попыталась пошевелить пальцами — получилось. Голос сорвался с пересохших губ: — Где я?.. — прозвучало сдавленно, хрипло, словно она не говорила вечность. Ответом ей стал тёплый, порывистый объятие — Эмма обняла её так крепко, будто боялась снова потерять. Щека прижалась к её плечу, и Мируми услышала, как девушка всхлипывает. — Ты жива… — прошептала она сквозь слёзы. Слева, на стульчику, сидел Изана. Его лицо было бесстрастным, как всегда, но в его глазах мелькало что-то живое, почти сломанное. Он смотрел прямо в глаза Мируми. Никаких слов, никаких упрёков. Только тишина. — В больнице, — наконец произнёс он спокойно. Мируми попыталась что-то сказать, но всё внутри сжималось от слабости. Голова кружилась, словно внутри — воронка. Она кивнула едва заметно, стараясь не выдать, насколько ей больно. Глаза снова скользнули по лицам — все были здесь. И всё казалось… слишком реальным. Мируми чувствовала, как тяжело становится дышать под объятиями Эммы — не от боли, а от того, что внутри что‑то сжималось, будто в сердце кто-то воткнул иглу. Это тепло было чужим и знакомым одновременно. Она не понимала — заслуживает ли его. Эмма, заметив, что девушка напряглась, осторожно отпустила её, отступив чуть в сторону, оставив между ними тёплую пустоту. Изана всё ещё сидел рядом. Он не трогал её, не тянулся, просто молча наблюдал. Спокойно, почти отрешённо. Но Мируми уловила — он отслеживает каждый её вдох, каждый взгляд, словно опасается, что она исчезнет снова. Голова девушки болела — будто по ней прошлись молотком. Мысли путались. Всё казалось неправильным: свет слишком яркий, стены слишком белые, запахи слишком настоящие. "Почему я здесь? Почему вы все здесь?.. Я ведь… умерла?" Она вновь посмотрела на Изану. Хотела спросить, почему он выглядит таким уставшим. Почему его пальцы так дрожат, даже если он прячет это. Но не смогла. Горло саднило. Внутри поднималась паника. Она приподнялась, опершись на локти. Рука с капельницей дрогнула. Изана чуть подался вперёд — не касаясь, но готовый удержать, если она сорвётся. Граница между тенью и светом, между доверием и страхом — тоньше, чем бинт на её запястьях. — Ты в безопасности, — произнёс он тихо, не отводя взгляда. И в этих словах было что-то, чего Мируми не слышала давно — не приказы, не осуждение… просто факт. Она отвернулась, снова глядя в потолок. Глаза защипало. И впервые за долгое время — не от боли, а от чего‑то другого. От ощущения, что её всё ещё держат в этом мире. Что она всё ещё здесь. Мируми медленно обвела взглядом всех, кто находился в палате. Эмма, Дракен, Баджи, Кадзутора, Мицуя, Какуче, Майки,Такемичи… и, конечно, Изана. Все смотрели на неё, и каждый их взгляд будто прожигал кожу. В них не было страха. Только жалость. Та самая, от которой сжимается горло и хочется сбежать. Они смотрят на меня, как на сломанную. Как на ребёнка, который не справился… Мируми отвела взгляд. Не потому, что было стыдно. Потому что злилась. Злилась, что они здесь. Злилась, что выжила. Злилась, что чувствует тепло, которого не просила. Внезапно она почувствовала, как кто-то берёт её за руку. Легко. Без давления. Но уверенно. Она обернулась — и встретилась взглядом с Майки. Он сидел чуть сбоку, будто всё это время просто ждал момента. Его лицо, как всегда, было непроницаемым. Никакой жалости. Ни капли страха. Только тишина и сила, в которой не было ни осуждения, ни сострадания. Только принятие. Он не произнёс ни слова. Просто держал её руку. И этого было достаточно. Мируми не знала, что сказать. Или нужно ли что-то