Поздно спасать, невозможно забыть

«Одиночество - это не пустота вокруг, а тишина внутри.»

Токио, Сибуя. Тот день,

когда мир сошёл с ума.

      Утро в городе начиналось так, как это бывало сотни раз до сегодняшнего дня: звуки машин, которые заполняли улицы монотонным гулом, шаги прохожих, торопящихся по своим делам. В цветочном магазине из стеклянных вазонов искрили солнечные блики, которые разбегались по полу. Мэй осторожно провела ножом по стеблям, подравнивая их под одним углом, чтобы цветы стояли в букете как единое целое.       Этот заказ особенный, потому что он должен стать частью чьей-то заботы. Мэй чувствовала эту ответственность, когда перебирала цветы, выбирая самые свежие и крепкие, те, что простоят дольше всех и будут радовать глаз даже через неделю. Она вспомнила мягкий голос той девушки-заказчицы, которая звонила вчера вечером: он был немного уставший, с теплотой произносящий слова «для мамы». Девушка вложила в них столько нежности, что Мэй сразу поняла: этот букет должен быть идеальным.       Она раскладывала хризантемы одну за другой, создавая композицию. Часы на стене показывали половину двенадцатого, до прихода заказчицы оставалось ещё достаточно времени, чтобы не торопиться. Мягкая мелодия, которую Мэй включила ещё утром, разливалась из небольших колонок, стоящих на полке за прилавком, и создавала лёгкое, беззаботное настроение, от которого она невольно начинала покачивать бёдрами в такт.       Всё казалось таким привычным и живым. Мэй улыбнулась, поправляя лепестки самых крупных хризантем и любуясь готовым букетом. Девушка с ноткой грусти остановилась рассмотреть получившуюся композицию и провалилась в воспоминания. Её родители были светлыми людьми, заботливыми и невероятно добрыми, в их доме всегда царила та атмосфера, когда каждый чувствовал себя защищённым и нужным, а сестра Ким стала ей самой лучшей подругой, с которой можно было разделить любую радость и любое горе, не боясь осуждения или непонимания.       Отец выстраивал из их общего быта пространство, наполненное уютом и исключительно светом, где даже самые сложные дни становились чуть легче только от того, что он находился рядом. Даже в самых сложных ситуациях, когда, казалось, терпение должно было лопнуть, а нервы сдать, он никогда не терял самообладания, всегда находя способ поддержать не просто пустыми словами, а настоящим, живым участием. Тадао искренне верил в справедливость, не ту, что прописана в законах, а ту, что живёт внутри человека и заставляет его поступать правильно, даже когда никто не видит, и с ранних лет учил Мэй вместе с её сестрой одной простой, но важной истине:

«Правда всегда ценнее сиюминутной выгоды, а доброта никогда не является слабостью, какой бы наивной и нерасчётливой она ни казалась со стороны тем, кто привык мыслить другими категориями.»

      Он всегда без труда запоминал все те мелочи, из которых складывалась жизнь его девочек – какой именно чай они предпочитают, какие песни напевают, когда думают, что их никто не слышит, и какие истории, рассказанные им же самим в разные годы, вызывают у них самый искренний и звонкий смех, который для него был ценнее всего. Он разговаривал с ними так, словно каждая их мысль имела значение, словно всё, о чем они только осмеливались мечтать в тишине своей комнаты, однажды непременно станет реальностью. И ради этого мужчины, который собрал в себе такую абсолютную силу, они с матерью и сестрой были готовы на всё, точно зная, что и он для них не остановится ни перед чем, потому что так работала их семья: один за всех, и все за одного.       Души Тадао и Мори переплелись задолго до того, как они дали друг другу клятвы. Познакомившись в пятнадцать, они выросли вместе, переживая юношеские радости и разочарования, поддерживая друг друга в моменты сомнений и празднуя победы, которые тогда казались огромными, а теперь вспоминались как первые шаги на долгом пути. Их любовь не ослабла с годами, не рассыпалась под тяжестью быта и повседневных забот, и к восемнадцати пара приняла решение связать свои жизни навечно.       Он преподавал в старшей школе, проводя дни за попытками объяснить подросткам, которым математика казалась скучной и бесполезной, тонкости алгебраических формул и геометрических построений, а она работала в детской больнице, где каждый день окружала заботой самых маленьких пациентов. Годы попыток завести ребенка проходили один за другим, не принося ожидаемого плода, и отчаяние постепенно заполняло их сердца. Но в один зимний вечер, когда за окном кружила метель, а пара сидела у камина, грея руки о чашки горячего шоколада, Мори вдруг подошла к окну и, глядя на падающий снег, прошептала: «Её будут звать Ким». В тот миг она точно знала, что жизнь внутри неё уже зародилась, и их долгие ожидания, их вера друг в друга и та любовь, которую они пронесли сквозь годы, не были напрасны. Когда Ким родилась, она стала для них не просто ребёнком, а настоящим чудом, даром, который оправдал всё. Мэй очень отчётливо помнила, как мама с улыбкой рассказывала ей эту историю лет семь назад.       Для неё эта семья стала самой настоящей, той, о которой она когда-то даже боялась мечтать, потому что первые годы жизни прошли совсем в другом месте, где не было ни тёплых объятий перед сном, ни мягкого голоса, читающего сказки, ни чьих-то рук, готовых поддержать, когда падаешь. Мэй резко мотнула головой и глубоко вдохнула, возвращая себя в настоящее.       Девушка аккуратно подрезала ленту, проводя лезвием ножниц вдоль края атласной полосы, когда инструмент неожиданно выскользнул из пальцев, ударившись о поверхность прилавка, и с глухим стуком упал за деревянную стойку, скрывшись из виду где-то среди коробок и упаковочной бумаги. Она медленно наклонилась и принялась отыскивать инструмент среди беспорядочно расставленных коробок с увядшими цветами, которые не успела выбросить, и нескольких готовых букетов, ожидавших своих заказчиков на нижней полке. Найдя ножницы, Мэй сжала их пальцами, подняла и уже выпрямлялась, чтобы положить их обратно на стол, когда поняла, что что-то изменилось.       Тишина, как будто кто-то невидимый выключил весь окружающий мир одним нажатием кнопки. Мэй застыла, пальцы всё ещё касались ножниц, но внимание уже было полностью приковано к той пустоте, которая образовалась там, где всего несколько секунд назад лилась мягкая, знакомая мелодия, создававшая фон. Она медленно перевела взгляд на колонку, стоявшую на полке за прилавком, и увидела, что индикатор на её корпусе не подавал никаких признаков работы, а звука не было вообще – ни треска, ни сбоев.       Девушка наклонилась за прилавок, проверяя провода, тянущиеся к розетке, и убедилась, что они нигде не перебиты, не пережаты и не выдернуты, вилка оставалась на месте, но света в помещении не было. Это становилось странным, потому что ещё секунду назад лампы над головой горели, а теперь всё выглядело так, будто электричество просто пропало ни с чего. Выпрямившись, она бросила взгляд на витрину, в этот момент сердце застучало быстрее, потому что за стеклом, которое выходило на одну из самых оживлённых улиц района, было пусто – там, где только что текла привычная городская жизнь, где люди пересекали дорогу, а машины ждали зелёного света, теперь раскинулась абсолютная, ничем не нарушаемая пустота.       Мэй резко шагнула к двери, толкнув её плечом, и вышла на тротуар, всматриваясь в улицу. Мир был совершенно мёртвым. Брошенные машины, припаркованные вдоль бордюров, не работающие светофоры на перекрёстках, тёмные витрины магазинов. Ни одна вывеска, ни одна рекламная конструкция не подавала признаков жизни, словно город просто отключили, лишив его привычной суеты.       – Что происходит…?       Лёгкий ветер пробежал по асфальту, подхватив несколько листовок, которые кто-то оставил на скамейке, и разметал их по пустым тротуарам. Мэй глубоко вдохнула, пальцы машинально сжались в кулаки, как будто она ожидала, что сейчас что-то произойдёт, что этот сон закончится, что из-за угла выйдут люди, проедут машины, включится свет в окнах. Но ничего не изменилось. Девушка вернулась за прилавок, быстро достала смартфон, но экран не загорелся. Он не показал даже разряженной батареи, на дисплее не было ни значков сети, ни времени, ни возможности позвонить. Телефон не завис, не сломался, не выдал ошибку, он просто стал бесполезным куском пластика и стекла, который больше не выполнял ни одной из тех функций, ради которых его носили с собой каждый день. Мэй несколько раз подряд нажала на кнопку, потом проверила зарядку, подключив провод к розетке, которая, как она уже поняла, не работала, но телефон окончательно умер.       Полуденное солнце лениво растянулось над городом, заливая улицы мягким светом, который пробивался сквозь стеклянную дверь и витрины. В записной книжке, которая лежала на прилавке раскрытой на сегодняшней дате, было не меньше пяти заказов, и среди них тот, что Мэй ждала особенно – букет из нежно-кремовых хризантем, перевязанный атласной лентой приглушенного розового оттенка, для девушки по имени Куина, который должен был стать маленьким лучиком радости для её матери.       – Может, стоит подождать? – пробормотала Мэй, обращаясь к пустому магазину.       Теперь, спустя долгие часы, которые тянулись бесконечно, никто так и не пришёл. Дверь, на которую девушка продолжала тревожно смотреть, оставалась неподвижной, а улица за стеклом – такой же пустой и безмолвной, как и в тот момент, когда она впервые выглянула наружу и поняла, что мир за пределами магазина перестал существовать в привычном понимании. Она вздохнула, провела пальцами по гладким лепесткам хризантем, которые стояли в вазе на прилавке, ожидая свою заказчицу, и ощутила странное давящее чувство где-то в груди, которое напоминало безысходность и понимание того, что Куина не придёт, что никто из тех пяти человек, чьи имена были записаны в её книжке, не войдёт в эту дверь, не возьмёт свои букеты, не улыбнётся и не скажет спасибо, потому что весь тот мир, в котором существовали заказы, утренние встречи, маленькие радости и ежедневные заботы… Исчез.

