Тени прошлого

Майки сидел на коленях, сжав в объятиях безжизненное тело Мируми. Он крепко прижимал её к себе, будто надеясь, что сможет передать через это тепло — тепло, которого у неё больше не было. Её голова покоилась у него на груди, глаза были закрыты, лицо спокойно, словно она просто заснула. Только тишина вокруг и липкая кровь на виске напоминали: это не сон. Слёзы текли по щекам Майки, медленно, беззвучно, как весенний дождь на чёрной земле. Он не плакал как ребёнок — нет. Он умирал молча, тонул в боли, которую не мог ни выразить, ни остановить. Руки дрожали, но не отпускали. Внутри него что-то треснуло — и не собиралось срастись. Никто не двигался. Вся толпа, все бывшие бойцы, враги, союзники, даже те, кто ненавидел Мируми — теперь стояли в тишине, приглушённые страхом и потрясением. Они смотрели, но не могли осознать. Только поздно. Всё было уже слишком поздно. Плащ Сэйрэцу всё ещё лежал на земле рядом. Его чёрный цвет словно поглощал свет, и казалось, что тень от него ползёт дальше, охватывая всех присутствующих. Рядом валялся пистолет — чёрная точка, последняя запятая в её истории. И вдруг — голос. — МИРУМИ!!! — истошный, хриплый, вырвавшийся из глубины грудной клетки. Крик Майки пронзил тишину, как нож. Он не звал её, он кричал в пустоту, в небо, в свою вину. Это был не просто зов — это был вопль утраты, голос человека, который понял, что потерял то, что больше никогда не вернётся. Его крик был звериным, почти нечеловеческим. Крик того, кто снова остался один. Он уткнулся лбом в её плечо, и зубы стиснулись так сильно, что казалось, он готов их сломать. Он качался взад-вперёд, прижимая её к себе, как будто пытаясь вернуться в момент до выстрела. До падения. До конца. И в этой трагедии не было ни героев, ни злодеев. Была только девочка, потерявшая себя. И парень, что не успел её спасти. Её тело уже холодело. А он всё держал. Не отпускал. Будто если отпустит — она исчезнет насовсем. Будто всё это станет реальностью. "Это неправда. Это сон. Очнись." — мысленно бормотал он, не в силах поднять глаз. Каждый вдох отдавался в груди болью — будто его собственное сердце прострелили вместе с ней. Он не знал, сколько минут прошло. Может, час. Может, секунда. Он смотрел на её лицо — бледное, спокойное, почти умиротворённое. Но Майки знал, сколько боли было под этой кожей. Сколько лет она носила в себе разложение, и никто не увидел. Никто не спас. Ни он. Ни Такемичи. Никто. "Ты такая же, как я..." — пришло в голову. И это была самая страшная мысль. Он вспомнил, как они впервые столкнулись взглядом. Её глаза — лисьи, настороженные, полные боли, но ещё живые. Она никогда не вписывалась в их мир. Ни с Томан, ни с врагами, ни с союзниками. И в этом она была похожа на него. Изломанная. Потерянная. Опасная. Он видел её крах. Но ничего не сделал. — Я же знал… — выдохнул он, почти беззвучно. — Я видел… видел, как ты тонешь. Почему я… почему я тебя не остановил?.. Он всмотрелся в её лицо, и в какой-то момент ему показалось, что она моргнула. Иллюзия. Последняя надежда, как всегда — ложь. Он вспомнил, как когда-то она смеялась. Редко. Мелко. Но по-настоящему. Как однажды она принесла ему бутылку лимонада, с насмешкой назвав его «маленьким боссом». Как она стояла рядом на крыше и молчала с ним, потому что оба не умели говорить о боли, только молчать в ней. "Я убил тебя." — эта мысль засела в черепе как заноза, остро, ядовито. — "Я — причина. Я не спас. Я позволил тебе умереть." И это было даже хуже, чем тогда, с Шином. Или с Дракеном. Потому что теперь он был трезв. Не под тенью "импульса", не под чужим влиянием. Это не был его безумный двойник — это был он. Майки. Просто человек. Просто друг. Который снова остался с трупом на руках. Сколько ещё он будет терять, пока не останется никого? Он крепче прижал её к себе, будто хотел раствориться в ней, вместе с ней. — Ты не должна была уходить первой… — хрипло, сорванным голосом. — Ты сильнее всех нас… А вокруг стояла тишина. Люди не смели дышать. Никто не шевелился. Потому что в этот момент умирал не только Майки. Умирал мир, в котором они ещё верили, что таких, как Мируми, можно спасти. Такемичи стоял в стороне, почти не чувствуя под собой ног. Его ботинки шатко цеплялись за землю, будто в любой момент могли соскользнуть в пустоту. Левой рукой он сжимал простреленное плечо — сквозь пальцы сочилась тёплая кровь, но боль будто исчезла. Не чувствовалось ничего. Ни раны, ни тела, ни мира вокруг. Он просто смотрел. Смотрел на Мируми, лежащую в объятиях Майки, и не мог понять, как всё это случилось так быстро. Ещё минуту назад она кричала, выстрелила в него с ненавистью, с тенью ярости в глазах, которую он не смог стереть. А теперь — она мертва. Всё кончено. Так внезапно. Так тихо. Навсегда. Он не спас её. Как и Майки. Как и Хину. Как и всех. — …Я опять не смог… — выдохнул он себе под нос, и голос задрожал. Это не было впервые. Он уже терял людей. Возвращался назад, переписывал время, бился головой об стену, молился и плакал, поднимаясь снова и снова. Но сейчас — он ничего не сделал. Он просто стоял. Смотрел. Словно замёрз. Словно стал чужим в своём же теле. Он даже не знал, когда в последний раз чувствовал себя живым. Мируми. Она когда-то спасла Эмму. Когда-то была рядом с ним. Холодная, молчаливая, неуловимая. Он не знал её так глубоко, как хотелось бы, но видел, что что-то внутри неё горит. Пламя, которое пожирало её медленно, мучительно. А он? Он снова опоздал. — Прости… — с