Тени прошлого

Дождь давно перестал идти. Земля была усеяна телами, впитавшими в себя и воду, и кровь, и отчаяние. В центре всего — два силуэта, двое из другого мира. Майки и Мируми. Король и королева, как прозвали их однажды. Теперь — противники. Мируми дышала тяжело, в её дыхании не было жизни. Только ярость, вырывающаяся наружу с каждым вдохом. Лицо было залито чужой кровью — Кадзуторы, Баджи, Ханмы. Она не дрожала. Не колебалась. В её теле больше не было сомнений. Майки стоял напротив, с разбитой губой и тем же равнодушным взглядом, что и всегда. Но внутри — пылала буря. Он видел, что Мируми больше нет. Осталась только оболочка, доведённая до края. В её глазах не было боли. Только чёрная, бесконечная бездна. — Ты дошла до этого, Мируми? — тихо спросил он, кулаки сжались. — Ты правда готова всё закончить? Она усмехнулась, криво, по-звериному. — Ты должен умереть, Майки. Как и все они. За Изану. За то, что я осталась одна. За то, что ты всё разрушил. Он не ответил. Он просто двинулся вперёд. Удар — её кулак прошёл мимо. Он отклонился, врезал локтем в плечо. Она отшатнулась, но тут же ответила ударом ноги — быстро, как кнут. Он поймал её за бедро, рванул, сбивая с равновесия. Она перекатилась на спину и с дикой грацией вскочила, словно хищник. — Не прикасайся ко мне! — прорычала она и снова прыгнула. Они сцепились. Удары были без счёта. Лица, тела — синяки множились с каждой секундой. Мируми орудовала словно в агонии: удары шли к шее, к горлу, к виску. Она не хотела победы. Она хотела уничтожения. Майки ответил. С каждым ударом — вспоминал их встречи, её голос, её взгляд. Всё это теперь рушилось. Он не сдерживал себя — он бил всерьёз. — Убей его. Убей его. — Голоса в голове Мируми заглушали всё вокруг. Она прыгнула снова — и тут Майки ударил. Его нога точно попала в её висок, и тело Мируми, неестественно выгнувшись, полетело в сторону. Она ударилась о бетонную стену склада, с хрустом, но встала. Медленно. Как будто кукла, которую снова подняли на нитях. Земля под ногами словно содрогнулась. Рядом дерущиеся замерли на секунду. Это уже не была Мируми. Это было нечто иное. Майки понял — она больше не чувствует боли. Не видит перед собой ничего, кроме ярости. — Ты не оставил мне ничего, — прошептала она, подойдя ближе. — Ни Изаны, ни Сауса, ни чувств. Только это. Она ударила. Сила была звериная. Удар в челюсть. В грудь. Майки отлетел, но встал. — Я убью тебя. И после тебя — весь этот проклятый мир, — сказала она. И вновь сражение вспыхнуло. Грубое, без грации. Они оба были ранены, разбиты, но не уступали. Они бились на равных, как два существа, которые должны были убить друг друга, иначе — никто не выживет. Такемичи где-то в стороне, прижавшись к стене, не находил в себе сил вмешаться. Он знал — теперь они вдвоём. Только они. И только один из них уйдёт живым. Мируми медленно подняла пистолет, и в этом движении не было ни колебаний, ни страха. Лишь безмолвная решимость, обнажённая и пугающая. Оружие блеснуло в её руке, отражая свет потухшего дня. На мгновение время будто застыло — как перед обрушением грома. С её плеч бесшумно соскользнул плащ Сэйрэцу, черный, как сама тьма, которой она стала. Он упал на землю, словно её последняя маска, открывая тело, которое теперь было живым свидетельством того, как долго она падала. Её руки... Они выглядели как полотно войны. Запястья были в рубцах, иссечённые прошлым и тем, что она делала с собой. Каждая линия — не просто след, а застывший крик, боль, загнанная внутрь и запертая под кожей. На левой руке, прямо по середине, кожа потемнела — воспалённая, болезненная, как будто тело само пыталось отторгнуть её. Это была не просто плоть, а наказание. Напоминание о том, сколько всего она пыталась забыть. Но сейчас она ничего не забывала. Она помнила всё. И с каждым ударом сердца — ненавидела ещё сильнее. — Зачем ты вообще остался жить, Майки? — её голос звучал глухо, как будто исходил из глубин не её, а чего-то, что давно проросло внутри. — Ты всё разрушил… Ты солгал. Ты украл у меня Сауса. А теперь... теперь ты ещё стоишь здесь и смотришь на меня, будто тебе жаль. Её глаза были пустыми. Чёрными, как бездна, в которую она давно уже упала. Но сейчас — теперь — она позволила этой бездне говорить за неё. — Я больше не человек, — прошептала она. — А ты... ты должен умереть. Голоса в её голове заговорили одновременно — как хор призраков: — Он предатель. Он украл всё. Убей его. Отомсти. Он не имеет права жить. Он должен исчезнуть, как и все. Рука с пистолетом дрожала — не от страха, от ярости. От обжигающего желания стереть всё, что напоминало ей о прошлом. Майки молчал. Его губы дрогнули, он не пытался защищаться. Только смотрел на неё. В его взгляде не было ни страха, ни вины. Только тишина. Усталость. Возможно, понимание. И это злило её ещё больше. — Говори что-нибудь! — сорвалась она. — Скажи, что заслуживаешь умереть! Скажи, что он умер из-за тебя! СКАЖИ ЭТО! Но он молчал. И в этом молчании что-то в ней треснуло. Как хрупкое стекло, натянутое слишком