***

Пограничье. День второй.

      Ночь давно накрыла город, превращая знакомые улицы в темные лабиринты. Девушка медленно двигалась по тротуару и не позволяла себе даже мельком заглянуть на проезжую часть в надежде увидеть огни фар хоть одной машины, потому что за прошедшие часы уже убедилась: их не будет. В ушах тихо играла музыка из небольшого плеера, сейчас он был единственным спутником. Она понимала, что батарейки не бесконечны, и скоро этот хрупкий источник звуковых иллюзий угаснет, оставив её одну среди тишины, поэтому нужно было обязательно пополнить запасы при первой же возможности.       Внезапно, когда она уже почти прошла мимо знакомого перекрестка, на противоположной стороне улицы вспыхнул слабый, мерцающий свет, который пробился сквозь темноту и заставил остановиться, прищурившись, чтобы разглядеть источник этого неожиданного явления. Крошечное табло, встроенное в стену у входа в метро, ожило.

«Чтобы пройти на игровую арену, спуститесь вниз.»

      – Что-то мне это напоминает, – в голове девушки мельком пробежали кадры вчерашнего вечера. – В последний раз, когда я этому доверилась, всё закончилось не очень приятно.       Мэй осмотрелась по сторонам в надежде, что в этот раз здесь могут всё-таки показаться выжившие, ведь тот парень говорил о том, что такое возможно. Проходить мимо казалось самым разумным решением. Но что, если там уже есть люди? Что, если хоть кто-то сумел избежать исчезновения и сейчас стоит на платформе, такой же растерянный и напуганный, как она сама, и ждёт?       Ощущение одиночества, которое девушка старательно глушила музыкой, движением, поиском еды и батареек, вдруг стало невыносимым. Оно навалилось с такой силой, что Мэй сделала шаг вперёд, даже не успев обдумать это движение, а затем ещё один, и ещё, пока не оказалась перед лестницей, ведущей вниз, к станциям. Свет резал глаза после двух дней, проведённых в полумраке, заставляя чувствовать себя неуютно, словно она оказалась у всех на виду.       Предположения подтвердились, когда девушка спустилась на платформу и увидела их. Сердце забилось где-то в горле. На станции метро, прямо на скамейке у стены, находились двое мужчин и девушка с дредами, собранными в высокий хвост. Все они внимательно смотрели в экраны своих смартфонов, негромко обсуждая что-то между собой. Мэй подошла к ним на негнущихся ногах, боясь, что это всего лишь сон, что в любой момент они растворятся в воздухе, как мираж, оставив её снова одну. Дыхание перехватило, когда один из мужчин поднял голову и посмотрел на неё с удивлением, смешанным с надеждой.       – О, привет, нам как раз не хватало еще одного человека, – сказала девушка с дредами, поднимая голову от экрана и жестом указывая на лежащий на скамейке смартфон с уже открытой формой регистрации. – Бери телефон и регистрируйся.       Мэй сделала так, как сказала незнакомка, хотя мозг до сих пор не мог переварить ситуацию и отказывался верить, что перед ней сидят живые, настоящие люди.       – Вы знаете что-нибудь о случившемся? – спросила Мэй, переводя взгляд с одного лица на другое. – Где остальные люди? Что вообще произошло с городом?       – Думаю, не больше твоего, – ответил лысый мужчина, который сидел чуть поодаль, опираясь локтями на колени и сцепив пальцы в замок. – Ты еще кого-нибудь встречала? Буквально несколько часов назад я был на совещании в своём офисе, и стоило только отлучиться в уборную, как я вышел оттуда, а в здании ни души. И компьютеры не работали… Что это еще за розыгрыши?       – Да, одного парня, – ответила Мэй, в её голосе прозвучало сожаление, смешанное с досадой, потому что она всё еще ругала себя за то, что положилась на того надменного незнакомца. – Но мы… быстро разминулись. Погоди… ты сказал «несколько часов назад»? Я уже второй день брожу в одиночестве по этому городу с того самого момента, как всё исчезло.       – Ясно, значит, время здесь идёт для каждого по-разному, – озвучил свои мысли мужчина в очках. – Я тоже здесь уже второй день, если считать по моим ощущениям. Мир исчез, когда я вёл машину по центральной улице в час пик, когда вокруг были сотни других автомобилей. Самая загруженная магистраль Токио опустела в считанные секунды, а я всего-то отвлёкся на то, чтобы убрать с сиденья кружку с разлитым кофе, который опрокинулся на повороте.       Компания людей, связанных одной бедой, удивлённо смотрела друг на друга. Вдруг прозвучал знакомый женский голос, тот самый, который Мэй уже слышала в прошлый раз, когда начиналась игра:

Игра: «Поезд»

Сложность: двойка черв.

Лимит игроков: один на поезд.

Правила игры: один игрок заходит в один из четырёх поездов. Каждый поезд состоит из четырёх вагонов, один из которых наполнен смертельным ядовитым газом. Если войти в него без кислородного баллона, игра закончится. Каждому игроку выдают противогаз и три баллона с кислородом, каждый из которых обеспечивает его подачу в течение пяти минут.