хрипом сорвалось с его губ. Он пошатнулся, почти падая на колени, но уделжался. Боль пронзила плечо — яркая, колющая, наконец дающая понять, что он ещё жив. А она — нет. Она уже ушла. И это была её собственная рука. Её выбор. Или, может, её крик о помощи, который никто не услышал. Он взглянул на Майки. Тот всё ещё держал тело, обнимая крепко, как будто боялся, что даже смерть может её у него отнять. Лицо его было мёртвым. Глаза — стеклянными. Но слёзы… слёзы всё ещё текли. И Такемичи почувствовал, как что-то внутри него снова ломается. Сколько боли ещё этот человек сможет вынести, прежде чем исчезнет сам? И сколько ещё смертей нужно, чтобы кто-то, наконец, остался живым? Слёзы выступили в уголках глаз. Он их не вытирал. Просто стоял. Без сил. И впервые за долгое время ему захотелось сдаться. Потому что даже если он снова вернётся… Мируми он уже не вернёт. Такемичи шатко подошёл к Майки. Кажется, его ноги несли его сами, против воли, потому что сознание не справлялось — оно всё ещё пыталось переварить то, что произошло. Он видел, как Майки обнимал безжизненное тело Мируми, прижимал её к себе, как будто мог удержать тепло, которое уже ускользало. Его пальцы цеплялись за неё, будто цеплялся за последнюю нить разорванной души. Такемичи упал на колени рядом. Колени глухо стукнулись об мокрый асфальт, и в этот момент боль в простреленном плече стала почти незаметной. Он не чувствовал себя живым — просто... существующим. Пустым. Плакал. Тихо, по-детски. Слёзы капали на асфальт, как дождь на стекло — бессмысленно и бесполезно. Он не мог остановить их и не хотел. Майки не издавал ни звука, только держал её. Её бледное лицо было спокойным, почти мирным. Будто она наконец-то обрела покой, которого так отчаянно искала. Её ресницы больше не дрожали от боли. Её губы больше не шептали ничего в темноту. Такемичи медленно, с трясущимися пальцами, потянулся и взял её за другую руку. Та была ледяной, жесткой. Он вздрогнул, но не отпрянул. Просто сжал её ладонь, будто пытаясь поделиться теплом, которого у него самого почти не осталось. И в этот момент это случилось. Вспышка. Словно мир моргнул. Словно сама реальность сделала вдох — и остановилась. Громкий зов внутри. Чувство, знакомое до боли. Он знал, что это. Знал, как сердце замирает в долю секунды до прыжка. Знал, как будто кто-то сжал его душу и дёрнул обратно. Такемичи резко распахнул глаза. Но перед ним больше не было ни Майки, ни тела Мируми, ни крови на асфальте. Он сидел на полу. Комната была светлая. Уютная. На стенах висели детские постеры. Где-то тикали часы. Он медленно опустил взгляд на свои руки — маленькие. Крошечные. — Ч-что…? — выдохнул он. Голос высокий. Детский. Он резко подбежал к зеркалу — отразился мальчик. Его лицо. Но лет семь… восемь. Он был дома. В старом доме. Всё, как было когда-то. До всего. До крушений, до боли, до слёз. Он не знал, плакать ли от облегчения, или закричать в ужасе. Перед ним был шанс. Но внутри уже жил страх — Что, если даже теперь он не справится? Что, если опять потеряет её? И всё же… он сжал маленький кулак. — Я не позволю. — выдохнул он сквозь дрожь. — На этот раз… я не опоздаю. Такемичи вырвался из дома, не чувствуя ни усталости, ни боли. Его маленькие ноги скользили по тротуару, сердце билось в груди, как бешеное. Он бежал, будто от этого зависело всё. Он не знал, как — но точно знал, куда. К дому Сано. Туда, где когда-то всё начиналось. Двор залит мягким, золотистым светом полуденного солнца. Там, на заднем дворе, он их увидел. Маленькая Эмма, с двумя хвостиками, сжимала в руках плюшевого мишку, сидя на качелях. Баджи — мальчишка с диким блеском в глазах, гонял мяч, босиком, как всегда. А Санзу… гонял мяч с Баджию, его волосы были ещё не такие длинные, но глаза — уже тогда были странно пустыми. Такемичи застыл. Его дыхание сбилось. Он едва мог поверить своим глазам. Они… живы. Маленькие. Целые. Без шрамов. Без боли. Они повернули головы в его сторону. Эмма — первая, с любопытством. — Кто ты?.. — тихо спросила она, вглядываясь в незнакомого мальчика. Баджи встал, отряхивая колени. — Эй, ты кто? Такемичи хотел что-то сказать. Хотел закричать: "Вы не знаете меня, но я знаю вас. Я помню, как вы умирали. Я помню всё." Но слова застряли в горле. Его дыхание дрожало. Губы не слушались. Они не помнят меня. Я в прошлом. Раньше… до всего. И вдруг — появился он. Майки. Маленький, в шортах и лёгкой футболке. С каплей пота на лбу и с знакомым, вечным равнодушием на лице, которое ещё не знало всех тех потерь. Но как только его взгляд упал на Такемичи — он остановился как вкопанный. Глаза расширились. Челюсть дрогнула. — Та...кемичи? — голос дрожал, как будто внутри его сотрясалась молния. — Это ты? Такемичи оцепенел. Его взгляд метнулся к нему. — …Ты… помнишь меня? Он слышал, как внутри что-то сжалось и оборвалось. Он не знал, плакать ли, смеяться ли. Они оба вспомнили. Они оба держали Мируми за руки. Они оба были там. В том финале, где она застрелилась у него на глазах. Майки шагнул ближе. Его маленькие руки дрожали. И в этот момент Такемичи понял — они получили шанс. Второй. Один-единственный. Но время не дало им инструкции. Теперь всё в их руках. Такемичи стоял, ошеломлённо глядя на Майки — того самого, но маленького, живого, смеющегося мальчишку. Сердце бешено билось в груди. Грудная клетка сжималась от переполняющих чувств — облегчения, боли, надежды, ужаса перед тем, сколько ещё предстоит. Но сейчас всё было иначе. — Майки… мы