Тени прошлого

Морг встретил её холодом. Не физическим — этот был глубже, злее. Он проникал в кости, в разум, в самое сердце. Порой бывает такая тишина, в которой слышно, как ломается душа. Именно такая тишина окутывала помещение, когда Мируми шагнула внутрь. Коко остался снаружи, у машины, по её приказу. Он даже не успел что-то сказать — её взгляд был безапелляционным. Никто не должен был видеть её такой. Никто не должен был быть рядом. Бледный свет ламп бил сверху, отражаясь от кафельного пола. Запах дезинфекции, формалина и смерти ударил в нос, но она не дрогнула. Каждое её движение было сдержанным, точным — как у механизма, в котором сгорело всё, кроме холодного расчёта. Металлический стол. Простыня. Только лицо открыто. Лицо, которое она знала, которое видела в сотнях состояний — в ярости, в усталости, в задумчивости. Теперь — неподвижное, бледное, исковерканное. Лоб рассечён. Щека опухла. На губе — трещина, кровь уже запеклась. Нос, кажется, был сломан. Но глаза были закрыты. Так спокойно… чуждо. Мируми подошла медленно, почти бесшумно, будто боялась потревожить покой, который он не выбирал. Её пальцы дотронулись до его руки. Холодная. Жесткая. Как лед. Как гранит. Ничего живого. — Прости… — шепнула она, голос был хриплым, едва слышным. — Прости, что не смогла уберечь и тебя… Слова соскальзывали с губ как будто сами, без её участия. Словно говорила не она, а то, что внутри осталось от неё. Слёзы медленно покатились по щекам, оставляя на коже невидимые ожоги. Она не рыдала, не всхлипывала — её боль была глубже звуков. Такая, что душит изнутри, сжимая ребра, пока дышать становится почти невозможно. Медленно она опустилась на колени у стола, не выпуская его руки. Ногти врезались в его пальцы — будто хотела передать тепло, которого в нём уже не было. — Я должна была… просчитать это. — Её губы еле двигались, а слова звучали как проклятия самой себе. — Я должна была всё предусмотреть. Глупая… я была ослеплена. Уверена, что держу всё под контролем. А оказалось… — она выдохнула и закусила губу, так, что на языке почувствовала привкус железа, — оказалось, я снова ошиблась. И теперь ты... лежишь здесь. Молчание снова легло между ними. Мёртвое, глухое. Она крепче сжала его руку, сжав челюсть, так что на виске вздулась вена. Внутри что-то треснуло. Медленно, но необратимо. И в этой трещине родилось нечто новое — холодное, как лёд. Твердое, как камень. — Он… — выдохнула она, поднимая взгляд на мёртвое лицо, — он ещё пожалеет. Пожалеет, что дотронулся до тебя. Пожалеет, что вообще осмелился… Голос дрогнул, но не от слабости — от ярости, закованной в броню самоконтроля. — Я заставлю его умолять. Я не оставлю от него ничего. Ни имени. Ни тени. Медленно она отпустила руку Сауса и провела пальцами по его лбу, в последний раз. Пальцы дрожали, но она заставила их остановиться. Затем — встала. Больше ни слова. Ни слёз. В этот момент внутри Мируми умерло всё человеческое. Осталась лишь цель. И холод. Холод, в котором рождалась месть.