Как только игрок заходит в вагон, дверь в следующий вагон не открывается в течение пяти минут. Вы должны сделать выбор в каком из вагонов по вашему мнению нет газа и войти туда без противогаза. Игра закончится, когда игрок пройдет все четыре вагона.

      – Что значит «игра закончится»? – лениво спросила девушка с дредами. – Нас отпустят домой после этого?       – Вряд ли, – ответила Мэй. – Если ты войдёшь в вагон, наполненный газом, без кислорода, то логичное завершение – смерть. Вопрос только в том, настолько ли здесь всё серьёзно, или создатели оставят тебе шанс.       – Думаю, достаточно серьёзно, – сказал мужчина в очках. – В моей первой игре все товарищи погибли от пулевых ранений. Так что здесь не место для шуток. И не думайте сбежать, потому что на входе установлены лазеры, которые активируются после того, как вы зайдёте на игровую арену. Проверено.       – Ты хорошо осведомлён, – с недоверием произнесла Мэй. – Откуда это знаешь?       В этот момент где-то в глубине тоннеля прозвучал долгий, протяжный свист приближающегося поезда. Мэй решила взять на себя роль разведчика и шагнуть в первый вагон, потому что лучше действовать быстро, пока страх не парализовал мышцы. Когда двери с шипением закрылись за её спиной, а поезд тронулся с места, набирая ход, девушка успела заметить страх в глазах оставшихся на платформе. Они только встретились, не успели даже нормально поговорить, узнать имена друг друга, а их уже разбросали по разным вагонам, поездам и исходам, которые никто не мог предсказать. Мэй надеялась, что после игры всё это хоть немного прояснится, что появятся ответы, что она поймёт, зачем всё это происходит, но глубоко внутри понимала, что ответы, если они вообще существуют, не будут простыми и вряд ли принесут настоящего облегчения.       Оглянувшись и изучив вагон, девушка заприметила баллоны с кислородом, аккуратно стоящие на полке, и противогаз, висящий на крючке рядом с дверью. Немедля ни минуты она надела его. Подойдя к двери, ведущей к следующему вагону, Мэй стала осматриваться на признаки присутствия газа, но это было невозможно предугадать, потому что воздух оставался прозрачным, запахи отсекались противогазом, а никаких датчиков, никаких подсказок, которые могли бы помочь сделать правильный выбор, не было и в помине.       – Конечно, создатели же не идиоты…       Посмотрев на три баллона, Мэй задумалась, понимая, что от её выбора сейчас зависит не просто успех в игре, а то, останется ли она в живых через несколько минут, и что каждое её решение должно быть взвешенным, потому что ошибка здесь не прощается. Скорее всего, верным будет использовать кислород в первом же вагоне, чтобы изучить обстановку, осмотреться и понять, с чем вообще имеет дело, не тратя драгоценные секунды на панику и не рискуя задохнуться в самом начале пути, когда до конца ещё далеко. Мэй прицепила один из баллонов к своему противогазу и нажала на кнопку, открывающую двери.       На табло, которое в прошлой жизни объявляло названия станций, информируя пассажиров о том, куда они прибывают и сколько времени осталось до отправления, начался отсчёт пяти минут. Девушка чувствовала себя хорошо, поэтому неспешным шагом направилась к следующему вагону, попутно осматриваясь в этом, заглядывая в углы, под сиденья, на багажные полки, но ничего примечательного не находила: стандартный поезд, такие же серые стены, такие же пластиковые кресла, такие же поручни, которые держали сотни рук.       В душе почему-то было так спокойно, что это казалось неестественным. Мэй не понимала, от того ли это, что помимо неё здесь есть ещё другие люди, или страх настолько велик, что достиг той критической точки, за которой эмоции просто отключаются. Время на табло понемногу близилось к нулям, и нужно было решать, как поступить со следующим вагоном: использовать второй баллон или рискнуть пройти без защиты, надеясь, что создатели не поместили газ именно в эту часть поезда. Краем глаза девушка заприметила что-то необычное в самом углу, какой-то тёмный, бесформенный предмет, который выделялся на фоне однотонных стен, и, повернувшись к нему, чтобы рассмотреть получше, вздохнула с облегчением, потому что это оказался просто завядший цветок, забытый кем-то из пассажиров, прижавшийся к полу и высохший до состояния ломких, бурых лепестков.       Стоп. Цветок? Завядший? В вагоне… с газом. Сердце забилось с удвоенной силой, потому что в голове щёлкнуло и пазл сложился: если бы в этом вагоне не было газа, то цветок остался бы жив. Ей невероятно повезло не растратить баллон с кислородом впустую, в груди поднялась волна облегчения, но радости не было предела только одно мгновение, потому что прозвучал сигнал, оповещающий о том, что дверь в следующий вагон открыта и ждёт её решения. Теперь шансы, хоть и опустились до одного к двум, легче от этого не становилось. Мэй невольно задумалась о ценности своей жизни, о том, сколько раз она воспринимала её как должное, не задумываясь о том, что в любой момент всё может оборваться, и теперь, стоя перед дверью, за которой могла скрываться смерть, эта простая истина казалась ей самой важной из всех, что она когда-либо знала.       Девушка упорно всматривалась в следующий вагон, пытаясь разглядеть хоть что-то, что могло бы стать подсказкой, как в прошлый раз, но попытка оказалась тщетной. Конечно же нет, потому что создатели не могли допустить, чтобы все подсказки были такими очевидными, и теперь она оставалась один на один со своим выбором, без какой-либо помощи. Шум поезда глушил мысли, казалось, что сейчас всё закончится, что она не сможет задержать дыхание на пять минут, если придётся идти без баллона, что лёгкие взбунтуются раньше, чем откроется дверь в последний вагон, и девушка задохнётся, умрёт здесь, без шанса узнать, что случилось с её родным городом, куда исчезли все люди, и почему именно она оказалась в центре этого кошмара.       Решив отдать свою жизнь в руки судьбы, потому что анализировать больше было нечего, а стоять на месте и ждать, когда время истечёт, было равносильно смерти, Мэй медленно, чувствуя, как пальцы дрожат, сняла противогаз. Она протянула руку к следующей двери, размышляя о том, что если ей суждено остаться здесь, в этом поезде, который мчится неизвестно куда, значит, не убежишь, и никакая предусмотрительность не спасёт от того, что предначертано. Прикрыв глаза, она сделала шаг вперёд и переступила порог, и в тот же момент мозг, повинуясь инстинкту самосохранения, запретил лёгким сделать вдох, заставив организм защищаться от возможного отравления газом, который мог наполнять этот вагон. Мэй стояла, не дыша, чувствуя, как в груди нарастает жжение, как лёгкие начинают требовать воздуха, как перед глазами начинают плыть тёмные пятна, и понимая, что долго так не протянуть.       Раскрасневшаяся, с пульсирующей в висках кровью и онемевшими кончиками пальцев, девушка открыла глаза, набралась смелости и сделала глубокий, судорожный вдох, ожидая, что сейчас последуют спазмы, удушье, боль, та самая смерть, которая пряталась в одном из этих четырёх вагонов.       Она инстинктивно резко взялась за горло, словно пытаясь защитить его от того, что уже попало внутрь, но… ничего не произошло. Воздух был обычным, чуть прохладным, с лёгким запахом дорожной пыли. Лёгкие приняли его без тех ужасных симптомов, которые она себе уже представила. Глаза округлились от удивления. Мэй стояла посреди вагона, пытаясь осознать, что судьба всё-таки смиловалась над ней.       – Это… победа! – выдохнула она. – Угадала по чистой случайности!       Девушка почти начала хлопать в ладоши, чувствуя, как напряжение, которое держало её в тисках последние минуты, начинает отпускать, а на смену ему приходит эйфория, смешанная с неверием в собственное везение, как вдруг взгляд упал в угол вагона. Туда, где на полу, у самого окна, стоял такой же цветок, как и в первом, только этот был не завядшим и высохшим, а распустившимся, с зелёными стеблями и яркими, свежими лепестками.       – Живой… – прошептала Мэй.       В мыслях навязчиво крутился один и тот же вопрос, который не давал покоя, заставляя взглядом упираться в дверь, за которой скрывался туннель, уводящий поезд дальше:

