Любовь в суперпозиции

Дела шли хуже некуда. Стояла кромешная ночь. На многие километры вокруг, кроме одного автомобиля, размерно движущегося по пыльной дороге, не было ни одной живой души. Пески и редкую растительность освещала только луна да фары кажущегося серым в темноте «Мерседеса». Внутри находились четверо. В роскошном бархатном салоне, оформленном явно не на одну зарплату, удобно разместились сомнительные личности. Заняв всё заднее сиденье, мужчина в потной рубашке, от волнения закусив губу, пересчитывал увесистую пачку долларов, и его мозолистые пальцы быстро-быстро сновали туда-сюда. Его напарник за рулём молчал и, если бы через каждые три-четыре километра он не крутил руль в ту или иную сторону, можно было бы подумать, что он спит или умер. На переднем сиденье сурового вида женщина с золотой серьгой в ухе задумчиво курила в полуоткрытое окно. Четвёртого обитателя шикарного автомобиля заметить было чуть сложнее, ибо он, сжавшись в три погибели, лежал в багажнике машины. Было темно, и только фары да луна освещали голую пустыню штата Невада. Тому, кто лежал в багажнике, казалось, что ноги его уснули беспробудным сном. Поначалу было неприятно, потом — просто нестерпимо, и хотелось пробить стенку автомобиля насквозь, чтобы распрямиться вволю. А теперь всё прошло, и ноги стали будто резиновые, резиновые и безжизненные. На очередном повороте (мужчина за рулём крутанул руль налево) машину занесло, и пленник стукнулся головой об стенку. Сквозь тоненькую щелку наверху просачивался тусклый свет из салона. Он знал, куда его везут. В какой-нибудь заброшенный дом или фабрику, где его посадят на стул и будут долго и культурно вести интеллигентную беседу. В лучшем случае он отделается лёгкими побоями и пустым кошельком, а в худшем… Но лучше об этом не думать. Кричать? Не услышат. На многие километры здесь нет ни живой души. Какая горькая шутка судьбы — ему предстоит найти последнее пристанище в Долине Смерти. Нужно экономить воздух. Дышать как можно реже. Нет… Сердце колотится, будто бешеное, и лёгкие работают, как велосипедный насос, туда-сюда, туда-сюда. Душно. Свежий воздух из открытого окна салона почти не проникал в багажник, отгороженный мягким поролоновым задним сиденьем. Человек не знал, на сколько его ещё хватит — на час, на два, а может, на пять минут? Сколько ещё пройдёт времени, прежде чем в багажнике не останется ничего, кроме окаменелого безжизненного тела? Он боялся. Боялся даже не того, что с ним могут сделать похитители — он бывал в передрягах и похуже. Боялся задохнуться. Боялся, что в один момент воздуха не останется совсем, и лёгкие начнут быстро сокращаться, дёргаться, и он, выпучив глаза, как рыба на суше, будет корчиться в агонии, пока всё не закончится навсегда; боялся медленной мучительной смерти. И последним, что ему суждено увидеть, будет эта грязная крышка багажника, и поролоновые кресла, и тьма. Тьма… Приподнявшись на плече, он в отчаянии замолотил кулаками по стенке. Бесполезно. Тщетно. Со связанными руками ему никогда не пробить прочнейшую сталь обшивки. Вот бы верёвку чем нибудь перерезать… Как назло, старая добрая куртка похищенного вместе со старым добрым ножиком, пистолетом, зажигалкой и прочими предметами первой необходимости валялась в салоне рядом с потным мужиком. Тот, наверное, уже выпотрошил её и всё прибрал себе. Как хорошо, что ключ, заветный ключ он зашил в ремень, а не засунул впопыхах в карман! Но как ни старайся, связан ты или нет, невозможно открыть багажник изнутри. Из салона послышалось копошение. — Полегче, верзила, — хриплым, противным голосом обратился к нему кто-то. — Эта тачка стоит как твоя жизнь. Хотя, — он усмехнулся, — думаю, что твоя жалкая душонка уже ничего не стоит. Пленник набрал побольше воздуха в лёгкие, чтобы разразиться отборнейшим матом, но передумал и медленно и прерывисто выдохнул. Голоса из салона доносились глухо, будто под водой. — Амадо, — прозвучал голос женщины, — где мы сейчас? Амадо завозился с картой, не выпуская руль из руки. — Вот тут, госпожа, — ткнул пальцем он в район какого-то городка (Пленник, конечно же, этого не увидел). — Ты знаешь, что делать. Автомобиль съехал с ровной дороги и покатил по степи. Человека в багажнике начало подбрасывать из стороны в сторону. Всё. Если они срезают путь — значит, скоро уже пункт назначения.