***

Майки сидел один, на бетонной плите у заброшенного детского парка, давно поглощённого ржавчиной и тишиной. Над головой гудели провода, лениво раскачиваясь на ветру. Фонари здесь давно не горели — свет был только от бледной луны и слабых отблесков с далёкой трассы. Он не чувствовал времени. Не замечал, как проносились секунды, минуты. Он просто сидел, глядя в никуда, как будто пытаясь найти в этом "никуда" хоть что-то, что оправдает его. На щеках — не слёзы. Слёз у него больше не осталось. Вместо них была только бесконечная тишина внутри, глухая и липкая. Та, что приходит после того, как ты осознаешь: всё уже произошло. Обратного пути нет. Ничего не исправить. Он убил Сауса. Мысли об этом тонули и всплывали, как обломки в грязной воде. Он знал, что не хотел этого. Знал, что в какой-то момент хотел остановиться. В его голове тогда звучал голос: «Не надо. Хватит. Ты не должен.» Но голос утонул в грохоте ярости. В черноте, которая взяла верх. Опять. Чёрный импульс. Его демоны не спали. Они жили в нём. И сегодня они снова сорвались с цепи. Он помнил выражение лица Сауса, последние секунды, когда тот ещё дышал. Помнил, как тот пошатнулся и упал. Помнил свою руку, окровавленную до локтя. Помнил, как не чувствовал ничего — ни гнева, ни страха. Только пустоту. А теперь — только вина. Майки провёл рукой по лицу, застряв в ощущении крови, даже если её уже не было. Она осталась в коже. В воспоминаниях. Он знал, кто теперь ненавидит его сильнее всех. Мируми. Он закрыл глаза, и перед ним всплыло её лицо. Не гневное. Нет. Он знал — она не будет кричать. Она не станет биться в истерике. Она будет смотреть. Холодно. Без эмоций. И это будет страшнее любого крика. Потому что он знал, как дорого ей стоил Саус. Он был последним, кто держал её в этом мире. Кто оставался рядом. Кто связывал её с тем, что напоминало "семью". Теперь она одна. И это — его вина. Майки сжал руки в кулаки так сильно, что ногти врезались в кожу. Боль. Мелкая, едкая — единственное, что позволяло почувствовать, что он ещё жив. Но стоило ли? Он не знал. Он не был уверен, хочет ли дальше жить с этим. Он просто сидел. Сломанный. Съедаемый тишиной. И ждал. Ждал, когда ветер принесёт шаги. Когда за его спиной прозвучит голос. Холодный, без капли жалости. Её голос. Мируми. И в глубине души он знал — не станет защищаться. Потому что, может, так и должно быть. Такемичи выбивался из сил. Бежал, не разбирая дороги, будто весь город слился в одно мутное пятно. В груди стучало так, что казалось — сердце вот-вот лопнет. Он не знал, куда направляется, не знал, где искать, но ноги несли вперёд, ведомые страхом и отчаянием. Он должен найти его. Он видел это. Видел, как Майки убил Сауса. Видел, как его тело исказилось в ярости, а глаза потемнели, как будто его душу вырвали с корнем. Это был не Майки, не тот, кого он знал. Это было… нечто иное. Но почему? Что сломало его? Почему он опять дал чёрному импульсу взять верх? И вдруг, как будто сама ночь сжалилась, он увидел его. Одинокая фигура сидела на бетонной скамье возле тихой дороги, где не было ни машин, ни прохожих. Освещённый тусклым светом уличного фонаря, он казался частью мрака. Плечи ссутулены. Голова опущена. Взгляд — в пустоту. Майки. Такемичи остановился. Замер. Всё внутри сжалось. Он хотел кричать, хотел обвинять. Хотел требовать объяснений. Почему ты ушёл? Почему разрушил всё, что мы строили? Почему оставил нас одних? Но, глядя на него сейчас, он не мог. Перед ним был не убийца. А человек, который потерял самого себя. Он подошёл ближе, осторожно, будто боялся спугнуть хрупкий момент. — …Майки… Тот не шелохнулся. Только моргнул — медленно, будто даже это движение требовало усилий. — Я… я видел, — сдавленно сказал Такемичи, — всё видел… Тишина. Глухая и вязкая, как тьма вокруг них. — Я не знаю, что с тобой происходит, — продолжал он, шагнув ближе. — Но я знаю, что это не ты. Настоящий Майки бы не сделал этого. Он бы не убил… просто так. Майки медленно поднял голову. Его глаза были пусты, как