«Как там остальные? Кто-то же точно должен был угадать, не может быть, чтобы я одна прошла, а они нет, не может быть…»

      Ей очень не хотелось бы снова бродить в одиночестве по пустому Токио, потому что даже самый неприятный спутник, даже тот надменный парень, который исчез так же внезапно, как и появился, был лучше, чем пустота.       Надев обратно противогаз, Мэй прицепила к нему второй баллон, вошла в следующий вагон, который ничем не отличался от предыдущих, и прошла через него без приключений. После прохождения последнего вагона поезд начал замедляться. Он наконец-то замер, двери распахнулись, выпуская Мэй на станцию, где воздух показался ей невероятно свежим. Девушка стала оглядываться по сторонам, надеясь увидеть кого-то из тех, кто остался на платформе, когда она уезжала.       Чтобы заглушить тревожные мысли, которые начинали лезть в голову, рисуя мрачные картины того, как пустыми придут следующие составы, и немного успокоиться, она достала из кармана плеер и села на кафельный пол, облокотившись спиной на широкую колонну, поддерживающую свод станции. В ушах тихо зазвучала музыка. Мэй не пыталась анализировать происходящее, не давала тревоге проникнуть внутрь, не строила догадок, а просто позволяла звукам убаюкивать себя, растворяя напряжение, а пальцы лениво крутили колесико громкости на плеере, настраивая звук.       Спустя около тридцати минут, которые Мэй провела в полусне, земля под ней вдруг задрожала, обозначая приближение поезда. Девушка резко встрепенулась, выключила музыку и стала всматриваться в тёмный проём туннеля, откуда должен был появиться состав, надеясь увидеть в окнах силуэт, движение, хотя бы малейший признак того, что кто-то из её случайных знакомых прошёл это испытание.       Серые вагоны замедлялись у станции, но за их стёклами не было видно ни намёка на выжившего. Когда двери открылись, выпуская наружу только спёртый воздух, Мэй почувствовала, как разочарование тяжёлым комом опускается куда-то в живот. Простояв так пару минут, поезд тронулся дальше, увозя с собой пустые вагоны. Вернувшись в своё прежнее положение, прислонившись спиной к колонне и прикрыв глаза, которые вдруг стали невероятно тяжёлыми, она будто бы задремала. Девушка не стала мучать себя надеждами, которые уже дважды обманывали её – сначала тот парень, который не пришёл на Сибую, а теперь пустой поезд, пришедший без людей. Мэй просто ждала результата этой игры, уже без особой веры в то, что кто-то выживет, и действительно крепко уснула, провалившись в сон, который был похож скорее на отключку, чем на нормальный отдых.       Мэй не была сильно тревожным человеком, по крайней мере, она не была такой раньше, потому что за последние два года, после того как жизнь раскололась на «до» и «после», она сильно изменилась в характере. Раньше Мэй смеялась звонко, её голос был наполнен жизнью, а дни складывались в длинную, непрерывную цепочку спонтанных решений, смелых поступков, больших и малых радостей, которыми она делилась с окружающими, не боясь показаться слишком эмоциональной или слишком открытой. Тогда, в той жизни, казалось, что впереди – бесконечность, что завтра будет простым и естественным продолжением вчера, что всё, что она строит, имеет смысл, и что этот смысл не исчезнет.       Но после того, как семья исчезла, а она осталась одна, мир стих. Мэй перестала мечтать, и это был, пожалуй, самый точный признак того, что человек сдался, потому что мечты – это то, что толкает вперёд, то, ради чего просыпаешься по утрам, а она просыпалась просто потому, что наступал новый день, и нужно было прожить его, не задавая вопросов о том, зачем. Она перестала заглядывать в будущее, потому что будущее теперь было пустым, не строила планов, не думала о том, где будет через год или через пять лет, каждый новый день был просто необходимостью, а не ожиданием чего-то большего. Мэй замкнулась в себе, словно выстроила вокруг невидимые, но прочные стены, не позволяя людям приблизиться, не впуская их в своё пространство, где теперь было слишком много тишины и слишком мало места для кого-то ещё.       Отец учил её верить в людей, в их честность, справедливость, способность следовать законам не потому, что так положено, а потому, что это правильно. Мэй не могла не верить ему. Он всегда говорил:

«Добро не остаётся без вознаграждения, а зло – без наказания.»

       Эти слова были для неё основой, на которой строилось её понимание мира, и она жила с этой верой долгие годы, пока однажды не поняла, что мир устроен совсем не так, как ей рассказывали, и что справедливость – это не закон, а скорее исключение, которое нужно заслужить, выстрадать, выплакать, и даже тогда она может не прийти.       Ведь, когда Мэй столкнулась с судом над тем человеком, которого ненавидела всей той болью, что копилась внутри долгие месяцы, эти слова, которые отец произносил с такой уверенностью, вдруг потеряли всякий смысл, рассыпавшись в прах от первого же удара судейского молотка, прозвучавшего в зале, где правда была не нужна ровным счётом никому.       Люди, которым по закону было доверено искать истину и вершить справедливость, не хотели её видеть, потому что их взгляды скользили по документам, по лицам адвокатов, по фигурам свидетелей, но ни разу не задержались на том факте, что она говорила правду, а он лгал.       Шаг за шагом, слово за словом, рушилась не только её надежда на то, что убийца её семьи понесёт наказание, но и сам порядок вещей, в который верила с детства – тот порядок, где добро вознаграждается, а зло наказывается, где правда имеет вес, а ложь рано или поздно всплывает на поверхность. Справедливость оказалась иллюзией. Красивой, хорошо сконструированной иллюзией, которая держится на вере людей в неё, но стоит этой вере исчезнуть, как она рассыпается, оставляя после себя только реальность, где выигрывает не тот, кто прав, а тот, у кого больше денег и связей. Мэй смотрела на мир уже другими глазами, видя за каждым улыбчивым лицом возможное предательство, за каждым тёплым словом – скрытый расчёт.       – Проснись, всё кончено, – сказала незнакомка с дредами, она аккуратно трясла Мэй за плечо. – Пора уходить, мы не знаем, сколько ещё здесь можно оставаться.       – Вы живы, – сонно ответила девушка, растирая глаза тыльной стороной ладони и пытаясь сфокусировать взгляд на лице, склонившемся над ней. – Отлично.       Мэй с трудом поднялась на ноги, чувствуя, как затекшие мышцы спины и ног протестуют против резкого движения, и огляделась: рядом с ней стояла высокая улыбающаяся девушка с дредами, а неподалёку, прислонившись к колонне, расположился мужчина в очках, который наблюдал за происходящим со стороны, скрестив руки на груди.       – Думаю, нам с вами есть что обсудить, – сказал он. – Предлагаю переместиться в более комфортное место и найти что поесть, потому что на пустой желудок мысли путаются, а нам сейчас нужна ясная голова.       Девушки только согласно кивнули, не видя причин спорить с этим предложением. Компания двинулась на выход, поднимаясь по эскалатору, который давно не работал. Когда они вышли на поверхность, улица встретила первыми лучами солнца, которые пробивались сквозь утреннюю дымку, и утренней росой, осевшей на листьях деревьев.       Мэй задумалась о том, правильно ли идти за незнакомым человеком, который, по сути, появился из ниоткуда и уже успел показать, что знает об этой игре больше, чем говорит, однако ситуация, в которой оказалась, точно требовала того, чтобы она рискнула. Потому что оставаться одной в этом городе было не менее опасно, чем довериться тем, кто, возможно, имел свои собственные мотивы. Возможно, она узнает нужную информацию и пойдёт своим путём, использовав этих людей как временных попутчиков, а возможно, попробует извлечь из этого сотрудничества свои плюсы, потому что, если игры продолжаются и впереди ждут новые испытания, иметь рядом тех, кто уже прошёл через нечто подобное, было не просто разумно, а необходимо.