можем всё изменить! — выдохнул он, не веря самому себе, что снова видит это лицо, не искажённое злобой и потерями. — Да! — выкрикнул Майки, и в его голосе зазвучало что-то звонкое, детское, чистое. Он бросился к Такемичи и с такой силой обнял его, что тот чуть не потерял равновесие. — Мы всё исправим! Всех спасём! — продолжал он, хохоча, как сумасшедший. И оба закричали — радостно, громко, как два человека, вырвавшихся из ада обратно в жизнь. Упав на колени в пыль, они продолжали обнимать друг друга, будто боялись снова потеряться. В стороне трое детей стояли с самыми разными выражениями лиц. Баджи скрестил руки на груди, недоверчиво прищурившись. Он повёл подбородком в сторону беснующихся: — Они что, с цепи сорвались? Санзу, сжимая в руке конфету, хмуро смотрел на Такемичи. Его лицо не выражало ничего — ни страха, ни интереса, только холодное наблюдение, в котором скрывался зачаток того безумия, которое он когда-то разовьёт. Эмма держалась за дверной косяк, слегка прижав к груди плюшевого медвежонка. Она недоумённо глядела на брата и странного мальчика рядом с ним: — Майки... плачет? Но ведь он улыбается?.. И вдруг — хлопнула дверь. Из дома, вытирая руки полотенцем, вышел Шиничиро. Высокий, немного лохматый, с тёплым, но уставшим взглядом. — Что за шум? — нахмурился он, остановившись на пороге. Его взгляд упал сначала на Майки, потом на Такемичи — незнакомого, дрожащего от эмоций, в пыльной одежде. — Кто это вообще?.. Такемичи не знал, что сказать. Он едва дышал. Глядя на Шиничиро — живого, настоящего, он чувствовал, как в груди рвётся что-то болезненное, будто сердце хочет вырваться наружу. Он живой… Господи, он живой… И тут голос Баджи, ленивый и ехидный, словно нож по стеклу: — Да мы бы и сами рады понять… что тут вообще творится. Майки обернулся на брата. Его губы дрожали. И, несмотря на возраст, на глаза уже навернулись слёзы. — Шиничиро… я скучал. Очень. — Чего?.. — нахмурился тот, и, бросив полотенце на плечо, шагнул ближе. — Майки, ты чего… ты в порядке? Такемичи сжал кулаки. Ему нужно было сказать, объяснить, кричать. Но он знал: это был только первый шаг. И всё только начиналось. Пока дети переглядывались в растерянности, а Такемичи и Майки, полные невыразимого восторга, сдерживали желание закричать от надежды и облегчения, во дворе вдруг послышался скрип калитки и знакомый тяжёлый шаг. В наступившей тишине это прозвучало особенно отчётливо. — Это ещё что за шум?! — раздался голос — хрипловатый, но властный, в котором слышались и раздражение, и привычная семейная строгость. Из-за угла дома вышел дедушка Сано. Он щурился на внезапно замерших детей, не сразу понимая, почему на него уставились такие круглые глаза. — Сколько можно орать, как будто тут свору обезьян запустили… Но никто ему не ответил. Потому что внимание уже переключилось на её. Сзади деда, застенчиво выглядывая из-за его плеча, стояла девочка. Совсем маленькая — может, десять лет, с неаккуратно подстриженными черными волосами, настороженными фиолетовые глазами. Мируми. Живая. Маленькая. До всего ужаса. Такемичи выдохнул, как будто его ударили в живот. Майки сжал кулаки, будто от толчка в грудь. Они оба застыл — точно громом поражённые. Эта девочка, которую они потеряли… которая умерла у них на глазах, была здесь, всего в паре шагов. Живая. Невинная. Не познавшая ещё предательства, крови, безумия и смерти. Та самая… но не сломанная. — Девочка у ворот стояла, а вы её не впускаете! — продолжал возмущаться дед Сано, хлопая тростью по земле. Он покосился на Шиничиро. — Ты глухой стал, что ли? Сказал бы — вышел бы сам. Сколько можно заставлять детей стоять под дверью?! — Я… — Шиничиро открыл рот, но не знал, что сказать. Он и сам, похоже, только сейчас заметил девочку. Она стояла, едва заметно дрожа, и не смела сделать шаг вперёд. Её глаза метались по лицам, останавливаясь на Такемичи и Майки. Она не узнавала их. Но в её взгляде будто теплилось нечто странное. Как будто она чувствовала, что эти двое важны. Что-то внутри неё отзывалось на их присутствие. У Майки перехватило дыхание. Его взгляд, полный неописуемой растерянности и надежды, остановился на девочке, стоящей позади деда Сано. Маленькая. Живая. Она была здесь. Перед ним. Слёзы, которые он пытался сдерживать, хлынули сами собой. Губы задрожали, и без лишних мыслей он бросился к ней. — Мируми…! — сорвалось с его уст, и это имя прозвучало в воздухе, как молитва. Он подбежал, почти упал на колени перед ней и резко обнял, прижимая к себе. Тело дрожало от облегчения и боли, от того невыносимого чувства, которое захлестнуло его с головой. Он обнимал её так крепко, будто боялся, что если отпустит — она исчезнет снова. Как тогда. Мируми вздрогнула в его руках. Её глаза расширились, и она замерла в неожиданном объятии. Это было непривычно, почти чуждо — слишком сильное проявление эмоций для неё. Она опустила взгляд вниз, на волосы мальчика, что спрятался лицом у её плеча. Её пальцы дрожали, как будто она хотела поднять руки… но не могла. Или не решалась. — Майки…? — прошептала она растерянно, тихо. — Ты чего? Майки сжался в объятии ещё сильнее, всхлипывая. — Это я… я здесь… я с тобой… — шептал он, почти бессвязно, захлёбываясь в своих словах. — Прости… пожалуйста… я не спас тебя… прости… Недалеко стоял Такемичи. Его ноги подкашивались, и только боль в простреленном плече напоминала, что он жив, что всё это — не сон. Он не шелохнулся. Только смотрел. Смотрел на маленькую