высохшее море. Ни злости, ни боли. Только усталость. — Ты ничего не понимаешь, — прошептал он, и голос его едва дрожал. — Я не могу остановить это. Я… я уже не чувствую ничего. — Тогда позволь мне быть твоим чувством! — резко выдохнул Такемичи, сделав ещё шаг. — Позволь мне снова поверить в тебя! Мы ведь создали Томан, чтобы защищать друг друга! Мы были семьёй! И даже если всё развалилось — мы можем начать сначала! Майки посмотрел на него. Не удивлённо, не злобно. Скорее слабо, обречённо. — Томана больше нет. — Только если ты этого хочешь! — голос Такемичи задрожал, но не ослаб. — Но я верю, что в тебе ещё осталась часть того Майки, за которым шли люди! Которому я доверил свою жизнь! Сауса уже не вернуть… Но пока ты жив — ещё не поздно! На мгновение всё стихло. Даже ветер замер. Майки отвёл взгляд. Он сжал кулаки, ногти впились в ладони до крови. — Я... слишком много разрушил, — выдохнул он. — А ты всё ещё здесь. Даже после всего. — Потому что ты — мой друг. — тихо, но уверенно ответил Такемичи. — И я не оставлю тебя, Майки. Никогда. — Мы можем всё вернуть, — не сдавался Такемичи, стоя перед ним, почти умоляя. — Не всё потеряно, Майки. Да, Томан распался. Да, ты сделал вещи, которые не можешь простить себе. Но пока мы живы — мы можем начать заново. Мы можем построить новый Томан. Не такой, как раньше. Сильнее. Чище. Ради тех, кто погиб. Ради тех, кто остался. Майки не ответил. Он смотрел куда-то в бок, будто за спиной Такемичи была пропасть, которую видел только он. Его руки дрожали. Тишина будто давила на плечи. — Я больше не хочу никого защищать, — сказал он глухо. — Всё, к чему я прикасаюсь, умирает. — Это неправда! — почти выкрикнул Такемичи. — Это ложь, которую ты сам себе внушаешь, чтобы не чувствовать вину. Но я видел, как ты сражался ради своих друзей! Видел, как ты держал нас вместе, когда всё рушилось! — Я убил Сауса, — перебил Майки. — Я знал, что он важен для неё. И всё равно… — Именно поэтому ты должен идти с нами! — резко сказал Такемичи, схватив его за плечо. — Ты не понимаешь, Майки! Мируми осталась одна! Ты был последним, кто ей хоть как-то верил, кто хоть на что-то надеялся. А теперь она одна — с этой болью. Если ты не встанешь, не исправишь это… она исчезнет. Не физически, но исчезнет. Сгорит изнутри. Майки вздрогнул. — Она тебя ненавидит… — сказал он тихо. — И она будет права. — Может быть. Сейчас — да. Но это не значит, что всё потеряно! — Такемичи стиснул кулаки. — Я видел, как она жила после смерти Изаны. Видел, что творилось в её голове, как она разрывала себя изнутри, чтобы не дать этому миру добить её. И теперь… ты забрал у неё последнего близкого человека. Если она упадёт — её уже никто не поднимет. — Тогда пусть. — Майки сжал зубы. — Я не могу больше быть причиной чужой боли. — Ты можешь быть её спасением! — выкрикнул Такемичи, сжав кулак у груди. — Чёрт возьми, ты же сам учил нас не отступать! Я вернулся сюда, потому что ты был моим героем! А теперь ты просто сидишь здесь и ждёшь, когда всё само разрушится? Майки опустил голову. Несколько секунд он молчал, как будто внутри него шла настоящая битва. И когда он заговорил, голос его был тихим, почти сдавленным: — Я боюсь, Ханагаки. Я боюсь, что если пойду за тобой… то снова всё разрушу. Такемичи опустился перед ним на колени, глядя снизу вверх — не как герой, а как друг. — Тогда разрушай вместе с нами, если не сможешь иначе. Только не оставляй нас. Не оставляй её. Не оставляй меня. Он замолчал. Ответа не последовало. Только ветер, раскачивающий ветви над их головами. Но где-то глубоко внутри — в Майки что-то дрогнуло. Не прощение, не надежда. Только крошечное движение души, которого, возможно, хватит, чтобы снова встать. Такемичи тихо продолжил, голос срывался от волнения. — Мируми… Она не кричала. Не плакала. Она просто смотрела. Будто в ней что-то умерло. Понимаешь, Майки? Не только Саус. Она тоже умирает. Каждый день, пока ты молчишь. Пока ты сидишь здесь и прячешься от неё, от нас, от самого себя. Майки