говорить вообще. Рука в его ладони казалась маленькой, хрупкой… но живой. И он, как будто чувствуя, насколько всё зыбко, не отпускал. Она сжала его пальцы. Чуть-чуть. Неуверенно. И только тогда позволила себе медленно вдохнуть. Первый по-настоящему глубокий вдох за всё это время. В ту самую тишину, в которой Мируми только начинала дышать, открылась дверь палаты. На пороге появился врач — высокий, в белом халате, с папкой в руке и усталым, но сосредоточенным лицом. Его глаза быстро метнулись к койке, и, заметив, что пациентка пришла в сознание, он тут же вошёл внутрь, за ним последовала медсестра. — Мируми Цукино? — проговорил он, деловито пролистывая записи. — Вы меня слышите? Голос был ровным, спокойным, но от самого его тембра у Мируми по телу прошла дрожь. Белый халат, запах антисептика, мягкое освещение — всё это больничное окружение давило на неё, как груз. Но она не отвела взгляда и медленно кивнула. — Прекрасно, — сказал врач, подходя ближе. — Как вы себя чувствуете? Есть ли головокружение, тошнота, боль в груди? Мируми медленно опустила взгляд. Головная боль глухо отдавалась в висках, тело будто налилось свинцом, но больше всего болела не шея, не голова… а то чувство внутри, которое она не могла описать. Как будто она проснулась, но осталась где-то между сном и настоящим. — Нормально, — выдохнула она тихо, но голос предательски дрожал. Внутри всё всё ещё было натянуто, как струна. Доктор взглянул на Эмму, которая всё ещё держала её за плечо, и на остальных, прежде чем снова перевёл взгляд на Мируми. — Мы были вынуждены использовать дефибриллятор. Ваше сердце остановилось, но вы пришли в себя. Организм перенёс сильный стресс, вам необходим покой, минимум волнений и наблюдение. Сейчас мы не будем перегружать вас вопросами. — Он мягко кивнул. — Через пару часов я загляну снова. Он обменялся коротким взглядом с медсестрой и, повернувшись, вышел. Но даже когда дверь за ним захлопнулась, напряжение не ушло. Воздух остался тяжёлым. Мируми молчала. Она будто ждала, что в любой момент всё исчезнет. Что это — ещё один сон. Или, наоборот, всё снова превратится в кошмар. Но рука Майки была всё там же — крепкая, тёплая. И сжимала её ладонь с той же силой. Вся эта больница будто давила на неё — не из-за врачей, не из-за запаха стерильности, не из-за тусклого света… а потому что она уже просыпалась здесь раньше. Не в этом дне, не в этой реальности, но здесь. И тогда всё было иначе: ночь, тишина, запертые двери, пустой коридор и ощущение, будто за спиной что-то движется. Она помнит… помнит, как появилась она — другая Мируми, с кровью в глазах, и голосом, полным ненависти. Помнит, как мать стояла перед, как говорила, что выхода нет. Помнит, как смотрела на себя — со стороны. И как в итоге сама же… перерезала себе горло. Эти воспоминания вспыхнули, как киноплёнка, прокрученная на ускоренной перемотке. Но при всём этом в груди не было паники, не было боли. Только глухое, пугающее облегчение. Как будто смерть в ту секунду была не концом, а освобождением. Единственным решением. Голоса рядом звучали будто из-под воды — глухо, отрывисто. Кто-то позвал по имени. Кто-то ещё что-то спросил. Голос Такемичи? Или Эммы? Мицуи? Не важно. Она не слышала смысла, только звук. Мируми сидела, словно отделённая от них стеклом, прозрачным и неразбиваемым. Она даже не шевелилась. Только дышала. Она опустила взгляд на руки. Всё те же шрамы на запястьях. Всё те же пальцы, чуть дрожащие. Живые. Живые?.. Она выжила. Почему? Кто позволил ей снова открыть глаза? Голоса не замолкали, но