Мируми, живую, тёплую, стоящую в объятиях друга. Слёзы катились по его щекам беззвучно. Он не вытирал их. Не сдерживал. В горле застрял ком, и сердце бешено билось в груди. Он не верил… и верил одновременно. Это чудо. И они оба знали, откуда оно началось. — Мы можем всё изменить… — пронеслось у него в голове. Остальные дети — Баджи, Санзу, Эмма — переглянулись между собой. — Э… что происходит? — пробормотал Баджи, склонив голову. — Я теперь ничего не понимаю,— не понимая сказала Эмма. Санзу нахмурился. — Они оба ведут себя как психи… — пробормотал он, косясь на Такемичи и Майки. Шиничиро, стоящий чуть поодаль, нахмурился, внимательно наблюдая за этой сценой. Ему было достаточно одного взгляда на Майки, чтобы понять: что бы ни происходило, это по-настоящему. Никакая игра. Никакая фантазия. Но когда он посмотрел на Мируми, стоящую в объятиях его младшего брата, такую испуганную и одновременно ошеломлённо тёплую… он понял ещё кое-что: эта девочка что-то значит. Очень много. Теперь всё изменилось. Теперь Майки и Такемичи смогли всё изменить. Ошибки прошлого больше не повторятся. Те, кто раньше погиб, теперь живы. Те, кто раньше страдал — теперь улыбаются. На этот раз всё будет иначе. На этот раз всё будет хорошо.

***

Спустя некоторое время Мируми было десять лет, когда в её жизни произошёл поворот, который она не ожидала. Однажды вечером, когда солнце уже клонилось к горизонту, она сидела на веранде с Райго — своим опекуном и единственным взрослым, которому она доверяла. В руках он держал чашку зелёного чая, а на лице читалась нерешительность. — Мируми, — начал он после долгого молчания, — я должен рассказать тебе кое-что важное. Девочка посмотрела на него с интересом, подняв одну бровь. — Ты не одна в этом мире. У тебя есть брат. — …Брат? — тихо переспросила она, будто слово это было чужим и странным. Райго кивнул. — Его зовут Изана Курокава. Он живёт в детдоме в другой части города. Я долго не знал, говорить ли тебе, но… думаю, ты должна знать правду. Она долго сидела молча. Губы подрагивали, пальцы сжались в кулачки. И, наконец, тихо произнесла: — Мы можем… забрать его? Ответ был не сразу, но он всё же прозвучал. — Да. Если ты этого хочешь, мы поедем за ним. Поездка в детдом была напряжённой. Мируми молчала всю дорогу. Она не знала, как будет выглядеть её брат, каким он окажется, захочет ли он вообще с ней жить. Он сидел на лавке, отдельно от остальных детей. Лицо было хмурим, глаза — колючими. Он посмотрел на неё, когда она подошла. — Ты… Изана? — тихо спросила она. — А ты кто? — ответил он, сдержанно и грубовато. — Я… Мируми. Твоя сестра. Мальчик смотрел в упор, словно проверяя: врёт ли она. — Я живу с Райго. Мы… можем забрать тебя. Если ты захочешь. Было молчание. Долгое. Давящее. Но потом он встал, бросив взгляд на Райго. — Ладно, — коротко сказал он. — Всё равно мне тут нечего делать. Так Изана Курокава стал частью её семьи. И впервые в жизни Мируми почувствовала, что не одна. В том прошлом она должна была улететь… Когда-то, в другом времени, Райго собирался отправить с Мируми в Бразилию. Слишком много боли, слишком много угроз. Он думал, что за границей ей будет безопаснее. Но теперь всё было по-другому. Теперь рядом был Майки. — Не уезжай, — сказал он ей, однажды вечером, глядя ей в глаза. — Нам нужна ты. Мне нужна ты. — Райго не согласится, — прошептала она. — Он думает, что мне там будет лучше. Майки вздохнул. — Тогда докажи ему, что ты не боишься жить здесь. Что ты хочешь быть с нами. Мируми долго молчала. А потом… решилась. И ей удалось убедить Райго. Она осталась в Японии. Вместе с братом. Вместе с теми, кого начинала называть «друзьями».

***

Четыре года спустя Им уже было не по десять. Они выросли. Внутренне. Пережили много. И теперь пришло время возродить то, что однажды уже рождалось — Томан. У храма Мусаши, под вечерним небом, стояли двенадцатилетние подростки, в чьих глазах горела решимость. Майки, Такемичи, Дракен, Мицуя, Пачин, Баджи, Кадзутора. Они были здесь не просто, чтобы собрать банду. Они пришли создать новую семью, в которой никто не будет брошен. Такемичи поднял руку: — Мы сделаем всё по-другому. Без крови. Без предательств. Только защита. Только справедливость. — Томан будет другой, — добавил Майки. — Светлый. Сильный. Они позвали ещё двоих. Такемичи — Кисаки. Он верил, что в этом времени Тетта сможет изменить свой путь. Майки — Санзу, своего друга, чтобы больше никогда не терять его. И вот тогда, на фоне заходящего солнца, к ним подошли ещё двое. Мируми — уже четырнадцатилетняя, с длинными волосами, в чёрной майке и лёгкой куртке, шла уверенно, но сдержанно. Рядом с ней — Изана, пятнадцатилетний, с лёгкой тенью на лице, но уже не такой мрачный, как когда-то. — Что вы творите? — спросила Мируми, окинув всех взглядом. — Опять играете в “банду”? — Это не игра, — ответил Майки спокойно. — Это второй шанс. Такемичи шагнул вперёд: — Мы хотим сделать всё правильно. Нам нужна твоя помощь, Мируми. И твоя, Изана. Вы сильные. Вы — часть нас. Девочка прищурилась. — Я не хочу повторить чью-то ошибку. — Не повторим, — сказал Майки. — Мы учли всё. Мы начали с чистого листа. Она перевела взгляд на Изану. — Ну что, братик? Пойдём с ними? Изана кивнул. — Если ты там, то и я. Мируми чуть усмехнулась. — Тогда ладно. Считайте нас частью этой истории. Только учтите — если кто-то облажается, я первая уйду. Так на закате, на фоне храма и под крики цикад, Томан был возрождён. Но теперь — совсем другим.