медленно поднял взгляд. Тот же взгляд, который когда-то вдохновлял сотни — сейчас был потухшим, надломленным. Но что-то в словах Такемичи задело его. Он моргнул — один раз, второй. Словно просыпался от долгого кошмара, но не был уверен, реальность ли это. — Я думал, если уйду — всем будет лучше… — прошептал он. — Нет, — жёстко перебил Такемичи. — От тебя не легче. Без тебя хуже. Все просто замолчали. Все развалились. Даже Мицуя, даже Чифую... Они потеряны. Как и ты. Но если ты встанешь, если вернёшься — у нас снова появится шанс. Он сел рядом, не отрываясь от Майки. — Нам не нужен идеальный лидер. Нам нужен ты, Майки. Даже если ты ошибся. Даже если ты падаешь — мы всё равно будем с тобой. Томан — это не банды, не драки. Это мы. Те, кто борется не за территорию, а друг за друга. И пока ты сидишь здесь, молча, — всё это исчезает. Майки крепко сжал руки в кулаки. Пальцы побелели от напряжения. Он закрыл глаза и тяжело вдохнул. Лицо его было напряжено до боли. Он не отвечал — но внутри шла буря. Оцепенение, вина, ненависть к себе и... тихая, глухая надежда, которую голос Такемичи никак не давал окончательно задушить. — Я не знаю, как... — пробормотал он. — Не знаю, как снова стать собой. Я столько всего разрушил, Такемичи… Как мне вернуться? — Вместе, — твёрдо сказал Такемичи. — Мы сделаем это вместе. Сначала ты просто встанешь. Потом сделаешь первый шаг. Ради Мируми. Ради всех, кто ещё жив. Ради Томан. Он протянул руку вперёд — ладонью вверх. Она дрожала, но была твёрдой. Надёжной. Майки не смотрел на неё. Губы его подрагивали. Тишина висела долго. Но затем — медленно, будто каждый сантиметр давался ему с боем — он поднял свою руку... и коснулся ладони Такемичи. Он всё ещё был в тьме, но теперь рядом с ним был кто-то, кто зажигал свет. — Мы спасём её… — тихо сказал он. — Вместе. Хоть Дракен теперь мёртв… Хоть время и расстояние развели когда-то близких людей в разные стороны, и сердце Майки было изъедено виной и усталостью — в нём всё равно что-то дрогнуло. Томан распался, веры не осталось ни у кого. Никто больше не поднимал знамя, никто не говорил, что можно начать всё заново. Никто, кроме одного — Такемичи. И сейчас, глядя, как тот, исцарапанный, запыхавшийся, стоит перед ним и не отводит взгляда, в груди Майки впервые за долгое время что-то зашевелилось. Очень тихо. Как будто в давно разрушенном доме кто-то вдруг снова зажёг свет. Он закрыл глаза. Перед мысленным взором замелькали лица: Баджи, насмешливо ухмыляющийся, как будто готов вновь встать в драку за спиной друга. Эмма — живая напоминание о тепле, которое он когда-то потерял. Мицуя, Хаккай, Пачин, Кадзутора, даже Чифую — все они были живы. Разбежались, ушли, стали взрослее, но где-то там… всё ещё были. Он вспоминал, как они стояли плечом к плечу. Как дрались, защищали, строили мечту. Томан был не просто бандой — это была семья. Та семья, которую он разрушил собственными руками. Но теперь… теперь был шанс. Маленький. Хрупкий. Но настоящий. И всё это — из-за одного имени. Мируми. Она была сильной. Холодной снаружи, но тёплой внутри — и он знал это лучше всех. Она не просила помощи, но всегда была рядом. Смотрела в тишине, но понимала больше, чем кто-либо. И сейчас, после смерти Сауса, она оставалась совсем одна. И именно он отнял у неё последнего, кого она могла назвать «близким». Майки открыл глаза. Ветер коснулся его лица, будто напоминая: время не стоит. Он прошептал еле слышно, не Такемичи, не небу — самому себе: — Я должен её спасти… Он больше не мог сидеть сложа руки. Такемичи увидел, как в глазах друга, в которых прежде была лишь пустота, зажёгся слабый, но настоящий огонь. Не гнев. Не жажда мести. А… желание сделать что-то правильное. — Если ты готов, — тихо сказал Такемичи, — я с тобой. Мы сможем снова собрать всех. С самого начала. Томан возродится. Ради неё. Ради всех нас. Майки медленно кивнул. Впервые не из вежливости, не из усталости — а с настоящим решением. Томан — больше не призрак прошлого. Он может стать будущим.