она не отвечала. Не потому что не хотела. Потому что не знала, что сказать. Всё внутри было слишком тихо. А снаружи — слишком громко. Чуть в стороне от кровати, сидел Майки. Он не вмешивался, не приближался — он просто смотрел на Мируми, как будто пытался запомнить каждую черту её лица. Боль в его груди была тихой, но острой — как игла под кожей. Он видел, как она избегала взглядов, как спрятала руки под одеяло, словно боялась, что их снова увидят. Он знал, что она не хотела жалости, и всё равно… чувствовал, как хочется подойти и обнять. Просто обнять — не ради неё, а ради себя. Чтобы убедиться, что она действительно здесь. Живая. Майки понимал, что её тянет не к нему — к Изане. Он видел это. Это была тишина между ними, которую он сам не мог дать. Он был светом — но её тянул мрак, потому что он понимал её молчание. А Майки боялся молчания. Боялся, что в нём она навсегда потеряется. Он вспомнил, как впервые увидел её. Холодная, отчуждённая, с этим пустым взглядом, от которого у него защемило в груди. И вот сейчас — то же самое. Только хуже. Потому что она не просто молчит — она будто уже ушла, оставив тело. Майки сжал пальцы в кулак. Он не мог защитить её. Не смог удержать. Но он всё равно останется рядом. Даже если она никогда не обернётся. Изана всё это время не сводил с неё глаз. Он молчал, но в этом молчании было гораздо больше, чем в любом из голосов вокруг. Он сидел ближе всех, рядом с кроватью, облокотившись локтями на колени, руки сцеплены в замок. Его взгляд не дрожал — холодный, прямой, как и всегда. В нём не было жалости. Не было страха. Только бескомпромиссная сосредоточенность, как перед боем, когда всё решается за секунды. Он знал этот взгляд Мируми — пустой, отстранённый, как будто она больше не здесь. Как будто исчезла внутрь себя, и он снова её теряет. И он ненавидел это чувство. — …Мируми, — сказал он тихо. Не громко, не умоляюще. Просто. Ровно. Она не отреагировала. Изана лишь встал у её койки, опустил взгляд на неё. Его рука, медленно и аккуратно, потянулась к её плечу, и он коснулся её через одеяло. Не с силой. Просто напомнил — он здесь. — Ты живая, — произнёс он. В этом было всё: ярость, боль, облегчение и тревожная, невыносимая любовь. — Ты сдохнуть пыталась, но ты живая. И раз ты проснулась — значит, отвечай. Мируми моргнула. Один раз. Глаза чуть дёрнулись, как будто начали фокусироваться. Она перевела взгляд на него. Но не до конца. Словно боялась поверить, что он настоящий. Он наклонился чуть ближе. Его голос всё ещё был тихим, но в нём появилось то самое давление, которое знали все, кто хоть раз встречал Изану Курокаву. — Если ты правда думаешь, что я позволю тебе исчезнуть, — он прищурился, — ты меня плохо знаешь. Медленно, словно всё тело не слушается, Мируми опустила взгляд. Что-то дрогнуло внутри, но она не знала — это стыд, страх, злость или слабость. Всё слилось в одну густую тень, которая снова нависла над грудью. Но… Изана не ушёл. Он стоял рядом. Тишина, будто застывшая в воздухе, повисла в палате. Мируми отвела взгляд от Изаны и медленно перевела его на остальных. Эмма всё ещё стояла рядом, в глазах — тревога, в лице — мягкость. Майки по-прежнему держал её за руку, будто боялся, что если отпустит — она исчезнет. Остальные тоже были рядом, каждый по-своему переживая момент: Баджи нервно покачивал ногой, Кадзутора крепко сжал кулаки, Мицуя молчал, а Дракен словно затаил дыхание. Они смотрели на неё — живую, вернувшуюся… но чужую. А ей не хотелось, чтобы на неё смотрели. Не сейчас. Не вот так. Она