«Хотя, если они исчезнут, как и тот парень, я даже не удивлюсь.»

      В родном Токио у неё не было много друзей. Скорее, были приятели, знакомые, люди, с которыми можно было выпить кофе или обменяться новостями, но не те, кто пришёл бы на помощь в трудную минуту, не те, кто остался бы рядом, когда рухнул привычный мир. Все, с кем она общалась два года назад, постепенно исчезли: кто-то поступил в университет в другом городе и уехал, не оставив даже адреса для писем, кто-то завёл новую компанию, более весёлую и беззаботную, куда Мэй со своей тяжёлой, непроглядной тоской не вписывалась, а кто-то просто отвернулся в тот самый трудный период, когда она больше всего нуждалась в поддержке. Люди, которых ты считал близкими, исчезают, как только перестаёшь быть удобным и жизнерадостным. Разочарование преследовало её по пятам, как тень, которую невозможно сбросить, и поэтому всё, что у неё осталось – это цветочный магазин от сестры и две хорошие знакомые, с которыми виделась раза два в месяц.       Возможно, ей и нравилось своё одиночество, но не такое абсолютное, не то, которое опустошает город, не то, которое заставляет слышать каждый свой шаг, дыхание и каждый удар сердца. Всё-таки живой шум был необходим, потому что тишина убивала её медленно, но верно, отнимая желание просыпаться по утрам и делать хоть что-то. Поэтому стоило разобраться с тем, что происходило вокруг, понять, почему исчезли люди, почему появились игры, а потом уже, когда всё прояснится, возвращаться в свой панцирь, где никому до неё нет дела, и ей ни до кого.       – Куина, – незнакомка с дредами протянула руку, на её лице засияла искренняя, открытая улыбка, и Мэй, не успев ещё осознать услышанное, машинально протянула свою ладонь в ответ.       Девушку прошибло осознанием, заставляя замереть на месте и переварить услышанное: последний заказчик в её записной книжке, тот самый букет хризантем, который она собирала с такой тщательностью, тот самый, для мамы, был подписан именно этим именем – Куина. Эта девушка, высокая, улыбчивая, с дредами, собранными в высокий хвост, направлялась к ней в цветочный магазин в то утро, когда всё исчезло, чтобы забрать букет, а теперь они стояли друг напротив друга на пустой улице. Мэй резко развернулась к ней.       – Почему ты не пришла за букетом?       – В смысле? – Куина нахмурилась, явно не ожидая такого вопроса. – Откуда ты…       – Это мой цветочный магазин… Я собирала тебе букет хризантем в тот самый день, когда все пропали, я помню твой заказ, помню, как ты сказала, что это для мамы.       – Как же тесен мир оказывается, – девушка улыбнулась. – Я столкнулась с прохожим, когда шла к тебе, и выронила свой смартфон, нагнулась, чтобы поднять его, а когда встала, людей вокруг уже не было. Это было очень жуткое зрелище… Так… как твоё имя?       – Мэй. Представляю…       – А тебя как зовут? – Куина повернулась к мужчине в очках, который всё это время стоял чуть поодаль, наблюдая за их разговором. – Если собираемся сотрудничать, надо бы познакомиться, чтобы не обращаться друг к другу «Эй, ты».       – Широ. Думаешь, с этими играми наше «сотрудничество» долго продлится?       – Мы постараемся это устроить, – Куина подмигнула ему.       Солнце уже давно поднялось высоко в небо. За последние несколько дней в этом странном, опустевшем городе особо ничего не изменилось, если не считать того, что Мэй, которая до этого бродила по улицам в полном одиночестве, разговаривая только с самой собой и с музыкой в наушниках, встретила двух живых людей и чувствовала себя частью чего-то, что хотя бы отдалённо напоминало общество. Мужчина и девушка были достаточно высокими и передвигались по улицам быстрым, уверенным шагом, в то время как Мэй со своим полуторным ростом, который всегда казался ей вполне достаточным, сейчас еле успевала за ними, то и дело переходя на лёгкий бег, чтобы не отстать и не потерять из виду своих новых спутников.       Компания решила остановиться в парке у озера, выбрав это место не случайно, а потому что оттуда открывался хороший обзор на прилегающие улицы. Город всегда был у них на виду, и, если что, они смогут вовремя заметить прохожих, если таковые вдруг появятся, и перехватить их, чтобы получить хоть какую-то информацию о происходящем или просто убедиться, что они не единственные, кто ещё остался в Токио. Но для этого необходимо было раздобыть припасы. Воровство, которое ещё недавно вызывало у Мэй чувство стыда и внутреннего сопротивления, было делом плохим, но сейчас, в условиях чрезвычайного положения, когда на кону стояла жизнь, а вокруг не было ни продавцов, ни касс, ни самой системы оплаты, оно казалось единственно возможным способом выжить.       Внутри торгового центра царила пустота, лучи солнца, пробивавшиеся сквозь огромные окна и стеклянные двери, ложились ровными полосами на пыльные кафельные полы, освещая остатки забытых вещей. Здесь больше не звучала музыка, не шуршали шаги по кафелю, не переговаривались продавцы, раскладывая товар, здание выглядело давно заброшенным, хотя прошло всего несколько дней.       – Тогда так, – Широ окинул взглядом центральный холл, оценивая расположение магазинов. – Я в сторону спортивных, проверю, что осталось из обуви и верхней одежды. Встречаемся здесь через час.       – А я, значит, беру на себя провиант, – Куина лениво поправила лямку рюкзака на плече и кивнула в сторону противоположного крыла, где когда-то располагался продуктовый супермаркет. – Кто не успел, тот не голодный, да? Ладно, шучу. Ждите, притащу что-нибудь съедобное.       – Тогда я одежду и прочее для гигиены, – Мэй перекинула через плечо пустой пакет, который нашла у входа. – Неизвестно, сколько нам тут торчать, так что лучше взять всё, что пригодится. И не перегружаться, но и не жалеть потом, что не догадались захватить.       Широ кивнул, уже делая шаг в сторону спортивных рядов.       – Ровно час. Не опаздывайте.       