***

Прошло ещё три года С тех пор многое изменилось. Томан не только продолжал существовать — он стал сильнее, сплочённее и мудрее. Теперь это было не просто объединение бойцов, а настоящая структура, напоминающая крепкую семью, где каждый знал своё место, свои обязанности и свою ценность. Во главе, как и прежде, стоял Майки — Сано Манджиро. Он вырос, но не потерял того странного, завораживающего спокойствия в глазах. Он говорил мало, но его голос всегда звучал так, будто за ним стояла правда. Он больше не улыбался по-детски, но в его взгляде чувствовалась искренность и забота о тех, кто был рядом. Его уважали не только за силу, но и за то, что он умел быть настоящим лидером. Рядом с ним был Такемичи Ханагаки — его левая рука. Он изменился: стал твёрже, увереннее в себе. Он больше не сомневался в своих решениях, не отводил взгляда, не дрожал от страха. Он знал, чего стоит защищённый им мир — и теперь он держал его обеими руками. Дракен — Кен Рюгуджи — по-прежнему был правой рукой Майки. Он не растерял ни грамма своей силы или достоинства. Люди тянулись к нему, уважали его мнение, слушали его слово. Он был тем, кто держал порядок в рядах, кто мог угомонить любого — даже без кулаков. Командиры, как и раньше, были ключевыми фигурами в банде. Токийская Свастика расширилась: каждая со своим стилем, духом Изана Курокава возглавлял Седьмую дивизию. Он был строг, собран и необычайно хладнокровен. Его бойцы тренировались по особым методам, отличавшимся дисциплиной и точностью. Его правая рука, Какучо, был молчалив, но вызывал уважение одним лишь взглядом. Вместе они создали костяк, который держал порядок в самых опасных частях города. Мируми Курокава — младшая сестра Изаны — теперь командовала Шестой дивизией. Её отряд был уникален: туда входили те, кто был слишком нестабильным для других дивизий, те, кому не хватало опоры или кто не умел слушаться приказы. Но под руководством Мируми они нашли своё место. Мируми была жесткой, хладнокровной и молчаливой, но именно это притягивало к ней уважение. Её стиль боя был грациозен, как танец, но смертоносен. Её помощником был Саус Терано. Он стоял рядом с ней, как непоколебимая гора. Мируми понимала его, а он без лишних слов знал, что нужно делать. Вместе они стали грозной силой. В рядах Томан были и другие известные фигуры. Братья Хайтани, всегда одетые с иголочки, продолжали действовать вместе, как два острых клинка. Они были хитры, коварны, но верны до конца. Санзу Харучие, хоть и сохранял свою привычную странность, стал тише, сосредоточеннее. Он был на особом положении — никто толком не знал, где именно он находится, но все знали, что он всегда рядом. Сенджу присоединилась как независимый наблюдатель и связующее звено между дивизиями. Её авторитет рос с каждым днём. Коко Хаджиме — теперь занимал стратегическое положение. Он отвечал за финансы, связи, логистику. Хитрый, осторожный, но предельно надёжный. Инупи — хранил порядок в технической части и отвечал за транспортировку и сбор оборудования для тренировок. Он всё так же сдержан, но в его глазах больше не было одиночества. Ханма Шуджи стал чем-то вроде внутреннего надзирателя. Его безумие стало контролируемым, а взгляд — холодным. Теперь он служил не хаосу, а порядкок Майки часто собирал всех командиров вместе. Там не было громких речей, не было показных обещаний. Лишь короткие, чёткие приказы и ясные взгляды. Он смотрел на них — и чувствовал, как всё, что они выстраивали годами, наконец, обрело форму. Теперь это была не просто банда. Это была сила, стоящая на защите города. Семья, в которой каждый знал: если ты упадёшь — тебя поднимут. Если ты предашь — ты потеряешь всё. Если ты останешься — ты не будешь один.