сильно. Внутри что-то застонало. Сломалось. Провалилось. Она стиснула зубы так сильно, что хрустнула челюсть. Мир вокруг неё перестал существовать. Остались только он, пистолет в её руке, и пустота в груди, которую не заполнить ничем. Ни местью, ни кровью, ни слезами. Мируми стояла неподвижно, пистолет в её руке был продолжением ярости, боли и пустоты. Её пальцы плотно обвивали холодный металл, словно сама смерть в этот момент прикасалась к ней через оружие. Ствол уверенно смотрел в цель — в сердце человека, который, по её мнению, был одной из причин гибели Изаны. Одной из причин, почему всё рухнуло. Такемичи Ханагаки. Он стоял чуть поодаль, истощённый, весь в крови и синяках, но его глаза были ясными. И всё равно она ненавидела этот взгляд — полный сочувствия. Она ненавидела, как он дышит, как стоит, как… жив. — Всё это твоя вина… — выдохнула она. Голос дрожал, но не от слабости — от злости, копившейся годами. — Ты обещал… Ты сказал, что спасёшь его. Что спасёшь меня. Ты лгал. Ты УБИЛ Изану. Ствол пистолета задрожал, но она держала его крепко, как якорь, не давая себе упасть в хаос чувств. Где-то вдалеке кричали, кто-то звал её по имени, кто-то всхлипывал… но она не слышала. Внутри всё было затоплено её собственным голосом — безжалостным, внутренним, рвущим её изнутри. Убей его. Он — причина. Убей его. Она едва заметно улыбнулась. Пусто. Безумно. Мгновение — и она нажала на курок. Громкий хлопок выстрела пронёсся эхом по площади. В тот же миг перед ней мелькнул силуэт. Слишком быстро. Слишком неожиданно. Такемичи бросился вперёд. Пуля вонзилась ему в плечо. Тело его резко дёрнуло от удара, он застонал от боли и рухнул на колени перед ней, сжимая рану, из которой тут же хлынула кровь. Красная, тёплая, настоящая. Мируми замерла. Её глаза расширились, дыхание сбилось, как будто мир дал ей пощёчину. — …Ты… — прохрипела она, глядя на него сверху вниз, сквозь пелену крови и шока. — Ты снова встал у меня на пути. Зачем?! Он поднял глаза. Лицо искажено болью, но в глазах всё ещё горел этот его свет — слабый, но живой. — Потому что… — прошептал он, с трудом выговаривая слова, — ты больше не та, Мируми. Я знаю, ты где-то внутри… всё ещё борешься. — Я не борюсь. Я уже умерла, — зарычала она, схватив его за ворот рубашки, поднимая вверх, — ты думаешь, я всё ещё человек?! Посмотри на меня! ПОСМОТРИ! Все вокруг могли видеть её руки — запястья, покрытые бесчисленными шрамами. От старых и свежих порезов не осталось живого места. А левая рука… по центру кожа почернела и трескалась, как старая рваная ткань. Следы уколов, воспаления. Гниение. Такемичи не отводил взгляда. — Ты всё ещё здесь… даже сейчас… я вижу тебя. — Заткнись! — Она сжала его сильнее, и тот закашлялся от боли, — Я ненавижу тебя… За ложь. За обещания. За то, что остался жив, а он — нет. Она подняла пистолет снова, ствол у его лба. Палец лёг на спусковой крючок. — Просто дай мне уйти во тьму, — прошептала она. — И не мешай. Все замерли. Ни один человек не шевелился. Ни один звук не разрезал воздух — только тяжёлое, сдавленное дыхание, как будто сама улица затаила дыхание в ожидании выстрела. Мируми стояла посреди хаоса, как чёрная вершина бури. Плащ Сэйрэцу валялся у её ног, изодранный и запятнанный кровью, как и она сама. Тело покрыто ссадинами, руки — немыслимыми шрамами, а одна из них — изуродована, гниющая, как символ того, что её человечность давно умерла. Но ни это, ни кровь на её лице, ни тёмные круги под глазами не делали её слабой. Она всё ещё была царицей. Но сейчас она выглядела… потерянной. Потерянной в ненависти. Потерянной в боли. Потерянной в себе. Пистолет в её руке дрожал — не от страха, а от предельного напряжения. Она держала его у самого лба Такемичи. Он не отводил взгляд, хотя глаза его были полны боли и страха, и, может быть, даже сожаления. Но не отступал. Он остался стоять — израненный, еле живой, но стоящий. — Я должна это сделать, — выдохнула Мируми, больше себе, чем ему. — Ты разрушил всё. Всё. Он был моим братом. Моим смыслом. Моей последней надеждой. А теперь… осталась только я. В голове — снова голоса, звенящие в унисон с пульсом: Нажми. Убей. Покой. Тишина. Он забрал у тебя всё. Верни это. — Мируми, — прохрипел Такемичи, — если ты убьёшь меня… ты никогда не вернёшь его. Ты просто потеряешь себя окончательно. Глаза её сверкнули, как у раненого зверя. — Себя? — прошипела она. — Себя я потеряла тогда, когда ты обещал, что всё спасёшь… А потом я смотрела, как гроб опускается в землю. Я сдохла там, вместе с ним. Палец лёг на спуск. — прощай. Но не выстрел. Удар. Глухой, резкий. Майки. Он появился, как молния — ни звука, ни тени. Его нога врезалась точно в кисть Мируми, выбивая пистолет из руки. Металл со звоном отлетел в сторону, стукнувшись об асфальт и покатившись под ноги одного из бойцов. Удар был сильным — настолько, что Мируми резко пошатнулась и отступила назад, потеряв равновесие, будто из её тела вырвали саму суть ярости. Она подняла взгляд. Майки стоял напротив неё. Молчал. Его глаза — холодные, безжалостные, и в то же время… полные печали. Он видел не врага. Он видел ту, кто была когда-то ему дорога. Ту, кто могла быть рядом. Но сейчас перед ним стояла не та Мируми. Не та, с которой он когда-то смеялся. Перед ним — тень. — Ты сошла с ума, — произнёс он наконец. — Прямо на моих глазах. Она вытерла кровь с губы, криво усмехнулась: — Безумие — это когда ты думаешь, что ещё можно всё исправить… Ты пришёл остановить меня, Манджиро? Он сделал шаг вперёд. — Нет. Я пришёл спасти ту, кого ты убила первой — себя. Она зарычала, как раненая хищница, и бросилась на него с кулаками, больше не думая, не чувствуя, не слыша. Сражение начиналось снова. Но теперь ставки были другими. Теперь речь шла о её душе. Удары сыпались, как ливень — неотвратимые и тяжёлые. Асфальт под ногами дрожал от каждого столкновения двух тел, словно сама земля чувствовала вес их боли и ярости. Майки и Мируми сражались, как древние духи, низвергнутые в мир людей — каждый удар был не просто физическим, а эмоциональным, вырывающим изнутри накопившееся за годы. Глаза Мируми были налиты кровью, движения — резкие, безрассудные. Она больше не сражалась — она разрушала. Разрушала Майки, себя, всё, что осталось от реальности. Она замахнулась с отчаянием, но Майки ловко увернулся и нанёс резкий удар в живот. Мируми отшатнулась назад, спотыкаясь, с трудом удержалась на ногах. Головокружение. Пульсация в висках. Мир будто начал таять по краям — как старый плёночный кадр, сжигаемый изнутри огнём. И вдруг… тишина. Пространство будто замерло, растворилось. Перед ней стоял он. Изана. Такой, каким она его помнила — с легкой улыбкой, белыми волосами, развевающимися на ветру. Его сиреневые глаза смотрели прямо на неё. Не обвиняюще, не злобно. Пусто. Слишком тихо. Мируми широко распахнула глаза. Она не верила. Не могла. — Изана? — её голос дрогнул, упал до шёпота. Он не двигался. Только смотрел. — Ты... здесь? Ты жив?.. Ты пришёл?.. — она сделала шаг вперёд, не замечая, как дрожит её рука, как кровь стекает с пальцев, капая на землю. Майки застыл в напряжённой позе, непонимающе глядя на неё. Он видел, как резко изменилась её мимика — злоба исчезла, уступив месту ужасу и… сломанной надежде. Но Изана не говорил. Он стоял неподвижно, как мираж. — Прости… прости меня… я пыталась… я правда… — голос сорвался, превратился в сдавленные рыдания. — Я убивала ради тебя… я… я хотела, чтобы ты гордился мной… Он всё ещё молчал. И тут голос в её голове, знакомый, вязкий, с оттенком презрения: Он мёртв. Он мёртв из-за них. Он никогда не простит тебя. Убей их. Убей всех. Только тогда будет тишина… Мируми схватилась за голову, закричала — не от боли, а от ужаса. Перед глазами всё размывалось: лицо Изаны начало расплываться, таять, как дым. Он исчезал, ускользал, как всё в её жизни. — НЕ УХОДИ!! — завопила она, бросаясь в пустоту. Майки подошёл ближе. Осторожно. Он больше не видел врага. Он видел больную. — Мируми… ты говоришь с мёртвым. Его нет. — ОН ЗДЕСЬ! — она резко вскочила, глаза её метались, лицо исказилось в агонии. — Ты убил его! Ты! Ты и он! — Она указала на Такемичи, который лежал в стороне, держась за плечо. Судороги пробежали по её телу. Слёзы катились по лицу, а смех вырывался сквозь них — истеричный, отчаянный, как будто в ней одновременно умерли сто разных голосов. Они все лгут. Убей. Спокойствие наступит, только когда всё сгорит. И снова кулаки. И снова ярость. И снова кровь. Но сейчас Мируми не дралась с Майки. Она дралась с призраками. С голосами. С собой. И проигрывала. Каждый удар, каждая секунда боя с Майки были для Мируми как нож по истончённой ткани её рассудка. Он был силён, как всегда, но и она была не той девушкой, что когда-то стояла рядом. Её удары были неровны, бешены, без ритма, как пульс на грани остановки. Ни стратегия, ни тактика — только ярость и боль, сжавшиеся в кулак. Асфальт под ногами был мокрым — от дождя, крови или пота уже невозможно было понять. Майки держался. Но он видел, как меняется Мируми с каждой минутой. Он знал, что дерётся не с ней. Она давно ушла куда-то внутрь себя. — Хватит, — выдохнул он, проскальзывая мимо её кулака и нанося точный удар в бок. — Ты убиваешь саму себя! Мируми отшатнулась, глаза её резко расширились, а губы задрожали. Пустота. Мир как будто задрожал. Пропал звук. «Мируми…» Её сердце сжалось. Изана. Его голос был тихий, как шорох листьев, но он резанул глубже лезвия. «Ты не должна была идти этим путём…» — Ты… ты мёртв… — прохрипела она, глаза застилала пелена. «Зачем ты предала меня, а?» — теперь Саус. Его голос был хриплым, с той хрипотцой, что она знала. Он звучал как с той первой встречи, когда он обещал защитить её, а потом исчез. — Нет… Я… это вы меня оставили… «Ты убила Райго, он бы этого не хотел…» — голос её отца. Твёрдый. Обвиняющий. «Ты стала такой же, как он… как тот демон…» — теперь мать. Её презрение, её вечный страх. Оно пронеслось в ушах, как плеть. Мируми судорожно вдохнула воздух, её руки начали дрожать. Перед глазами — образы. Изана, стоящий в крови. Саус — мёртвый, с пробитым черепом. Райго — с перерезанной шеей и запах металла. Мать, с глазами, полными ненависти. Отец, холодный и равнодушный. «Миру… остановись…» — мягкий голос. Юки. А потом — Акира, тот самый голос, что она когда-то держала за свою последнюю ниточку человечности: «Ты больше не та. Ты — пустота. Но я всё ещё тебя люблю...» — Замолчи… — простонала она, сжав голову руками. — Вы... не настоящие... Майки, видя, как её дыхание сбилось, как она пошатнулась и в панике стала пятиться, подошёл ближе: — Мируми… они мертвы. Их нет. Ты слышишь только боль. Но она вскинула взгляд — и в этих глазах уже не было Мируми. Там была тень. Там была сломанная душа, жаждущая конца. — Ты убил их всех. Один за другим. — её голос был низким, глухим. Словно говорила не она, а все они сразу. Она снова бросилась на него, кулак пробил воздух — Майки увернулся, но она не остановилась. Следом — ещё удар. И ещё. Её движения стали сумасшедшими, почти звериными. Глаза сверкали, губы были в крови. Гнев, отвращение, отчаяние — всё в ней смешалось. Майки поймал её руку и сжал запястье. Его пальцы почувствовали её кожу — изрезанную, испещрённую рубцами, с гниющей дырой от уколов на сгибе локтя. — Ты убиваешь себя, Мируми! Не меня! — выкрикнул он. — Ты уже почти мертва! — И что?! — закричала она. — Они всё равно мертвы! ВСЁ! Я — это их смерть, их боль! Я не живу, я лишь их пепел!! Она вырвала руку, оттолкнула его и пошатнулась назад. Воздух гудел. Голоса не умолкали — кричали, пели, стонали. Изана: «Ты подвела меня...» Саус: «Я бы умер за тебя, но ты умерла раньше...» Акира: «Ты не спасаешь — ты сжигаешь...» Майки стоял напротив, тяжело дыша. Он не знал, как достучаться. Как вернуть. Перед ним был не враг. Перед ним была потерянная, умершая в себе девочка, которую когда-то он любил. Но сейчас она была готова убить его. Или себя. Или весь мир. И он должен был выбрать. Гром гремел над головой, будто небеса сами кричали, разрывая тишину. В центре разрушенного квартала стояли они — два монстра, два правителя, созданные болью. Майки и Мируми. Её черные волосы были сбиты в беспорядочные пряди, фиолетовые глаза горели безумием. Майки стоял напротив, будто статуя, но внутри — бушевал ураган. Они смотрели друг на друга не как враги, а как остатки людей, которых разрушил один и тот же мир. — Всё, что ты любил… умерло, — прошептала Мируми, подходя ближе. — Я стала его продолжением. Я — их смерть. Ты — лишь напоминание. Майки не отвечал. Он знал: слова ничего не значат. Всё, что у них осталось, — это кулаки. Она прыгнула первой. Резко, яростно, как дикое животное. Её удар был быстрым, как кнут, но он уклонился, и уже в следующее мгновение его нога с глухим звуком ударила по её боку. Она отлетела вбок, но, едва коснувшись земли, перекувырнулась и снова поднялась — с безумной улыбкой. — Не радуйся. Я не из тех, кто падает. — Ты уже упала, — ответил он, сдерживая дрожь в голосе. Они столкнулись. Сила против ярости. Она била его, снова и снова — в грудь, по рёбрам, в лицо. Её кулаки были костлявыми, как у голодного зверя, но каждый удар будто нёс в себе крик тех, кого она потеряла. Она не дралась — она мстила. Он защищался, знал каждый её приём, как знал бы движения своей тени. Но каждая попытка достучаться до неё тонула в её крике. Он поймал её руку и резким движением бросил на асфальт, но она тут же поднялась. Из уголка её рта текла кровь, но она смеялась — страшно, надрывно. — Я больше не человек, Майки. Я… пустота. Ты посмотри на меня. Разве осталась хоть капля жизни? Он посмотрел. Её кожа была в шрамах, особенно на запястьях. Глубокие порезы, как застывшие следы битв с самой собой. А левая рука — уже начинала темнеть и гнить от частых уколов. Словно всё её тело кричало о саморазрушении. — Я знаю эту пустоту, — наконец сказал он. — Я живу в ней каждый день. — Тогда умри вместе со мной! Майки замешкался — на долю секунды, но этого хватило. Её нога врезалась ему в висок, и он отлетел, упал, перекатился. Мируми шла к нему, тяжело дыша, как зверь, которому осталось только добить жертву. Её глаза почернели. Зрачки расширились, как в безумии. Черный импульс — тот самый, который когда-то поглотил Майки, — теперь бушевал в ней. Она перестала быть Мируми. Теперь это было нечто иное. Слепое, разрушительное, безжалостное. Она больше не думала. В голове было лишь эхо голосов. "Убей его." "Он виновен." "Он бросил Изану." "Ты не нужна никому живая." — Умри… — прошипела она, поднимая кулак. Но он снова встал. Избитый, в крови. Но стоящий. — Тогда бей, — сказал он. — Но я не сдамся. Даже если ты меня убьёшь — я всё равно буду стоять рядом. До конца. Они снова сошлись. И на этот раз — бой был равным. Мируми тяжело дышала, кровь стучала в висках, удары Майки всё ещё отдавались звоном в черепе, но она стояла. Стояла, как будто вся боль в её теле только подпитывала ярость. В глазах всё плыло, в груди будто застряло что-то колючее и не позволяло дышать. — Мируми… Она не слышала. Мир разрывался внутри неё. Голоса родных, мёртвых, живых, забытых, кричали одновременно. "Убей его." "Остановись." "Ты не спасла нас." "Ты не заслуживаешь жить." "Мируми… ты подвела нас…" "Ты осталась, а нас нет…" "Зачем ты живёшь, если нас уже нет с тобой?" "Зачем ты дышишь, когда твои руки в крови семьи?" 