Куина усмехнулась, глядя ему вслед, и, повернувшись к Мэй, добавила с ленивой, чуть ироничной ноткой:       – Слышала? Ровно час. Знаешь, такие обычно либо первыми погибают в фильмах ужасов, потому что слишком много командовать начинают, либо последними выживают, потому что без дураков. Посмотрим, как у него пойдёт.       – А ты на какой вариант ставишь? – спросила Мэй, невольно улыбнувшись.       – Я пока просто наблюдаю, – Куина подмигнула и развернулась в сторону супермаркета, бросив через плечо: – Но если через час меня не будет, значит, я нашла отдел с десертами и решила, что это важнее дисциплины. Не ищите.       Мэй покачала головой и направилась к эскалатору, ведущему на второй этаж. Магазин одежды выглядел нетронутым, на вешалках всё ещё висели куртки, платья, джинсы. Она шагнула к большому зеркалу во всю стену, и отражение, которое смотрело из стекла, было одновременно знакомым и чужим: тонкая фигура, которая за последние дни стала ещё тоньше из-за нерегулярного питания и стресса, худые плечи, выступающие ключицы, короткие тёмные волосы по плечи. Немного усталые глаза, а на правой брови – тонкий шрам, след детства, когда она ещё могла бегать по крышам и лазать по деревьям, не задумываясь о том, что будет ждать в будущем.       Прошлое снова пыталось заполонить мысли девушки, поднимаясь из памяти яркими, болезненными картинками, но она старательно отгоняла его, потому что сейчас не время и не место. Нахмурившись, девушка быстро переоделась в серые спортивные штаны, которые сидели свободно и не стесняли движений, и обычную чёрную майку из хлопка. Мэй взяла с собой шорты, две майки на смену и две кофты на замке – одну светлую, другую тёмно-синюю – почти точно такая же, как у того парня.       Мэй, глядя на неё, задумалась о том, жив ли он ещё, где сейчас находится и с кем, возможно, тоже нашёл компанию. Скорее всего, они больше не встретятся, потому что город огромен, а они разошлись в разные стороны, и никаких зацепок, кроме этого случайного знакомства не было, но мысленно она желала ему удачи. Ведь даже с таким характером люди заслуживают жить.       В руке был пакет с вещами, которые она выбрала предположительно для Куины и Широ, хотя с размером могла и прогадать, потому что не знала их точных параметров, а выбирала на глаз, ориентируясь на рост и комплекцию, надеясь, что они не обидятся, если что-то окажется великовато или маловато. В хозяйственном магазинчике на первом этаже, куда она заглянула перед выходом, собрала всё необходимое: несколько брусков мыла с нейтральным запахом, пару тюбиков зубной пасты, упаковку зубных щёток, маленькое полотенце, дезодорант и расчёску, потому что, сколько бы ни длилось их пребывание в этом месте, гигиена оставалась тем, что отличает человека от дикого зверя, а Мэй не собиралась опускаться до уровня, когда эти мелочи перестают иметь значение.       – Ого, – прикрикнула Куина, отталкиваясь плечом от стены и складывая руки на груди. – Я-то думала, ты пойдёшь лёгким маршрутом. А ты, смотрю, решила эвакуировать весь торговый центр?       Мэй, пыхтя, перехватила пакеты поудобнее, но они всё равно норовили выскользнуть из пальцев, а лицо окрасилось равномерным румянцем.       – Там… много всего… пригодится, – выдохнула она, переваливаясь с ноги на ногу, чтобы удержать равновесие. – Если мы тут надолго…       – Ладно, давай помогу, а то ты сейчас рухнешь прямо на входе, нам придётся тебя ещё и до парка тащить, – Куина сделала шаг вперёд, но её опередили.       Широ, который до этого стоял молча, прислонившись к стене и наблюдая за появлением Мэй с выражением, которое сложно было назвать иначе как лёгким недоумением, вдруг отлепился от опоры и быстро оказался рядом. Не говоря ни слова, он взял из рук Мэй два самых объёмных пакета и перекинул их через своё запястье. Девушка выдохнула с таким облегчением, что даже плечи опустились.       – Спасибо, – сказала она, чувствуя, как кровь начинает отливать от лица.       – Молчал бы, – Куина хмыкнула, глядя на Широ с лёгким прищуром и будто понимая о чём тот думает. – А то мы не заметили, как ты смотрел, когда она только показалась из-за колонны. Как на альпинистку, которая без страховки на Эверест полезла.       – Я просто не ожидал, – ответил Широ. – Думал, будет по минимуму.       – А она взяла по-максимуму, – Куина подошла ближе и заглянула в один из пакетов, который остался у Мэй. – О, зубные щётки и… зубочистки!       – На всякий случай, – Мэй прижала пакет к себе. – Вдруг пригодится.       – Обязательно пригодится, – серьёзно сказала Куина, хотя в глазах у неё плясали смешинки. – А там на дне нет чего-то вроде ирригатора? Или хотя бы флосса? Потому что, если мы тут задержимся, гигиена полости рта станет нашим главным приоритетом, я считаю.       – Я сейчас всё занесу обратно, – Мэй улыбнулась, делая вид, что разворачивается в сторону магазина. – А ты тогда останешься с одной зубной щёткой на троих. И, кстати, она у меня будет. И паста. Так что, либо ты сейчас заканчиваешь, либо вечером будешь выпрашивать хотя бы зубочистку.       Куина прижала руку к груди с таким видом, будто её только что ранили в самое сердце.       – Вот это удар ниже пояса. Я-то думала, мы тут команда, а ты мне уже социальный статус в группе понижаешь.       Мэй выгнула бровь и склонила голову набок.       – О, не стоит, – Куина тут же сменила тактику и приобняла её за плечо, переходя на примирительный тон. – Если не будешь обижаться на мои шутки, то я даже прощу тебе отсутствие стратегического мышления.       – Великодушно, – усмехнулась Мэй.       – Я вообще щедрая, – Куина подмигнула и кивнула в сторону Широ, который уже двинулся к выходу с пакетами в обеих руках, не оборачиваясь, но явно притормозив, чтобы дать им возможность его догнать. – Идём уже, а то этот утащит всё добро, пока мы тут языками чешем. И, кстати, если Широ сейчас несёт наши вещи, то, может, он наш лидер? Потому что я свои пакеты даже не пробовала поднимать. Тактический ход.       – Ты просто ленивая, – уточнила Мэй, шагая следом.       – Я избирательно экономлю силы. Это разные вещи.