***

День, о котором мечтали Солнечное утро, лёгкий ветер, тихие разговоры — всё словно само по себе подсказывало, что этот день особенный. Сегодня был день свадьбы Хинаты Тачибане и Такемичи Ханагаки. Тот самый день. Тот, о котором Такемичи когда-то только мечтал. Когда-то он плакал, сражался, умирал и возвращался, чтобы сберечь её, спасти, защитить. Чтобы она была жива. Чтобы она улыбалась. Чтобы однажды он смог взять её за руку — и навсегда. Сегодня этот день настал. И он стоил каждой капли крови и каждого сломанного ребра. Томана больше не существовало. Но не потому, что кто-то погиб. Не потому, что случилась трагедия. Просто... пришло время. Банда была молодостью. Этапом. Домом. Но они повзрослели. Теперь это были взрослые люди, каждый со своей жизнью, работой, домом, выбором. Они не потеряли связь. Просто стали больше, чем банда. Они стали настоящей семьёй. Зал ожидания Свадебный зал был светлым и просторным. С высокими окнами, живыми цветами, белыми занавесками, золотыми лентами и ароматом сирени в воздухе. Гости уже собрались. Каждый занимался своим делом — одни беседовали, другие смеялись, кто-то фотографировал детали декора. Эмма Сано в элегантном светлом платье стояла у столика с закусками, поправляя кольцо на пальце. Она давно уже вышла замуж за Дракена и стала домохозяйкой. Её улыбка была тёплой, как у женщины, нашедшей своё счастье. Дракен, всё такой же высокий, но уже с лёгкими морщинами у глаз от улыбок, обнимал её за плечи и что-то шептал на ухо. Он открыл автосервис и жил просто, но с достоинством. Мицуя был в костюме собственного дизайна — сдержанном, но с фирменной фиолетовой вышивкой на манжетах. Он уже давно стал известным дизайнером и сейчас беседовал с Пачином и Хаккаем о новой коллекции. Шиничиро стоял рядом с Санзу и Вакасой, и с ностальгией рассказывал Санзу, как впервые собирал движок для «своего первого зверя». Его магазин всё ещё процветал. Сенджу и Санзу, неотъемлемая пара эксцентричных блогеров, смеялись и снимали «влог о свадьбе» — теперь их канал набрал миллионы подписчиков. Сенджу улыбалась шире обычного — её брат наконец стал не просто спокоен, а счастлив. Изана стоял с Майки и Мируми. Он недавно вернулся из путешествия по Европе — несколько месяцев провёл во Франции, Италии, потом Индии. Он больше не был мраком в людском теле — в его взгляде была свобода. Они что-то тихо обсуждали, переглядывались, сдержанно улыбались. Майки держался чуть ближе к Мируми, чем к остальным. Он был элегантен — чёрном костюм, идеально выглаженная рубашка, запонки, строгая причёска. Но за всей этой взрослой выдержкой — в нём оставалась тревожная нежность. Он каждые несколько секунд спрашивал: — Тебе удобно стоять? Может, сядем? — Не холодно? — Пить хочешь? Я принесу воды. — Точно всё хорошо? Мируми чуть улыбалась и качала головой. — Майки, всё в порядке. Я беременна, а не фарфоровая. И всё равно, он смотрел на неё, будто боялся моргнуть и потерять. Как когда-то. Он мечтал об этом. О ней. О том, чтобы она была рядом. Жива. Улыбается. Спокойна. С ним. И вот теперь она — его жена, стоящая рядом в изысканном чёрном платье, с длинными, блестящими чёрными волосами, ухоженным лицом, уверенной осанкой. Она уже не была той истощённой, бледной, сломленной девушкой. Теперь она весила нормально, ела вовремя, ухаживала за собой, спала спокойно. На четвёртом месяце беременности. Живот слегка округлился, и Майки каждый раз опускал взгляд на него с трепетом, словно там билось всё самое важное в его жизни. Изана, стоявший рядом, посматривал на сестру с лёгкой усмешкой: — Он не перестанет переживать, пока ты не родишь. А может, и после. — Я уже смирилась, — сдержанно усмехнулась Мируми. — Главное, чтобы не начал ходить за мной с подушкой и термометром. Раздался звон колокола. Нежный, чистый, торжественный звук пронёсся по зданию, отразился эхом под высоким потолком и сразу всё изменил — зал наполнился предвкушением. Шёпоты стихли. Смех растворился. Даже дыхание, казалось, стало тише. Церемония начиналась. Гости стали медленно проходить в украшенное пространство, где должна была состояться свадьба. Ряды стульев, декорированных белыми лентами и розами, выстроились по обе стороны прохода. Впереди — арка, увитая живыми цветами, под которой уже стоял Такемичи. Мируми медленно села на своё место, аккуратно поправив платье, и сразу положила руки на живот — как будто тем самым защищая своего ещё нерождённого ребёнка от волнения, царившего в воздухе. Лёгкая улыбка тронула её губы. Она наблюдала за происходящим, не отрываясь, с особым вниманием — как женщина, понимающая важность каждого момента. Рядом сел Майки, внимательно глядя на неё, его ладонь чуть-чуть коснулась её спины — не просто жест поддержки, а молчаливое "я здесь". С другой стороны, чуть откинувшись, с едва заметной усмешкой, устроился Изана. Он был в строгом, но дорогом костюме, его серебристые волосы красиво спадали. Он не издавал ни звука, но взгляд его был мягким. Спокойным. Майки наклонился к Мируми и тихо прошептал: — Если устанешь — скажи. Сразу уйдём. Она качнула головой с едва заметным смешком. — Я в порядке, Майки. Мы в порядке. Такемичи стоял у алтаря. В строгом чёрном костюме, с чуть дрожащими пальцами, он не мог скрыть волнения. Но в его глазах не было страха. Была решимость. Любовь. И бесконечная благодарность — к судьбе, к друзьям, ко времени, которое дало ему этот шанс. Он выпрямился, и в тот момент... Музыка заиграла. И все встали. Она появилась В проходе показалась Хината. В белом свадебном платье, лёгком, словно сотканном из облаков. Фата спускалась до пояса, отражая свет, как тончайший лёд. А в руках — букет из пастельных роз, лилий и