'Ты же хотела спасти нас. Где теперь твои обещания?" Она резко засмеялась. Слёзы текли по лицу, а рот растягивался в кривую, безумную улыбку. Она больше не знала, кто она. Лидер Сэйрэцу? Сестра Изаны? Просто девочка, которая когда-то верила в семью? Нет. Она была чем-то разбитым. Осколком. — Замолчите… прошу… я не хочу больше слышать… — хрипло выдавила она, хватаясь за голову. Кожа на её руках горела. От боли. От порезов. От яда, который сама в себе вырастила. — Это конец… — прошептала она. И мир, словно затаил дыхание. Мируми стояла посреди поля битвы. Её грудь тяжело вздымалась, в ушах стоял звон — настолько сильный, что мир вокруг начал тускнеть, словно краски вымывались из реальности. Голоса внутри головы больше не звучали как внутренний шёпот — теперь это были громкие, навязчивые, чужие и одновременно родные крики, рвущие её сознание на части. И свона появились они Изана стоял перед ней — живой, будто вырезанный из памяти. Его лицо было спокойным, как всегда, но в глазах читалась немая боль. Он протянул к ней руку. — Сестра... ты ведь обещала, что мы будем вместе. Навсегда. Рядом с ним возник Саус — его высокий силуэт, кровь сочилась из рта, но улыбка не исчезала. — А ты ведь была сильной, Мируми. Помнишь? Мы были непобедимы... А теперь? Посмотри, во что ты превратилась. Потом — Юки. Такая юная, наивная, её голос дрожал: — Я так скучала… Зачем ты ушла? Почему не вернулась за мной? — Ты обещала... И вдруг — отец и мать, лица искажены ненавистью— прошлое, от которого она бежала всю жизнь, теперь стояло перед ней, обнажённое. — Слабачка. — отец. — Позор семьи. — мать. Она зажала уши ладонями, вцепившись в голову пальцами, и закричала. Крик вырвался из глубины, из чёрной ямы внутри неё, где копилось всё — боль, злость, вина, страх, одиночество. — ЗАТКНИТЕСЬ! ЗАТКНИТЕСЬ!! — захрипела она, а по лицу текли слёзы, размывая запёкшуюся кровь. Её тело дрожало, ноги не слушались. Мир стал зыбким, как рябь в воде. С земли сорвался её плащ Сэйрэцу, осел на бетон, и вместе с ним — маска лидера, маска власти и контроля. Теперь все видели её такой, какая она была на самом деле. Её руки — изрезанные до мяса, запястья, иссечённые глубокими шрамами, некоторые из которых были свежими. Левая рука — гнилая, кожа опухла и потемнела, от голки, которой она вновь и вновь колола себя, лишь бы не чувствовать. И на фоне всего этого — тишина. Остальные бойцы, и Томан, и Сэйрэцу, и посторонние, и враги, — все застыли. Кто-то выронил дубинку. Другой попятился назад. В воздухе повисло напряжение, как перед землетрясением. Майки стоял неподвижно. Его взгляд был тяжёлым, но не полным ненависти. В нём было то, чего Мируми боялась больше всего — жалость. — Мируми… — только и прошептал он. — НЕ НАЗЫВАЙ МЕНЯ ТАК! — сорвалось с её губ, истерично. — Ты… ты тоже призрак? Хочешь забрать меня? Хотите все, да?! Заберите меня! Чего вы ждёте?! Она обернулась кругом, будто окружённая невидимыми тенями. Пистолет в руке дрожал. Она направила его то в одну сторону, то в другую, но пальцы всё никак не могли нажать на спуск. — Я не могу больше… — прошептала она и опустилась на колени. Она больше не была лидером. Ни королевой, ни убийцей. Только девочка, которая слишком долго держала в себе ад, и в какой-то момент он вырвался наружу. Остальные продолжали смотреть. С ужасом, с недоверием, с молчаливым шоком. Впервые они видели, что враг — это тоже человек, сломанный, потерянный, раздавленный своими собственными демонами. И в этой абсолютной тишине… …она всё ещё слышала их. …шёпот близких. …тех, кого уже не вернуть. Мируми сидела на коленях, опустив голову, словно сломанная марионетка. Рот её был приоткрыт, дыхание сбивчивым, израненные руки дрожали, пальцы судорожно сжимались в воздухе, будто она всё ещё кого-то пыталась удержать. А в голове — всё продолжалось. — Ты подвела меня, Мируми. — голос Изаны звучал спокойнее, но от этого только больнее. — Я умер, потому что ты колебалась. — Ты — причина конца нашей семьи. Саус смеялся — глухо, надрывно. Не радостно, не зло — словно знал, что она всё равно не выдержит. Юки тянула к ней руки, её ладони дрожали. А голос матери повторял снова и снова: “Ты не должна была родиться.” Мируми зажимала уши, бормотала что-то себе под нос — бессвязные фразы, слова, молитвы, проклятия. И в этот момент, когда весь остальной мир стоял в онемении, один человек сделал шаг вперёд. Такемичи. Избитый, с окровавленной повязкой на плече, весь в пыли, ссадинах и синяках. Его ноги дрожали, тело протестовало от боли, но он шёл — шаг за шагом — в сторону человека, который ещё пару минут назад едва не убила его. Все смотрели с непониманием. — Такемичи, ты что творишь?! — выкрикнул кто-то из толпы. — Она же тебя убьёт! — другой. Но он не остановился. Он не мог