***

В общую гостиную, весело смеясь, ввалились ещё трое. Они были встречены всеобщим ликованием — то ли из-за того, что вместе веселее, то ли из-за огромной пачки чипсов. Кто-то заулюлюкал. — Э нет, это только мне, — Чёрная Дыра шутя помахал пачкой чипсов перед носом у друзей. На удивление современный телевизор стоял на кривоногом столике, окружённый разнокалиберными креслами и стульями всех цветов и размеров. Они явно задумывались дизайнером (если его угораздило попасть в это гнездо безвкусия) как небольшой амфитеатр, но в реальности их растащили по всей комнате. На двух сдвинутых креслах у стены кто-то дремал, поджав ноги под себя. Прямо посреди драного коврика кто-то пролил что-то липкое, и прямо на пятно поставили стул. Самое мягкое, почти королевское кресло досталось Крису, и никто не осмеливался занять его. — В сотый раз говорю, я никуда не поеду, и не проси, — скрестил руки Макгакет. — Эй, ты вообще слушаешь? — М? — Стэнфорд поднял голову от книги, которую читал. — Поедешь, конечно. Говорить приходилось громко, чтобы перекричать однокурсников и болтовню в телевизоре. — Мамка с батькой ждут, — начал загибать пальцы Макгакет. — Сёстры–братишки соскучились за мной. Коровы, куры… — Потерпят твои родственники, — отмахнулся Форд. — Ты чего? Это же научная конференция. Дома ты сто раз уже был, а на конференции? Когда ещё будет шанс? Это верный путь к славе, Фиддс! — Тебе хорошо говорить, твои и не ждут тебя на Рождество, — едко сказал тот. — А я всенепременно этот праздник должон встретить в кругу семьи. И точка. Слова задели Форда за что-то больное. Дело было даже не в расстоянии между Сан-Франциско и домом: родители действительно не звали его домой по праздникам. Они вообще не писали, ну, то есть, писала только мама — в основном её письма состояли из непрерывной трескотни о новых происшествиях, о нерадивых клиентах, о погоде, но никак не о сыне. Да и после реакции на журнал с фотографией Форда у последнего отбило всякое желание связываться с родителями вообще. Отношения между ними повисли в неловкой тишине. — Ну… ну и поезжай, — зло проговорил Форд. — Давай, встречай в кругу семьи. А я… а я и сам справлюсь. Он резко перевернул страницу, так, что поранил палец, и с головой уставился в книгу. — Эй, ну послушай, Форд, ну я же не это имел ввиду, — забормотал Макгакет. — Просто для меня семья важнее. Ну не могу я их бросить. Ответом ему были разговоры однокурсников и громкая реклама на экране телевизора. «Надоело, что бутылки не влезают в ящик стола? Вам нужен Пиджак с бухлом™!» — надрывался какой-то дядечка. Остальных студентов, по-видимому, не смущало, что передача уже закончилась. Макгакет вздохнул и перевёл взгляд на экран. Внезапно глаза его расширились от удивления. С экрана на него смотрел Стэнфорд Пайнс.