чувствовала себя не человеком, а пациентом под стеклом, зверьком, который внезапно ожил. Её дыхание стало тяжелее, глаза начали бегать по комнате. Всё — больничные стены, простыни, запах антисептика, тени под глазами друзей — давило. Она ощущала себя в ловушке. Как кролик в клетке, окружённый вниманием, которое ранит больше, чем изоляция. Медленно, почти незаметно, она спрятала руки под одеялом. Прятала не от холода — от стыда. Как будто могла стереть шрамы, если их никто не видел. Хотя, конечно, видели. Видели все. Видели то, чего она скрывать не хотела, но и не хотела слышать, как об этом молчат. И всё же никто из них не сказал ни слова. Она не выдержала. — Я хочу побыть одна, — прозвучал её голос. Хриплый, глухой, словно выдавленный из глубины горла. Слова не были просьбой. Не были обвинением. Просто констатация. Её глаза не умоляли, не просили сочувствия. В них было только одно: усталость. Та усталость, которая не лечится капельницей. Тишина снова упала в палату, но теперь она была другой — будто воздух стал тяжелее. Слова Мируми пронеслись по комнате, и каждый из присутствующих услышал в них не просто просьбу, а границу. Чёткую, как лезвие. Эмма первой опустила взгляд. Не потому что обиделась — потому что поняла. Остальные тоже замерли, не зная, как поступить. Никто не хотел уходить, но и навязываться — тоже. Такемичи чуть шевельнулся, будто хотел что-то сказать, но остановился, заметив, как Мируми вновь опустила глаза. Все потихоньку начали выходить, молча, не оставляя слов прощания. Кто-то задержался у двери на секунду — Баджи, Майки — и всё же вышел. Осталась лишь тяжёлая тишина, наполненная эхом недосказанности. Но когда Изана сделал шаг к двери, Мируми вдруг снова заговорила. Тихо, не поднимая головы: — Ты… останься. Это прозвучало почти шёпотом, но достаточно ясно, чтобы он услышал. Изана остановился. Он не обернулся сразу, просто замер, и лишь спустя пару секунд медленно повернулся к ней. Его лицо не выражало удивления — будто он знал, что она скажет это. Не потому что был уверен в себе, нет. А потому что знал — у неё нет сил держаться на ногах, но она всё ещё хочет держаться за кого-то. Он подошёл ближе, сел обратно на стул у кровати, не сказав ни слова. И не смотрел на неё прямо, не давил вниманием. Просто сидел рядом. Ровно так, как она и хотела — не как санитар, не как спасатель. А как брат. Мируми чуть заметно дёрнулась, будто сдерживая что-то, и отвернулась к окну. За стеклом солнце плавно опускалось вниз, окрашивая стены в медово-золотой. Впервые за долгое время она не чувствовала, что её присутствие — это обуза. Потому что он остался. Просто остался. В палате стало тише, когда за Мируми остался только он. Остальные ушли, переглянувшись, не задавая вопросов. Изана остался — по её просьбе, по зову, который она не озвучила вслух, но он услышал. Мируми не смотрела на него. Сидела, прижимая к себе одеяло, будто это могло скрыть ту хрупкость, которую она ненавидела в себе сейчас. Шрамы на руках жгли даже под тканью. Он, конечно, видел. Все видели. Но никто ничего не сказал. Особенно он. Изана молчал, будто давая ей пространство, в котором не нужно быть сильной. В этом молчании не было ни осуждения, ни жалости — только тишина, в которой ей было проще дышать. Она перевела взгляд в окно, где небо постепенно серело. Всё внутри будто выжжено, опустошено. Ни слёз, ни злости — только усталость. Мируми молча смотрела в окно, не мигая, будто хотела раствориться в том тусклом, ровном свете, что просачивался сквозь стекло. Снаружи всё продолжало