васильков. Она шла медленно, шаг за шагом, и её глаза были наполнены слезами — но это были слёзы счастья. Чистой, тихой, вечной радости. Такемичи смотрел на неё, не в силах дышать. Это она. Его Хината. И она идёт к нему. Не из памяти. Не из мечты. А сейчас. Они встали друг напротив друга, взявшись за руки. Все сели, но тишина не исчезла — она только стала глубже. Священник открыл книгу и начал: — Сегодня мы собрались здесь, чтобы засвидетельствовать союз двух душ, двух сердец, двух судеб. — Такемичи Ханагаки, готовы ли вы стоять рядом с Хинатой во все дни вашей жизни — в радости и в трудности, в здоровье и в болезни, с любовью и верностью? — Да. — голос Такемичи был хриплым, но твёрдым. — Хината Тачибана, готовы ли вы быть с Такемичи, любить его, заботиться о нём и разделить с ним каждое утро и каждый вечер до конца ваших дней? — Да. — голос Хинаты дрогнул, но глаза её сияли. — Тогда с силой, данной мне, я объявляю вас мужем и женой. — Можете поцеловаться. Момент истины Они подошли ближе, чуть перегнулись друг к другу — и поцеловались. Чисто, нежно, чуть неуверенно... Но в этом поцелуе было всё, что они пережили. Все слёзы. Все встречи. Все потери. Все слова, которые так и не были сказаны в прошлых жизнях. И теперь всё стало правильно. Зал взорвался аплодисментами. Майки рассмеялся — по-настоящему. Мируми вытерла уголки глаз платочком, который украдкой протянула ей Эмма. Изана чуть приподнял бровь, будто говорил: «Вот и молодцы». Санзу хлопал так громко, будто выиграл в лотерею. Сенджу уже снимала на телефон, забыв выключить микрофон и выкрикнув: — Они такие милые, чёрт побери! Наступил праздничный ужин. Солнце за окнами главного зала уже клонилось к закату, заливая помещение мягким золотистым светом, проникавшим сквозь стеклянные стены и играющим бликами на бокалах, приборах, украшениях. Повсюду слышались смех, тосты, лёгкий звон бокалов и негромкая музыка, которая плавно заполняла тишину между разговорами. Банкетный зал был украшен с невероятной любовью — в бело-золотых тонах, с живыми цветами, увивавшими колонны, арки и даже спинки стульев. Возле одной из стен уже громоздилась гора подарков — красиво упакованных, перевязанных лентами, с подписью на каждой коробке. Там были и конверты, и открытки, и даже картина, которую нарисовал Мицуя специально для новобрачных. За длинными столами, покрытыми белоснежными скатертями, сидели все, кто когда-то был частью великого пути Томана — теперь взрослые, уверенные, спокойные. Но на лицах по-прежнему светились искренние эмоции. В центре — они В самом центре внимания, как и положено, сидели Такемичи и Хината — рядом, плечо к плечу. Хината была в другом платье — более лёгком, вечернем, но не менее красивом: нежно-розовом, с расшитыми цветами. Такемичи, уже без пиджака, но в аккуратной белой рубашке и с неизменной застенчивой улыбкой, не выпускал её руки из своей. Он светился от счастья — как мальчишка, которому наконец позволили навсегда остаться рядом с самой любимой. — Хина, — прошептал он, наклоняясь к ней. — Я правда… не верю, что ты теперь — моя жена. — Я всегда ею была, — ответила она мягко, глядя ему в глаза. — Просто теперь это официально. Они оба рассмеялись. Искренне, просто, с тем особым блеском, который не подделать. Друзья вокруг За соседними столами шумели остальные. Дракен с ухмылкой обсуждал байки с Шиничиро, а Эмма, положив руку на его плечо, перекидывалась словами с Баджи Санзу и Сенджу вели стрим для подписчиков, но выключили звук, чтобы не мешать, и просто показывали атмосферу. Братья Хайтани уже спорили, кто из них лучше танцует, а Коко и Кисаки обсуждали бизнес, попивая вино. Все они были частью одной большой, уже повзрослевшей, но всё такой же крепкой семьи. Майки сидел ближе к окну. Рядом с ним — Мируми. Она слегка держалась за живот — уже заметно округлившийся, на четвёртом месяце. Майки незаметно следил за ней взглядом — мягким, внимательным. Его пальцы то и дело ложились поверх её руки, проверяя, всё ли в порядке. Он наклонился ближе, понизив голос: — Как ты себя чувствуешь? Может, уйдём пораньше? Я скажу Такемичи, он поймёт. Мируми улыбнулась: — Не нужно. Я в порядке. Честно. Она коснулась его пальцев. — Я хочу остаться. Это важный день. — Ты уверена? — Майки нахмурился. — Ты уже почти час сидишь. Вдруг устала… — Я в порядке, — повторила она с улыбкой и посмотрела на него нежно. — Ты заботливый. Даже слишком. Майки вздохнул, прикусив губу, затем хрипло засмеялся: — Я просто не хочу рисковать. Ты — всё, что у меня есть. Вы — всё. Мируми медленно наклонилась к нему, посмотрела в глаза. — А ты — всё, что нужно мне. Он провёл ладонью по её щеке, скользнул пальцами за ухо, а затем мягко поцеловал её. Это был не быстрый, показной поцелуй, а тёплый, настоящий. Без слов, без спешки. Просто он и она — и ничего вокруг не имело значения. — Опа! — кто-то крикнул. — Внимание! Первый танец новобрачных! Все обернулись. Зал загудел в радостном волнении. Майки усмехнулся, положил ладонь на плечо Мируми. — Давай посмотрим, как наш глупыш Такемичи будет танцевать. — Будет танцевать, как всегда, — с усмешкой ответила она. — Неловко, но с душой. Они рассмеялись. А в это время на середину зала вышли Такемичи и Хината, и заиграла музыка. Все начали хлопать, а атмосфера наполнилась теплом, словно каждый в этой комнате был частью чего-то большего. Семья. Дружба. Любовь. Жизнь, в которой, наконец, всё стало на свои места. Праздничный вечер шёл полным ходом. За окнами уже давно опустилась ночь, и звёзды тихо мерцали в вышине, а в зале продолжалась живая, тёплая, полная света жизнь. Смех, музыка, звон бокалов и негромкие голоса — всё сливалось в одно общее ощущение