***

Щёлк! Получилось? Получилось! Он перекатился с живота на бок и пнул дверь багажника. Она легко поддалась. В душную клетчонку ворвался свежий воздух. Свобода! Пленник спрыгнул на сухую, поросшую редкой растительностью землю и с удовольствием распрямил плечи, покрутил запястьями, размял отнявшиеся ноги. Не зря он тогда, в далёкой юности вычитал в каком-то дрянном журнальчике, какой именно проводок нужно разъединить, чтобы открыть багажник изнутри. Они говорили, математика пригодится в жизни — ха-ха! Будь ты хоть трижды Нобелевским лауреатом, никакие дифференциальные уравнения не спасут твою задницу от жестокой расправы бандитов Лас-Вегаса. И математики, и биологи, и прочие зануды от удушения умирают совершенно одинаково. Другое дело сила и смекалка. Этого у него хоть отбавляй. Все эти мысли пронеслись у человека в голове за доли секунды. Водителю, лениво покуривавшему сигару и ожидавшему своего кореша, отправившегося в соседний городок за внезапно закончившимся бензином, хватило две секунды, чтобы среагировать на щелчок, сопровождавший открытие багажника. Рука его дёрнулась к пистолету; получив одобрительный кивок женщины, он осторожно приоткрыл дверь автомобиля и, прикрываясь ей, выглянул наружу. Снаружи никого не было. Амадо, пригибаясь, обошёл корпус машины. Багажник был открыт. Рядом никого не было. — Сбежал, гад, — громко сообщил он главарю, понимая, что попадёт не ему, а корешу. И упал ничком на песок. Бывший пленник опустил руки, сжатые в замок, и вырвал у бандита пистолет. Проверил — заряжен. Отлично. Передвигаться надо было осторожно — только со стороны водителя, иначе женщина увидит его в зеркале. Осталась только женщина. Что делать с ней? — Ну что там, Амадо? — Раздражённо подала голос она. Пленник выстрелил лежащему без сознания в ногу. Затем, ступая аккуратно, как мышка, на полусогнутых подкрался к водительскому сиденью и заглянул внутрь. Внутри никого не было. Он обернулся, не выпуская пистолет из рук — и вовремя. Сзади стояла она — в потасканных джинсах и куртке на майку, с автоматом наперевес. — Я… Я стрелять буду! — заявил он. — Стреляй, — спокойно сказала женщина. — Давай. Он замялся. Шанс на выстрел у него был только один, и стрелять надо было в голову. О гуманности речь и не шла. Если промазать, то откроют огонь по тебе. Из автомата. Но руки пленника задрожали. «Ты ведь не убийца, Пайнс!» — яростно твердил ему какой-то громкий голос в голове. — «Ты не убийца!» «Ну и что», — попытался возразить тот, — «Если я не убью, то убьют меня» «Да ведь это женщина!» «Это самая опасная женщина Лас-Вегаса, и у неё автомат» Нужно просто нажать на спусковой крючок. Движение одной фаланги пальца. Прицелиться…и нажать. Давай же, давай! Прямо сейчас! «Это живой человек!» Пленник прерывисто выдохнул и опустил пистолет. Руки его нещадно дрожали. Даже если бы он выстрелил, то попал бы разве что куда-нибудь в песок, но только не в неё. — Это нечестная битва, — сказал он. — У меня только браунинг, что тоже, конечно, неплохо, но у тебя… Калашников, да? Ну куда же я с пистолетом против калаша? — Поменьше болтай, — бросила та. — Я с тобой церемониться не собираюсь. — Хорошо, хорошо, сдаюсь, — поднял руки пленник. — Только куда же вы меня посадите? Из багажника я выбрался, значит, выберусь и второй раз. Сбегу. Женщина моргнула. — Не сбежишь, — сказала она, поднимая свой автомат. Пленник автоматически навёл на неё браунинг, медленно обходя со стороны. Всего один выстрел, одна пуля, и никаких проблем не будет. Но почему его руки будто онемели, почему не двигается палец на крючке? Это же очень просто, нужно только нажать… Он уже проделывал этот трюк раньше… Мысленно он с самого начала просчитал весь расклад событий. Он стреляет ей в ногу, она моментально убивает его автоматной очередью. В руку — наверняка тоже успеет произвести пару-тройку контрольных выстрелов. В живот — хорошо бы, но попадёт ли он? Остаётся голова. Раз — и всё. Прямо между глаз. Прямо между глаз, которые смотрят на него с такой холодной ненавистью, с гордой уверенностью, но смотрят, пристально смотрят… Вот и конец пришёл, пронеслось в голове у пленника. Никогда у него не хватит решимости застрелить живого человека, да к тому же женщину (если опустить тот факт, что эта самая женщина держала в страхе весь штат и пару прилегающих), слабее его по природе (если опять-таки закрыть глаза на то, что она собственноручно скрутила его тогда в казино. Её звали Дайана, но больше всего она была известна под именем Тихая Смерть — никто никогда не находил тел её жертв). Зато у неё хватит. Вот сейчас она согнёт палец… — Пресвятая Дева Мария! — раздался голос за спиной у парня. То был третий участник банды; он вернулся с ближайшей заправочной станции с двумя канистрами, доверху заполненными бензином, и уронил их на песок, увидев безжизненное тело товарища. Это отвлекло женщину на долю секунды, на одну сотую секунды, когда она перевела взгляд с пленника на происходящее сзади. Но ему даже этой секунды хватило, чтобы выпустить пулю ей в коленную чашку и нырнуть под автомобиль. В следующий момент пули градом забарабанили по обшивке автомобиля, тщетно пытаясь добраться до юноши. Дайана не удостоила противника ни вскриком, и он начал сомневаться, что его пуля пришлась по ней, однако через некоторое время выстрелы прекратились, хотя, по подсчётам пленника, у женщины должно было остаться ещё около десяти патронов. Неужели победа?