***

Пограничье. День третий.

      Озеро в парке встретило их тихой гладью воды, отражая в своей глубине оранжево-розовые полосы заката. Где-то вдалеке, за кронами деревьев, прокричала птица. Куина первой бросила рюкзак на землю, и, не делая лишних движений, просто остановилась, глядя на воду.       – Здесь сойдёт.       Мэй огляделась по сторонам: палатка, которую они быстро развернули на ровном участке земли, закрепив колышками и натянув тент, чтобы укрыться от возможного дождя; костёр, который Широ раскладывал, подбирая сухие ветки и складывая их в аккуратную, правильно построенную пирамиду. Всё это выглядело так похоже на обычный пикник, на те беззаботные вылазки на природу, которые случались в её жизни раньше. Широ время от времени бросает короткие взгляды по сторонам, оценивая пространство на предмет неожиданного появления кого-то или чего-то. Куина, несмотря на всю свою внешнюю расслабленность, держится чуть в стороне, будто ещё не решила, можно ли доверять этому месту и людям, которые находятся рядом.       Мэй села на землю, вытянув перед собой гудящие от долгой ходьбы ноги, и почувствовала, как усталость, которую она старательно игнорировала последние несколько часов, наконец получила разрешение на существование и начала растекаться по телу. Костёр медленно разгорался, первые языки пламени лизнули сухие ветки, заставив их затрещать. Куина расположилась неподалёку и подтянула колени к груди, обхватив их руками.       – Чем это не обычные выходные? Палатка, костёр. Только людей вокруг нет, – тихо сказала знакомая.       Спустя примерно час обустраивания временной стоянки, когда палатка была окончательно закреплена, костёр разгорелся до устойчивого жара, а овощи, нанизанные на прутья, начали покрываться аппетитной румяной корочкой, компания уселась вокруг костра и принялась ужинать.       – Мэй, – сказала Куина, не глядя на собеседницу. – А ты до того, как всё это началось, куда обычно выбиралась, если хотела отдохнуть? Ну, там, парки, кафе, что-то ещё?       – Редко куда-то выбиралась, если честно. В основном работа, дом, иногда забегала в кафе через дорогу, если не хотелось готовить. А так… наверное, слишком много времени проводила в магазине.       – Это не считается, – Куина усмехнулась. – Работа – это не отдых, даже если ты её любишь. А я вот, например, обожала выбираться на набережную. Сяду, смотрю на воду, и кажется, что вся эта суета где-то далеко и меня совершенно не касается.       – Да… наверное, это лучшее место, чтобы расслабиться.       – А ты, Широ? – Куина повернулась к мужчине, который до этого молча сидел, подбрасывая в костёр сухие ветки. – Ты куда сбегал от работы? Или ты из тех, кто работу домой носил и считал, что это и есть отдых?       – Не носил, – ответил Широ и слегка улыбнулся. – Но сбегать… наверное, в тихие места любил. Где нет людей и где можно просто помолчать.       – О, это я понимаю, – Куина кивнула с видом знатока. – Только вот сейчас этого добра навалом, а я, оказывается, не так уж и люблю тишину, как думала.       – Тишина, когда она по выбору, это одно, – сказал Широ, его взгляд ушёл куда-то в сторону озера, которое темнело, сливаясь с ночным небом. – А когда её насильно навязывают – совсем другое.       Мэй посмотрела на огонь и подбросила в него ещё одну ветку, наблюдая, как пламя лизнуло сухую кору, заставив её затрещать и вспыхнуть ярче.       – Моя первая игра была четверка пик, – начал рассказ мужчина. – Там я познакомился с мужчиной, который предположил, что масти карт – это виды игр, а цифры означают сложность. В моей игре применялось оружие против игроков. Мы как запуганные зайцы бежали прочь, нас просто преследовали, и каждый, кого настигали, оставался там навсегда. Выжил только я.       Он поправил очки, которые сползли на переносицу.       – Скорее всего, масть пики – игры на физическую подготовку. Или на выживание. Там, где побеждает не тот, кто быстрее соображает, а тот, кто быстрее бегает и у кого крепче нервы.       – Моей первой игрой был туз бубен, – прожевав картофелину, которую держала в руках, сказала Куина. – Там были какие-то детские задачки, совсем простые, как для младшей школы: найти закономерность, сложить цифры, выбрать правильную картинку. Участвовали всего три человека и все выжили, только потом разбежались в разные стороны, потому что каждый решил, что одному будет безопаснее. Или просто не смогли доверять друг другу после того, как всё закончилось. Масть бубны – игры на логику, как думаешь?       – Скорее всего, да, – ответила Мэй, которая смотрела на огонь, но видела перед собой не пламя, а те цифры, которые она нащупывала пальцами на стенах, и тот песок, который сыпался в часах, отсчитывая секунды до того, как огонь поглотит её. – Я тоже впервые играла на бубновой игре. Мне нужно было находить цифры и составлять код на время. Если ошиблась, то таймер сбрасывался, а времени было и так мало. Участвовала одна, так что рассчитывать могла только на себя.       Она замолчала на секунду, вспоминая ту игру, которая казалась такой страшной тогда, но теперь, после поезда с газом и после того, что рассказал Широ, понимала, что ей просто повезло.       – Вчера была игра масти червей, – продолжила Мэй, – но в чём её суть? Проверить смелость игрока? Пощекотать нервы? Потому что там не было ни логических задач, ни оружия, была только вероятность и надежда на то, что ты выберешь правильный вагон.       – Не знаю, – Широ покачал головой. – С этим сложнее, игра действительно странная. И остаётся ещё одна масть – трефы. Мы пока не знаем, что она означает.       Мэй задумалась, пальцы сами собой нащупали в кармане кофты маленькую картонку, которую она носила с собой с того самого дня, как выбралась из горящего здания. Она достала её, повертела в руках, рассматривая при тусклом свете угасающего костра чёткие очертания двух ромбов, и почувствовала, как внутри неё поднимается неопределённое беспокойство.       – После игры мне дали это, – сказала девушка, протягивая карту в сторону Широ, чтобы он мог рассмотреть её поближе. – Обычная игральная карта, я даже думала выкинуть её, потому что не видела в ней смысла, но решила оставить на память. На всякий случай. Что это может значить?       Мужчина взял карту, поднёс к огню и стал сосредоточенно рассматривать.       – У меня такая же лежала на столе в конце игры, – сказал он, возвращая карту обратно. – Но я её не стал брать. Подумал, что это просто деталь, которую создатели игры оставили для антуража. Она может значить вообще что угодно, а может не значить ничего. Тут гадать бессмысленно, пока у нас нет больше информации.       Компания тихо переговаривалась около теряющего силу костра. Немногочисленные знания об этом месте, о его правилах, играх и этих картах не помогали открыть полную картину. Каждая новая деталь, вместо того чтобы прояснять ситуацию, добавляла новые вопросы, на которые у них не было ответов. Всё это не укладывалось в голове, Мэй чувствовала, как от этого бессилия начинала болеть голова где-то в затылке.       Они решили завтра разделиться и пойти на разные игры, если те снова появятся, потому что вместе они могли охватить больше пространства, а значит, у них было больше шансов найти других людей, которые могли знать что-то, чего не знали сами. И тогда, возможно, их выживание, которое сейчас зависело только от удачи и случайных совпадений, хотя бы немного перестало быть игрой в рулетку. Широ, который, как заметила Мэй, всегда брал на себя ответственность в тех моментах, где требовалось принять решение, отправил девушек спать в палатку, сказав, что сам останется дежурить ближайшие пару часов до того, как его сменит Мэй. Спорить оказалось совершенно бесполезно.       Сон не шёл, Мэй лежала на тонком, жёстком пледе, который был расстелен прямо на земле, и смотрела в потолок палатки, где в темноте угадывались тусклые пятна света, проникавшего через неплотно застёгнутый вход. Куина уже сопела под боком, устроившись на своей половине и свернувшись калачиком. Ночь была достаточно тёплой для начала лета, воздух в палатке, нагретый за день, становился слегка душноватым.       