остановиться. Перед ним сейчас была не царица Сэйрэцу. Не враг. Не чудовище. А сломанная душа, которую он должен был спасти — как когда-то Майки, Дракена, Хину. Он помнил Изану. Помнил, как тот смотрел на сестру, сдерживая ненависть ко всему миру, но пряча в глубине — любовь. Он знал, что Мируми можно спасти. Должно быть можно. Он подошёл ближе. Мируми вздрогнула. Услышала шаги. Обернулась. Её глаза были искажены страхом, злобой и бессилием. В них — ни капли узнавания. Только ярость. — Ты снова врёшь мне… ты лжёшь, как и тогда… — прошипела она, медленно поднимаясь на ноги. Такемичи остановился в паре шагов от неё. — Я не вру, — выдохнул он. Голос был хриплым, срывающимся. — Я… я не знаю, как всё исправить… Но я не оставлю тебя. Мируми усмехнулась — холодно, с горечью. — Ты уже всё оставил. Изану. Меня. Всё, что было у нас… — она показала на свою гниющую руку, — …ты думаешь, я такой стала сама по себе? Он видел её тело. Тело, превращённое в карту боли. Рука — мёртвая, как и часть её души. Запястья — выжженные воспоминаниями. Глаза — бездна. Но он сделал ещё шаг. — Я не дам тебе умереть, Мируми, — сказал он. — Даже если ты будешь меня ненавидеть. Даже если снова ударишь. Даже если застрелишь. Я всё равно встану. Я всё равно останусь рядом. Мируми открыла рот, но слова не выходили. В ней боролось всё. Чёрная ярость. Боль утраты. Стыд. Ненависть. И — в самой глубине — одиночество. — Зачем… — наконец, прошептала она. — Зачем ты не дал мне закончить всё…? И она заплакала. Беззвучно. Без слёз. Просто стояла и дрожала, как ребёнок, потерявший путь домой. Такемичи медленно, предельно осторожно, словно приближался к дикой зверушке, протянул к ней руки. Он коснулся её плеч, и, несмотря на всё, что она сделала, Мируми не ударила. Она стояла, позволяя этому жесту быть. Просто быть. — Потому что… — прошептал он, — …ты всё ещё человек. Тишина повисла между ними. Тяжёлая, липкая, словно воздух сгустился и стал вязким. Всё замерло: бойцы по обе стороны, Майки, даже ветер, казалось, остановился, чтобы не нарушить этот тонкий, страшный миг. Такемичи всё ещё стоял перед ней — израненный, надорванный, но не отступивший. Его ладони сжимали её плечи, как будто он мог удержать её на этом берегу, вытащить из глубин, где она тонула уже давно. Но в следующий миг — всё рухнуло. — НЕ ЛЕЗЬ! — завизжала она, и в тот же миг её кулак, острый и тяжёлый, как гвоздь, врезался ему в лицо. Такемичи отлетел назад, с размаху упал на колени, кровь брызнула из разбитой губы, из носа — струёй. Он не закричал. Даже не выругался. Только посмотрел на неё снизу вверх… с тем же взглядом — полного решимости, боли, жалости. Мируми дрожала. Руки сжимались в кулаки, ногти впивались в ладони так, что кровь проступала сквозь пальцы. Всё внутри неё кипело, пульс рвался наружу. — Ты такой же, как все… — прохрипела она. — Ты врёшь. Ты хочешь быть героем, но ты — ничто. Ты не спас его. Ты не спас меня. Её голос сорвался. Её глаза бешено бегали, как у дикого зверя. И в этот момент — в самый страшный момент — она взяла пистолет и медленно, предельно ровно, направила его на лоб Такемичи. — Хочешь спасти? — её голос стал ледяным. Без эмоций. Без колебаний. — Умри за меня. Прямо сейчас. Такемичи не шелохнулся. Лишь тяжело дышал, кровь капала на землю. Его руки были свободны — он мог бы встать, попытаться убежать, схватить ствол — но он просто смотрел на неё. — …Если тебе станет легче, — прошептал он, — …нажми. Она чуть наклонила голову. Медленно. Её пальцы сомкнулись на курке. На лице — ничего. Ни боли, ни злости, ни облегчения. Лишь абсолютная пустота. А вокруг… все молчали. Никто не двигался. Майки стоял сжатыми кулаками. Чифуя зажал рот рукой. И даже бойцы Сэйрэцу смотрели с ужасом — будто впервые поняли, с кем были всё это время. — Мируми… — прошептал чей-то голос у неё в голове. Голос Изаны. — Если ты нажмёшь… пути назад не будет. — А разве он был? — беззвучно ответила она. Палец начал давить на спуск. Медленно. Уверенно. Мируми стояла прямо перед Такемичи, её пальцы крепко сжимали пистолет. Он был холодным, тяжёлым, почти родным — как продолжение её руки, изуродованной, дрожащей от ярости. Прицел был направлен в лоб Такемичи, а её палец уже лежал на спусковом крючке. Ещё чуть-чуть… и всё закончится. Всё. Её лицо было каменным, но в глазах бушевал ураган. Глубокая, первобытная ненависть разрывала грудную клетку изнутри. — Ты лжец… — выдохнула она. — Ты обещал, что он будет жить. Что он будет счастлив. А теперь он в могиле. И ты живёшь. Почему?! Пистолет чуть качнулся, но остался направлен на цель. Такемичи не двинулся с места. Его плечо кровоточило — след прежнего выстрела, который он принял на себя. Но сейчас он просто смотрел на неё. Без страха. Без гнева. Только с болью. Чистой и открытой. Но Мируми не видела этого. В её сознании всё было затоплено голосами. Выстрели. Сделай это. Он уничтожил тебя. Он забрал у тебя всё Он не заслуживает ни прощения, ни жизни. Она прикусила губу, кровь выступила на коже. Пульс в ушах бил барабанным