счастья. Молодёжь уже давно разошлась по танцполу. Кто-то вёл прямую трансляцию, кто-то снимал истории, кто-то просто кружился, забыв о возрасте и статусе. Несколько человек — включая Хаккая, Ханму и даже Риндо — уже изрядно выпили, что вызвало череду довольно нелепых, но весёлых сцен, особенно когда Ханма начал танцевать на стуле, притворяясь ведущим шоу. Но никому не было дела до неловкости. Это был тот редкий вечер, когда можно было быть собой — просто счастливыми, просто живыми. Под медленную композицию Мируми поднялась со стула и подошла к Изане. Он, хоть и удивился, без слов протянул ей руку, и они вышли на центр танцпола. — Не думал, что мы с тобой когда-нибудь будем танцевать… вот так, — проговорил он, держа её осторожно, словно боялся навредить. — А я всегда знала, что это случится, — мягко ответила Мируми, положив руку на его плечо. — Правда? — Изана усмехнулся. — Ты ведь всё предугадываешь, как ведьма. — Ну, не всё… — она посмотрела в его глаза. — Но одно я знала точно. Что ты будешь рядом. Он на секунду отвёл взгляд, затем притянул её чуть ближе — аккуратно, чтобы не задеть живот. — Я горжусь тобой, Миру. Тем, какой ты стала. Тем, как ты живёшь. Тем, что ты смогла выбрать счастье. Она кивнула, и они медленно кружились среди огней, под взглядами друзей и теплоту вечера. Они не нуждались в лишних словах. Это был танец семьи. Танец того, что выстояло и пережило. После танца Мируми вернулась к своему месту. Она медленно села, выдохнув, и положила руку на живот. Майки сразу же повернулся к ней, подвинув стул ближе, наблюдая с беспокойством. — Устала? — его голос был чуть тише, чем обычно. — Может, попросить кого-то принести воды? Или… Она улыбнулась и, слегка отдышавшись, покачала головой: — Всё хорошо, Майки. Мы просто немного потанцевали. Он не носил меня на руках, — пошутила она. Он фыркнул, но не засмеялся. — Точно? Ты выглядишь уставшей. Может, всё-таки пойдём домой? — Я всего лишь беременна, а не хрустальная, — с усмешкой сказала она. — И ещё хочу немного посидеть. Здесь весело. Она замолчала на секунду, потянулась к бокалу с водой и сделала маленький глоток. Затем повернулась к мужу и мягко сказала: — Я отойду на пару минут, ладно? Майки тут же насторожился. Его взгляд стал серьёзным, почти тревожным: — Что-то случилось? Может, тебе что-то нужно? Врач? Помочь встать? Я пойду с тобой? Мируми не выдержала — тихо засмеялась, легко, беззлобно. Она нежно коснулась его руки: — Я просто иду в туалет, драгоценный мой параноик. Он смутился, прикусив губу. — А... Ладно. Но если тебе станет плохо, сразу… — Сразу крикну твоё имя, — перебила она, обняла его за шею и чмокнула в щеку. — Только не нервничай, ладно? Она медленно поднялась, аккуратно отодвинув стул. Её походка была неторопливой, уверенной. Она исчезла за дверью, оставив Майки смотреть ей вслед. Он всё ещё смотрел туда, где она ушла, пока рядом не сел Изана и не похлопал его по плечу: — Расслабься. Она сильнее нас обоих. Это ты у нас сейчас как беременный муж — всё переживаешь. Майки усмехнулся, потёр затылок и, наконец, чуть-чуть расслабился. Но всё равно взгляд каждые несколько секунд метался к двери. Мируми неспешно вышла из банкетного зала, оставив за спиной смех, музыку и свет. За её спиной остались родные голоса, запах еды, хруст бокалов и тёплое объятие праздника. Она прошла через тяжёлые двери, и мир резко изменился — стал тише, прохладнее, словно она шагнула в другую реальность. Ту, где всё было иначе. Её спина ещё держала ровную осанку, а платье — элегантное, чёрное, обтягивающее, подчёркивающее уже округлившийся живот — всё ещё скрывало под собой женщину, на которую смотрели с восхищением. Но лицо... Лицо больше не светилось. Улыбка исчезла, уголки губ потяжелели, а взгляд стал острым, хищным, почти пустым. Будто с неё в одно мгновение слетела маска. Мируми медленно остановилась у окна в коридоре. Свет фонаря снаружи отсекал половину её лица тенью. В отражении на стекле она увидела себя — не ту, что только что целовалась с Майки, смеялась с Изаной и танцевала под лёгкую музыку. А ту… Ту самую. Из прошлого. — Я ведь ничего не забыла... — тихо прошептала она. Голос её был низкий, сдавленный, холодный. Он не дрожал, он не молил о помощи — он констатировал факт. Жёстко, как лезвие по стеклу. Она помнила всё. С самого начала. Как в том прошлом она ломалась, медленно и без пощады. Как теряла друзей одного за другим. Как под конец даже любимые стали чужими, потому что она сама себе стала чужой. И как однажды, в самый страшный день, встала перед ними всеми. И выстрелила. Она помнила, как держала оружие. Как холодный металл дрожал в пальцах. Помнила тишину. Помнила, как перед самым выстрелом закрыла глаза. Помнила, как всё исчезло. А теперь она снова здесь. Живая. Целая. С будущим, которое тогда казалось невозможным. Но память… Она жива тоже. Мируми глубоко вдохнула. Тихо. Медленно. Ровно. — Я больше не та, — прошептала она себе, не отводя взгляда от окна. Но часть её, холодная, обожжённая, всё ещё сидела внутри. Не уйдёт. Не забудет. Просто научилась жить рядом с ней. И сейчас она снова вылезла наружу — не чтобы разрушить, а напомнить. Прошлое всегда с тобой. Оно не прощает. Но если ты жива — значит, ты сильнее. Её рука коснулась живота. Сначала осторожно. Потом крепче. Он — часть будущего. И ради него она выбралась из ада. Ради него она не забудет, но и не упадёт. Мируми расправила плечи, пригладила волосы и сделала шаг вперёд. Снова — в сторону туалета. Не потому, что ей нужно было спрятаться. А потому что ей нужно было чуть-чуть побыть наедине с собой. Со своей памятью. Со своей силой. С той, которая однажды умирала — но теперь шла вперёд.