жить: редкие прохожие, машины, лёгкий ветер, качающий кроны деревьев. Но за этим стеклом — всё было остановлено. Время, чувства, желание говорить. Её плечи были напряжены, взгляд — отрешён. Внутри бушевала воронка усталости, обиды, холода. Но снаружи — тишина, почти покорность. Она не плакала, не всхлипывала. Просто сидела, словно её душа осталась в той пустой, безлюдной ночи, где не было никого, кроме неё и кошмара. Изана сидел рядом, чуть поодаль, не нарушая её личного пространства, но и не уходя. Он не задавал вопросов, не дышал громко, не пытался коснуться. И именно в этом была его сила — в умении быть рядом, не требуя. Он всегда чувствовал границу между собой и другими, и уважал её, даже если та казалась опасно хрупкой. Мируми слегка повела плечом, словно почувствовала его тишину. Они с Изаной были похожи — им не нужно было много. Ни слов, ни объяснений. Даже забота у них проявлялась тихо, почти невидимо для остальных. И тогда она заговорила, не глядя на него. Просто, почти без эмоций. Но в голосе чувствовалась усталость и отчаянная потребность вырваться отсюда: — Я хочу домой. Слова прозвучали глухо, будто с другого конца комнаты, но Изана услышал их отчётливо. Он не удивился. Просто чуть повернулся к ней, взглянул на её профиль. Он знал — для неё "дом" не был адресом. Это была попытка вернуть себе хоть каплю контроля. Вернуться туда, где хотя бы стены не пахнут хлоркой и чужой болью. Туда, где никто не держит за руки, будто ты опасна. Изана молча кивнул. Встал. Уже в эту секунду он начал обдумывать, как сделать так, чтобы её отпустили. Он не спрашивал, готова ли она. Просто знал — если она сказала "домой", значит, здесь для неё стало слишком тесно. Изана встал, не сказав ни слова. Его лицо, как всегда, не выдавало ни капли эмоций, но в груди уже завелся знакомый холод — тот, что появлялся каждый раз, когда что-то или кто-то был на грани слома. Он посмотрел на Мируми, задержал взгляд на её плечах, тонких и напряжённых под больничной пижамой, а потом направился к двери. Она не смотрела ему вслед, но он знал — она слышит каждый его шаг. В коридоре пахло лекарствами и утомлением. Врачи стояли у стойки, обсуждая что-то вполголоса. Когда Изана подошёл, они сразу напряглись. Его внешность и взгляд всегда вызывали лёгкое беспокойство, как у людей, которые видели слишком многое. — Она хочет домой, — сказал он ровно, глядя врачу прямо в глаза. — Курокава-сан, мы ещё не провели полное обследование, — начал врач вежливо, но с ноткой давления в голосе. — После… таких случаев пациенты не могут быть выписаны без наблюдения. — Она не просила, — перебил Изана холодно. — Она сказала — хочет. А я сказал, что найду способ. Значит, вы или помогаете, или мы сами находим выход. Тишина повисла в воздухе. Врачи переглянулись. Один из них сделал шаг вперёд. — Мы можем назначить домашнее наблюдение и амбулаторный курс. Но кто-то должен будет находиться с ней круглосуточно. — Я буду, — коротко сказал Изана. — И никто к ней не подойдёт без моего ведома. Утро было серым. Больничные окна пропускали блеклый свет, будто даже солнце не решалось заглянуть внутрь полностью. Мируми сидела на кровати, уже одетая в чёрную толстовку и свободные джинсы, которые кто-то из ребят привёз накануне. Её волосы всё ещё пахли больничным шампунем, а на запястьях остались тонкие следы от бинтов. Она не говорила. И не плакала. Просто смотрела в пол, будто старалась запомнить каждый узор на линолеуме, прежде чем его забудет навсегда. Изана стоял у двери, облокотившись на стену. Его