***

На следующий день, утро выдалось хмурым, но не дождливым. Над Токио нависло тяжёлое небо, будто само время замерло, наблюдая, как собираются те, кто когда-то называл себя братьями. Майки позвал всех к храму Мусаши — месту, пропитанному воспоминаниями. Здесь они когда-то смеялись, дрались, спорили, устраивали собрания. Здесь был Томан. Его сердце. Теперь, годы спустя, храм казался чуть старее, чуть тише, но всё таким же знакомым. Каменные ступени скрипели под ногами, и ветер шептал в бамбуковых зарослях. Один за другим, люди подходили и останавливались. Майки стоял на каменных ступенях перед входом. Его руки были в карманах, а взгляд — устремлён вдаль, поверх голов тех, кто пришёл по его зову. Всё внутри него казалось неподвижным, но под поверхностью кипело напряжение. Перед ним, чуть в рассыпчатом строю, стояли люди, с которыми он делил почти всё своё прошлое: Мицуя — сдержанный, серьёзный, как всегда с прямой спиной и мягкими, но внимательными глазами. Пачин — угрюмый, руки скрещены на груди, будто защищает себя от мыслей, которые не хочет впускать. Кадзутора — нервно переминался с ноги на ногу, взгляд бегал, словно не верил, что снова оказался здесь. Баджи — выражение лица было маской из иронии, но глаза выдавали скрытое напряжение. Чифую стоял рядом с ним, почти касаясь плечом — тихая поддержка, единственный якорь, удерживающий Баджи. Нахоя и Соя — как обычно рядом, один с хитрой усмешкой, другой с упрямым выражением лица. Хаккай — молчаливый и сосредоточенный, напряжён как струна. Пе-ян — покачивался на пятках, явно нетерпеливый, но в глазах плыл вопрос: «Зачем всё это снова?» И наконец, Такемичи — стоял чуть ближе к Майки, словно знал заранее, что будет сказано. Не хватало только Дракена — и хотя его физически не было рядом, в их памяти он стоял прямо здесь, будто всё ещё охранял это место. Повисла тишина. Даже птицы будто смолкли. Все ждали. Майки сделал шаг вперёд. — Я собрал вас здесь… — начал он глухо, но твёрдо. — Потому что хочу вернуть Томан. Кто-то резко вздохнул, кто-то нахмурился. Слова упали тяжело, как камни в воду. Никто не перебил, но напряжение стало ощутимым. — Не как банду, не ради уличных драк или власти. — Голос Майки был хриплым, но в нём не дрожала ни одна нота. — Я хочу вернуть то, что мы потеряли. Связь. Единство. Веру. Мы снова нужны этому миру. Я… нам нужен Томан. — Ты с ума сошёл? — бросил Нахоя, шагнув вперёд. — Мы едва выжили тогда. Сколько крови, сколько потерь. Ты хочешь пройти через это снова? — И ради чего? — добавил Кадзутора с горечью. — Чтобы опять кто-то умер? Чтобы всё пошло по кругу? — Мы живём мирно, Майки, — сказал Хаккай, нахмурившись. — У нас есть работа, семья. Ты правда думаешь, что сможешь просто так собрать нас всех обратно? — Не все вернулись, — тихо заметил Чифую, бросив короткий взгляд туда, где когда-то стоял Дракен. — И не все готовы снова стать частью этого. Баджи молчал, стоял с руками в карманах, его губы были сжаты в тонкую линию, но глаза следили за Майки пристально. Среди этого моря сомнений и раздражения только один человек не отводил взгляда от лидера. Такемичи. — Он прав, — вдруг сказал он громко, отчётливо. — Томан нужен. Нужен не ради улиц, а ради