боем. Сердце било так, будто хотело вырваться наружу. И вдруг… Пространство перед ней дрогнуло, будто воздух стал плотным и искривился. Всё померкло, будто сцена перед ней перестала существовать. И тогда она увидела их. Первым появился Изана. Он стоял прямо перед Такемичи, словно заслоняя его. Чуть растрепанные светлые волосы, глаза — те самые, в которых всегда было что-то надломленное и глубокое. Сейчас в них была мягкость. Не упрёк, не сожаление — любовь. — Ми… опусти оружие, — тихо сказал он. Она замерла, дыхание оборвалось. Пистолет всё ещё был поднят, руки не слушались. Голос дрожал: — Ты… ты мёртв. Ты не можешь быть здесь… За Изаной появился Саус. С привычной ухмылкой, с лукавым блеском в глазах, но… каким-то спокойным. Тёплым. Он скрестил руки на груди и покачал головой. — Чё ты творишь, а? Это не ты. Где та Мируми, которую я знал? Рядом возник Райго. Молчаливый, спокойный, как всегда. Он не произнёс ни слова, только смотрел. Смотрел так, как когда-то, когда защищал её от любого, кто пытался причинить боль. Следом появились Юки и Акира. Она — сдержанная, сильная, как всегда. Он — молчаливый, но искренний. Они стояли рядом, плечом к плечу. Словно ждали, когда Мируми вспомнит, кто она есть. И наконец… Отец. Мать. Они стояли чуть позади, но смотрели прямо на неё. Не с презрением. Не с холодом, которым были наполнены их взгляды в её детстве. Сейчас — в их глазах было сожаление. Прощение. И любовь. Такая простая, человеческая, невозможная. Мируми дрожала. Пистолет всё ещё был направлен на Такемичи. Пальцы сводило от напряжения. — Зачем вы здесь?.. — прошептала она. — Вы должны ненавидеть меня. Вы все. Я… я разрушила всё. Убивала. Предавала. Кололась. Продалась. Я — чудовище. Изана сделал шаг ближе. — Ты всё ещё человек, Ми. Даже с пистолетом в руке. Даже сейчас. Голос в голове взвизгнул: Он врёт. Выстрели! Но его заглушил другой — родной, спокойный: Ты можешь остановиться. Прямо сейчас. Не для них. Для себя. Слёзы выступили в уголках глаз. Её рука дрожала, но она всё ещё держала пистолет. — Я не могу… — прошептала она, сквозь стиснутые зубы. — Если я отпущу… то что останется? Саус ухмыльнулся: — Останешься ты. Живая. Такая, какая есть. Этого хватит. — И мы останемся, — добавила Юки. — В тебе. Медленно, как будто ломая саму себя, Мируми начала опускать руку. Пистолет всё ещё был в её пальцах, но прицел уже смотрел вниз. Её глаза затуманились, она начала дрожать всем телом. Словно весь бетонный панцирь, сковывающий грудь, наконец дал трещину. Пальцы всё ещё сжимали пистолет, словно он был последней гранью между ней и обрывом, за которым — только хаос. Но выстрела не последовало. Мируми медленно, будто мир стал вязким и тяжелым, опустила руку. Дуло дрожащей рукой скользнуло вниз, почти бессильно повиснув у бедра. Пистолет был тёплым от её пальцев, но чужим. Слишком реальным. А потом она опустилась на колени. Прямо посреди асфальта. Прямо в том месте, где когда-то стояла как королева. Над всеми. Над смертью. Над жизнью. Теперь она больше не возвышалась. Больше не правили ею злость, гнев и ненависть. Только пустота. Колени стукнулись о землю с глухим звуком. Тело дрожало. Волосы, лихо разметавшиеся в бою, прилипали к её лицу. Плащ Сэйрэцу уже давно валялся позади, забытый. Обнажённые запястья были похожи на карту боли: иссечённые, с тонкими и глубокими рубцами, как сухие трещины на мраморе. А левая рука… она всё ещё пульсировала, кожа была серой, мёртвой посередине. Гниль. Последствие всего, что она сделала с собой. Наказание, выбранное ею самой. И тогда... она заговорила. Не с кем-то. С собой. — Что я сделала?.. — её голос был хриплым, будто ржавым, разрываемым изнутри. — Я… я почти… я хотела убить его… Она смотрела на пистолет в руке. Он дрожал. Но она не отпускала. — Я хотела, чтобы он умер… чтобы исчезла эта боль… чтобы хоть кто-то почувствовал то, что чувствую я… — голос срывался. — Но… это же… это же неправильно… да?.. Она всхлипнула. Не от слабости. А от непонимания, от того, что впервые за долгое время чувства начали возвращаться. — Они же… они смотрели на меня… с любовью… я… я не заслуживаю этого… Глаза были распахнуты, полные боли и паники. Она словно утопала в себе. — Изана… Саус… Райго… Юки… Акира… мама… папа… почему вы смотрели так? Почему не кричали? Почему не ненавидели меня?.. Губы дрожали. Она говорила, будто никто её не слышал. Словно стояла перед пустотой. — Я всё разрушила. Всех предала. Я даже себя убила. Я умерла, когда он умер. Я стала… чудовищем. Мне нельзя жить. Мне нельзя... Голос затих, стал едва слышным. — Но я всё ещё здесь… Она посмотрела вперёд — на Такемичи. Тот всё ещё стоял, прижав руку к плечу, где пульсировала рана от её пули. Он не говорил ни слова. Просто смотрел. Словно ждал. А она… Мируми вдруг схватилась за голову второй рукой, пистолет по-прежнему в пальцах. Пальцы впились в волосы, ногти царапали кожу. И снова — шёпот: — Зачем я жива?.. Зачем я живу, если не могу вернуть их?.. Тишина. И в этой тишине — одиночество. Её личный ад. И только