***

— Ф…Форд? — пролепетал Макгакет, дёргая друга за рукав. Тот не удостоил его и взглядом. — Хватит, — бросил он. — Я понял твои намерения. Я… — Форд, да смотри же! Восклик Макгакета был таким громким и неожиданным, что вся комната невольно проследила за его пальцем и уставилась на экран. «Надоело, что с вами случается это?» — заговорщицки спросил тот Стэнфорд Пайнс, что был в телевизоре. Откуда-то справа в него прилетел целый кувшин пунша. — «Тогда покупайте Иисусью тряпку™! Именно такими тряпками астронавты оттирают пятна сока на Луне!» — Видео пошло помехами, и в следующем кадре на фоне весьма заурядного логотипа он уже стоял в чистой одежде и с картонной улыбкой на лице. Все, как один, в немом согласии перевели взгляд на того Форда, что сидел на стуле. Он был белее страниц той книги, что выпала у него из рук. — Не знал, что ты того…в рекламе снимаешься, — прервал молчание кто-то из студентов. Стэнфорд помотал головой. — Это не я, — медленно и рассеянно произнёс он. Все переглянулись. Особенно удивлённым выглядел Макгакет. — Я всё понимаю, но на кой отнекиваться, а? Деньги ведь зарабатывать не зазорно, честным путём, разумеется, — сказал он. Форд встал; будто набитые ватой, ноги плохо слушались его. Он выключил телевизор и сел обратно на стул; поднял с пола книгу и открыл вверх ногами на какой-то странице. Выглядел он так, будто публично обнародовали его самые мерзкие и отвратительные секреты, вывернули наизнанку самую сокровенную сердцевину души. — Форд, если ты… — Это не я, ясно вам?! — Гаркнул Форд, захлопывая книгу. Он вскочил как ужаленный и быстрым шагом покинул комнату. Ни в этот вечер, ни в последующий никто не смог добиться от него ни слова по поводу инцидента; он молча покидал своего собеседника, если речь заходила о телевидении в целом и о тряпках в частности. Когда Макгакет тихонько приоткрыл дверь их комнаты, Форд делал вид, что спит; он лежал, поджав ноги, повернувшись лицом к стене, и на лице его застыла маска смешанных эмоций.

***

Стояла кромешная ночь. На многие километры вокруг, кроме одного автомобиля, размерно движущегося по пыльной дороге, не было ни одной живой души. Пески и редкую растительность освещала только луна да фары кажущегося серым в темноте «Мерседеса». Внутри, морщась от боли, но всё-же счастливо ухмылявшийся, сидел человек. На нём была его старая добрая драная куртка на рыбьем меху, в кармане лежал ножик и увесистая пачка долларов. Он не имел ни малейшего понятия, куда едет — просто выбрал противоположную изначальному направлению сторону. В Лас-Вегас возвращаться тоже было нежелательно. Нет, надо уносить ноги и залечь на дно — чем быстрее, тем лучше. На дно… Но ведь во всей Калифорнии у него нет ни одной родственной души и ни одного друга! Хотя, погодите-ка… Человек резко крутанул руль вправо и выжал газ. Сан-Франциско — вот куда он направится! Через Лос-Анджелес в Сан-Франциско, чтобы замести следы. Ведь именно там проживали, если ещё, конечно, не заснули вечным сном, его тётя Стейси и дядя по имени Боб…