лицо было каменным, как всегда. Только глаза выдавали напряжение — не тревогу, не страх, а глубокую сосредоточенность, как будто он в любой момент готов был сорваться и защищать сестру от всего мира. — Всё готово, — сказал он глухо. — Машина ждёт внизу. Мируми кивнула. Без слов. Без эмоций. В коридоре они прошли мимо санитаров, врачей, медсестёр. Те украдкой бросали взгляды, и никто ничего не говорил вслух, но взгляды были тяжелее слов. «Вот та самая девочка». «Вот брат, который всё время молчал, но ни разу не ушёл». Перед входом в больницу стояли Майки, Дракен, Эмма и Мицуя. Остальные не пришли — по просьбе Изаны. Мируми остановилась на секунду, встретившись взглядом с Майки. Внутри у него что-то болезненно дёрнулось — она была здесь, в нескольких метрах, живая, но как будто всё ещё по ту сторону. Она не подошла. Просто прошла мимо. — Мы с тобой позже поговорим, — мягко сказал он, не дожидаясь ответа. Ему не нужно было «да» — достаточно было, что она хотя бы услышала. Изана открыл заднюю дверь машины. Мируми села внутрь, словно механически. Её глаза были полуприкрыты — она старалась не смотреть ни на кого. Просто быть в покое. Изана сел рядом. Пальцы его правой руки сжались в кулак. Он чувствовал, как под кожей вибрирует злость, направленная на всё: на больницу, на врачей, на себя, на мир, в котором она вот так — в этом состоянии. Он не умел лечить. Он умел защищать. И если это всё, что он мог дать — он будет этим щитом до конца. Машина тронулась. За окнами проплывали дома, перекрёстки, прохожие. Жизнь шла, как будто ничего не случилось. Как будто чья-то смерть — даже неудавшаяся — ничего не значит. Внутри машины стояла тишина. Только ровное дыхание Мируми напоминало, что она всё ещё здесь. Спустя полчаса они были дома. Квартира в верхнем районе города, тот самый. Просторные окна, стерильная чистота, ни одного личного предмета. Всё здесь казалось временным, как будто никто не живёт — только прячется. Изана первым вошёл, затем обернулся, наблюдая, как Мируми медленно проходит мимо порога. Её шаги были тяжёлыми, будто каждое движение давалось с усилием. Она остановилась в центре комнаты, огляделась и вдруг сказала: — Здесь тихо. Изана кивнул. — Никто не придёт, — спокойно ответил он. — Никто, кроме меня. Мируми опустилась на диван, подогнув под себя ноги. Она не смотрела на брата, просто смотрела в окно. И впервые за долгое время — не в потолок, не в пол, не в пустоту. В окно. Туда, где ещё был город. Мируми почти не двигалась. Она лежала на диване, завернувшись в тёплый плед, как будто сама себя старалась зафиксировать в этом мире — чтобы не вылететь обратно в ту пустоту, где всё было тяжёлым, липким и бесповоротным. Изана не мешал. Он был где-то рядом, где-то на грани присутствия, не говоря ни слова. Он знал — сейчас любое движение, любой вопрос могут стать ножом. Сайо появился ближе к вечеру. Его не было видно с самого утра — он будто чувствовал тревогу, витавшую в воздухе. Но сейчас, когда вечернее солнце разбивалось на куски на панорамных окнах, он тихо выпрыгнул из спальни, прошёлся по мягкому ковру и запрыгнул к Мируми на ноги. Она вздрогнула. Тепло. Вес. Мурчание. Живое. Медленно, очень медленно, её ладонь опустилась на его спину. Пальцы дрожали, но она всё же провела ими по шерсти — будто проверяя, что это действительно происходит. Сайо мурлыкал, свернувшись клубком, будто он всё это время ждал её именно здесь. Мируми смотрела на него несколько минут. И только потом — оторвала взгляд, перевела его в окно. На город. На вечерние огни.