тех, кто тонет во тьме. Ради Мируми. Ради нас самих. Если мы не поможем… кто тогда поможет? Все взгляды вновь обратились к Майки. Он стоял, опустив голову, сжав кулаки так сильно, что побелели костяшки. — Я убил Сауса, — тихо сказал он. — Я допустил это. И если я ничего не сделаю сейчас… следующей будет она. А потом, может, и кто-то из нас. Я не хочу больше терять. Не хочу снова быть один. Ветер мягко зашевелил листья. Кто-то вздохнул. Кто-то отвёл взгляд. Но в этот момент в сердцах некоторых загорелось то, что когда-то называлось Томаном. Не ради силы. А ради искупления. — Я знаю, что это звучит глупо, — начал Такемичи, голос дрожал, но он не отводил взгляда. — Но… мы снова нужны этому городу. Томан… нужен. Не как банда. А как щит. — Щит? — Пачин насмешливо фыркнул. — Мы всё это уже проходили, Такамичи. Щит, меч, братство — в итоге мы все друг друга похоронили. — Мы тогда не были готовы, — тихо сказал Чифую, сжав кулаки. — Все пытались спасти Томан по-своему. Но никто не пошёл до конца вместе. Я думаю… может, теперь… Майки медленно повернулся. Его взгляд был тяжёлым, взрослым, усталым. — Когда я распустил Томан, я хотел, чтобы вы жили нормально. Не втянутыми в мою тьму. Я думал, если уйду, всё наладится. Но… — он замолчал, опустив голову, — я потерял слишком много. И понял… тьма, что была во мне, — не моя личная. Она часть улиц Токио. Пока мы молчим, она только растёт. Соя посмотрел на брата, Нахою. Потом снова на Майки. — И что, ты хочешь, чтобы мы снова дрались? Снова потеряли кого-то? — Нет, — отрезал Майки. — Я хочу, чтобы мы снова стояли рядом. Как раньше. Чтобы никто не был один. Ни я. Ни вы. Ни дети. Такемичи шагнул вперёд, кулаки дрожали. — Мы можем дать другим надежду. Настоящую. Не глупое насилие. А честь. Ответственность. Дом. Повисла тишина. Только с улицы доносились далёкие гудки машин. — Я был против, — начал Майки глухо. — Я думал, что Томан надо оставить в прошлом. Но есть человек, который сейчас один. Которого мы все предали. Он поднял глаза. Они были не тёмные — просто уставшие. Настоящие. — Мируми. Тишина была ощутимой, как затишье перед бурей. Такемичи крепче сжал кулаки. — Она исчезла, когда Томан распался. Никому ничего не сказала. Потому что не верила нам. Не верила, что мы вытащим её. Мы забыли про неё, как про улицу, что просто проезжаешь. А она… осталась в аду. Майки медленно выдохнул. — Она живёт во тьме. Я видел её, когда она уходила. Не та, что раньше. Холодная. Молчаливая. И всё равно — часть семьи. Томан её бросил. Я бросил. И это моя вина. Мицуя медленно повернул голову к Майки. — Ты хочешь возродить Томан ради неё? — Не ради. Ради того, что мы забыли, — твёрдо ответил Майки. — Ради тех, кто не смог выбраться. Ради того, чтобы мы стали теми, кем должны были быть. Такемичи сделал шаг вперёд, глаза горели. — Мы не просто банда. Мы — обещание. Мы — выбор. Если мы сейчас отвернёмся от Мируми, тогда Томан по-настоящему мёртв. Пачин, до этого молчавший, криво усмехнулся. — Чёрт. Эта девчонка всегда была с характером. Помню, как она однажды набросилась на меня за то, что я курил возле средней школы. Маленькая, а голос как у командира. Не могу представить, что она — одна. Пе-ян тихо сказал — Я слышал