собственный голос — внутренний, надтреснутый — повторял: Ты виновата. Ты слабая. Ты разрушаешь всё, к чему прикасаешься. Слёзы скатывались по грязному лицу. Но она их не вытирала. Не могла. Мируми дрожала всем телом, словно в лихорадке. Её дыхание стало рваным. Она всё ещё держала пистолет. Но теперь — не как оружие. А как последний вес, который могла нести. Пока никто не осмеливался приблизиться. Она была на краю. Тишина давила, как бетонная плита. Мир вокруг будто вымер. Ни крика, ни слова — лишь ветер, что шевелил её спутанные волосы, прилипшую к коже от крови и пота. Асфальт под ней казался ледяным, как и её собственное тело. Мируми дрожала. Судорожно вдыхала воздух, как будто он был ядом. Пальцы всё ещё сжимали оружие. Это движение казалось уже не сознательным, а рефлексом — она даже не замечала, как рука медленно, будто вне её воли, поднималась. — Всё из-за меня… — прошептала она. Слова были словно нож, которым она сама себя резала. Они выходили сами, рвались из груди, как стоны проклятого. — Если бы я тогда… не оставила Изану… если бы я… не послушала Сауса… если бы… просто умерла вместе с ними… Голос её сорвался, хриплый, как будто кто-то выдирал его изнутри. Глаза налились слезами, зрачки расширились от паники. Она будто снова проживала каждую потерю. Изану. Сауса. Райго. Юки. Акиру. Отца. Мать. Видела их перед собой. Их силуэты — нереальные, блеклые, но живые. Они смотрели на неё. Слишком мягко. Слишком тепло. И это причиняло ей больше боли, чем если бы они кричали, ругались, плевали в неё. — Почему вы так смотрите?! — сорвалось из её горла. — Почему вы не ненавидите меня?! Она захлебнулась воздухом. И тогда… Медленно, почти как во сне, она развернула дуло пистолета. Направила его себе в висок. Пальцы обвили рукоять крепче. Дуло холодило кожу, и эта сталь будто разрезала время, словно оно остановилось. — Я всё испортила. Я — чудовище. Я — проклятие. Я больше не должна дышать. — её голос стал почти безэмоциональным. Как будто всё человеческое в ней сломалось. Все, кто был рядом, — застыли. Они боялись даже пошевелиться. Будто любое движение разрушит хрупкий баланс между её жизнью и смертью. Такемичи, сквозь боль, сделал шаг вперёд, но остановился. Он знал: одно слово — и она нажмёт. А она… Смотрела куда-то в пустоту. Не на людей. Не на улицу. В себя. — Я устала. Я хочу к ним… — шёпотом. — Изана… пожалуйста, возьми меня с собой… Палец слегка напрягся на спусковом крючке. Выстрел. Резкий. Гулкий. Без предупреждения. Он прорезал тишину, как нож — тонкую ткань времени. И на мгновение всё будто застыло в этом расколотом миге. Даже пыль в воздухе повисла неподвижно. Даже ветер стих, будто испугался того, что произошло. Мируми сидела. Всё ещё сидела. Её руки дрожали, но пистолет уже выпал — с глухим лязгом он ударился о бетон и отскочил в сторону. Её тело слегка покачнулось, словно колос на ветру, и только потом — медленно, как будто в замедленной съёмке — она легла на землю. Кровь — алая, густая — стекала по её виску, прячась в прядях черных волос. Она рухнула, тяжело, с тихим шорохом. Без звука, без крика. Словно уже не было боли, не было чувств. Ни страха, ни сожаления. Только тишина. Мируми умерла. Так, как жила в последние годы — одиноко, разрушая себя изнутри. Сколько раз она была на грани? Десять? Двадцать? Сколько раз смотрела в глаза смерти и уходила прочь, оставляя за собой кровавые следы и призраков памяти? Но на этот раз… всё было иначе. Этот выстрел был окончательным. Плащ Сэйрэцу лежал рядом с ней — как последний штандарт павшей империи. Все замерли. Кто-то отшатнулся. Кто-то прикрыл рот рукой. Кто-то не мог дышать. Всё происходящее казалось бредом — нереальным, чужим. Майки смотрел на неё в оцепенении. Его дыхание сбилось. Он не сразу понял, что произошло — мозг отказывался принимать очевидное. Он видел, как её рука медленно опустилась. Видел, как её глаза — те, что когда-то были полны огня — померкли. Он видел, как она исчезла. И только тогда, с болезненной силой, внутри что-то оборвалось. — МИРУМИ!!! — пронзительно крикнул он, как будто этим криком мог вернуть её. Как будто мог вытянуть душу назад, заглушить выстрел, стереть последствия. Но её тело не шевелилось. Он бросился к ней — на колени, рядом, дрожащими руками схватил её за плечи, прижал к себе. — Ты что творишь… — прошептал он. — Ты… ты не имела права… не так… не ТАК… Он злился. На неё. На себя. На весь мир. А она молчала. Пальцы её были холодны. Тело — безжизненно. Майки обнял её крепче, прижав к груди. Такемичи стоял в стороне, с окровавленным плечом, и не мог двинуться. Он чувствовал, как внутри что-то разрывается. Он ненавидел себя. Он не спас её. Он не понял её. — Прости, — хрипло сказал он. — Я просто… хотел, чтобы ты была в порядке… Но теперь было поздно. Мируми Курокава — та, что пережила всё, что несла в себе огонь, что пыталась нести боль в одиночку, — ушла. Слишком поздно для слов. Слишком поздно для пощады. Слишком поздно для прощения. Осталась только тишина. И боль. Безысходная. Настоящая.