слухи. Что она с Саусом. Что у неё новая банда. Но никто не называет её по имени. Только «Королева Сэйрэцу». Все боятся. Баджи пожал плечами. — Значит, неважно, кем она стала. Мы помним, кто она была. И должны ей это вернуть. Кадзутора поднял голову. Его голос был хриплым, но твёрдым: — Я готов. Если надо — драться. Если надо — молчать. Но если мы не спасём её… тогда зачем вообще всё это? Майки взглянул на него, затем — на остальных. Один за другим они кивали. Тихо, уверенно. Они стояли полукругом, не как преступники, а как люди, у которых осталась только одна причина собраться снова — Мируми Курокава. В центре стоял Майки. Его фигура была почти неподвижна, взгляд опущен вниз, руки в карманах. Но всем было ясно — он сдерживает внутри бурю, которая рвёт его изнутри. Он молчал, будто слушал себя, своё прошлое, ошибки и чувства, которые столько времени хоронил глубоко. Рядом с ним — Такемичи. Его лицо было напряжённым, губы плотно сжаты, а глаза — наполнены решимостью. Он смотрел на своих друзей, на бывших товарищей, и чувствовал, как в груди сжимается от тяжести. Не от страха. От ответственности. — Мы должны вернуть её, — глухо начал он, нарушая тишину. — Она тащит всё внутри себя. Одна. Мы видим это. И знаем. Но молчим. Мы все молчали. Его голос сорвался, и он посмотрел на Майки. — Она — часть нас. Часть Томан. И если мы допустили, чтобы она ушла в тень... значит, мы должны вернуть её обратно. Неважно как. Даже если она будет сопротивляться. Даже если она возненавидит нас за это. Мицуя сложил руки на груди и опустил голову. В его глазах была боль — тихая, взрослая, уставшая. Он не знал, можно ли спасти Мируми. Но знал точно: попытаться — значит всё. — Она изменилась, — тихо сказал он. — Но и мы изменились. Мы стали старше. Грубее. Может, жестче. Но кое-что осталось. Что-то внутри. Ради чего мы и были Томан. Майки медленно поднял голову. Весь мир как будто замер, словно земля тоже хотела услышать, что он скажет. — Если она выбрала путь одиночества... — он говорил тихо, почти шёпотом, — тогда я пойду за ней. Даже если мне придётся сражаться с ней. Даже если её кулаки будут направлены против меня. Потому что я.... Я — тот, кто не имеет права отступать. Он сделал шаг вперёд. Его ладонь легла в центр. Простая, открытая рука. Призыв. — Не ради прошлого. Не ради банды. Ради неё. Медленно, один за другим, друзья подошли и положили ладони сверху. Пачин, Соя, Хаккай, Мицуя, Чифую, Баджи, Кадзутора, Пе-ян и, наконец, Такемичи. Их руки легли одна за другой. Каждый вложил в это не просто жест — клятву. Глухую, негромкую, но настоящую. Всё было как когда-то. И совсем иначе. Потому что теперь их битва — не ради уличного влияния. А ради того, чтобы спасти одного из них. Одну из семьи. — Мы возрождаем Томан, — сказал Майки. Его голос был твёрдым. — Не как банду. А как силу, которая не даст погибнуть тем, кого мы любим. — Даже если ради этого придётся драться с Мируми, — добавил Такемичи. — Мы не дадим ей упасть. — Мы пойдем в ад за ней, если надо. Но вернём её.— прошептал Баджи. И в этот момент, около храма мусаши, среди воспоминаний и шороха ветра, возродился Томан. Новая форма. Новое лицо. Но старая суть: "За своих. До самого конца."