Тишина угнетала, мысли, одна за другой, лезли в голову, и она никак не могла их остановить: о городе, который пропал, об играх, которые кто-то придумал для них, о людях, которые выжили и которые не выжили, о том, что за всем этим стоит, и о том, есть ли у них вообще хоть какой-то шанс выбраться из этого кошмара. Немного времени спустя, когда усталость наконец взяла верх над тревогой, она всё же провалилась в беспокойный, тяжёлый сон, который не приносил отдыха, а только погружал её в те глубины, откуда Мэй не хотела возвращаться, потому что там, во сне, было то, что она потеряла, и то, что больше никогда не вернётся.       Мягкая, знакомая мелодия разливалась по салону автомобиля. Через тридцать минут они должны были приехать к дому, по которому она так скучала последнюю неделю. За окном автомобиля давно стемнело, на фоне ночного неба лениво проносились крыши зданий, тёплые пятна фонарей, которые мелькали через равные промежутки, и редкие деревья, теряющиеся в сумерках. Родители что-то тихо обсуждали на передних сиденьях, их голоса сливались с музыкой в успокаивающий фон, а по её волосам мягко растекалась ладонь старшей сестры, которая сидела рядом и, кажется, тоже дремала, но продолжала гладить её машинально.       Мэй улыбалась сквозь дремоту. Она даже не подозревала, как быстро может разрушиться эта идеальная реальность, как легко мир может рассыпаться в один миг, оставив после себя только дым, железо и тишину. Дураки живут в мечтах, и сейчас она была самой настоящей дурочкой, потому что считала, что так будет всегда.       На перекрёстке, который они проезжали каждый день, поток машин замедлился, светофор на секунду завис на жёлтом, а потом сменился на красный. Но один из автомобилей не остановился. Удар был настолько резким, от которого не защищает ни ремень безопасности, ни каркас кузова, ни молитвы, которые не успеваешь прошептать. Мгновение, и всё вокруг превратилось в хаос: искры металла, оглушительный скрежет, звук ломающегося стекла, которое рассыпалось миллионом осколков. Машина родителей отлетела в сторону, несколько раз перевернулась, а потом влетела в столб. Боковая дверь смялась, как бумага, воздух вокруг наполнился запахом горелой резины и бензина.       Мэй прерывисто дышала, застряв между мгновением удара и осознанием того, что этот удар действительно произошёл, что это не сон, не фильм, не чья-то жестокая шутка, а её жизнь. Глаза метались в темноту салона, пытаясь найти тех, кто ещё минуту назад был рядом. Отец не двигался, его рука всё ещё лежала на руле, но слишком неестественно. Мать смотрела на неё, её глаза были широко раскрыты. Мэй не могла повернуть голову, чтобы увидеть сестру, потому что шея застряла, а тело не слушалось, но она чётко ощущала, что та не дышит. В воздухе витал отвратительный запах крови, который въедался в ноздри.       Девушка не слышала ничего: ни звуков города, ни криков тех, кто, возможно, выбежал из домов, ни даже отдалённого эха сирен. Вокруг была пустота, та самая пустота, которая потом преследовала её в каждом углу, в каждом ночном часе, в каждой минуте, когда она оставалась одна. Мэй с головой утонула в этой пустоте, прижатая к сиденью, которое стало ловушкой. Она попробовала пошевелить ногами, просто чтобы убедиться, что они есть, но мгновенно почувствовала, как тело вспыхнуло от боли. Ноги были сломаны, как сломано всё, что было у неё до этого момента: семья, дом, будущее, вера в то, что завтра наступит и будет похоже на вчера.       Стекло впивалось в кожу, в ладони, в плечи, в то место, где раньше была майка, а теперь была кровь, смешанная с мелкими, острыми осколками, но это была лишь капля в океане того внутреннего разрушения, которое происходило где-то там, глубоко. Она попыталась позвать маму, губы шевельнулись, но звука не было. Мама продолжала смотреть на неё пустыми глазами, в которых уже не было того света, который согревал её все восемнадцать лет её жизни. По щеке покатилась слеза и упала куда-то в темноту.       Резкий подъем заставил голову кружиться. Мэй на секунду замерла, сидя на расстеленном пледе, пытаясь поймать ускользающее равновесие, которое никак не возвращалось к ней после того, как сон вырвал из одного мира и швырнул в другой. Всё тело бил мелкий, противный озноб, который никак не мог победить духоту палатки. Где-то рядом Куина тихо сопела во сне. Мэй прижала ладони к лицу, пытаясь привести себя в порядок.       Человеческий организм устроен так, что в момент сильнейшего стресса, когда угроза превышает все возможные пороги восприятия, мозг включает защитный механизм, который природа вырабатывала тысячелетиями: он отсекает лишние сигналы, чтобы сосредоточиться на главном, на выживании, на том, что требует немедленной реакции. Слух, как один из самых чувствительных каналов связи с внешним миром, может временно отключаться, чтобы не перегружать сознание информацией, которую оно не в состоянии обработать. Это не глухота в медицинском смысле, а защитная тишина, которую тело создаёт для себя само, чтобы не сломаться от того объёма боли, который обрушивается на него в одно мгновение. Для Мэй этот механизм включился в ту секунду, когда чёрная машина влетела в бок их автомобиля, и с тех пор он, словно сломавшийся датчик, активировался каждый раз, когда напряжение достигало той критической точки, за которой начиналась опасность.       Именно поэтому она постоянно пыталась заполнить тишину вокруг, потому что та для неё была не фоном, а тем самым состоянием, в которое она проваливалась в момент аварии, когда мир рассыпался, а она не могла даже крикнуть, чтобы позвать тех, кто уже не слышал. Плеер, который девушка нашла в магазине, стал для неё не просто развлечением, а способом удерживать себя в настоящем.       – Снова… – прошептала Мэй, вытирая лицо ладонями.       Кошмары периодически мучили её последнее время. Она уже привыкла к ним, как к незаживающей ране, которая уже не кровоточит, но каждый раз, когда её задевают, напоминает о себе ноющей болью. Широ, который сидел на маленьком походном стульчике у самой воды, поднял на неё усталый, покрасневший от бессонницы взгляд.       – Что за возня была в палатке?       – Кошмар приснился. Волноваться не из-за чего.       Широ кивнул, встал и направился в сторону палатки, похлопав девушку по плечу в знак подбадривания. Мэй опустилась на стульчик и посмотрела на небо, по которому можно было определить, что сейчас около трёх или четырёх часов утра. После кошмара девушка чувствовала себя ещё более уставшей, чем перед сном. Тело было мокрым от пота, вызывая неприятное ощущение, от которого хотелось избавиться как можно скорее. Подождав, пока из палатки донесутся характерные звуки сопения Широ, который, видимо, уснул мгновенно, как только его голова коснулась пледа, она отошла подальше от лагеря и, быстро раздевшись, начала медленно входить в прохладную ледяную воду.       Девушка вошла по пояс, замерла на секунду, чувствуя, как холод сжимает мышцы, заставляя дышать чаще, а потом, набрав в лёгкие воздуха, окунулась с головой. Поплавав минут двадцать, делая медленные, плавные движения, чтобы не поднимать шума, который мог бы разбудить спящих, Мэй почувствовала, как мышцы расслабились, голова перестала кружиться, а усталость, которая была с ней после пробуждения, куда-то ушла, растворилась в воде. Она вышла на берег, быстро вытерлась припасённым полотенцем, которое висело на ветке.       Чтобы не сойти с ума со скуки и не уснуть прямо на стульчике, провалившись в очередной кошмар, Мэй всё-таки достала плеер, который лежал в кармане кофты, и вставила в уши только один наушник, оставив другое ухо свободным, чтобы слышать, что происходит вокруг. Ближайший час был тихим, ночь спокойной. Огонь уже давно погас, от него осталась только куча тёмных, остывших углей, которые слабо пахли гарью, смешанной с утренней свежестью, поднимавшейся от воды.       Однако что-то привлекло внимание девушки, какое-то смутное, едва уловимое ощущение. Она выключила музыку и в привычной тишине начала прорастать нарастающая вибрация, которая шла откуда-то издалека, со стороны города, который всю ночь молчал, как мёртвый.       Мотор. Мотор автомобиля, который уверенно набирал обороты. У Мэй похолодело внутри. Она замерла, пытаясь определить направление, откуда шёл звук, прежде чем медленно, стараясь не скрипеть стулом, подняться и сделать первый шаг в сторону деревьев, которые отделяли их лагерь от дороги. Аккуратно, прячась за стволами, девушка вышла на центральную дорожку парка и сразу увидела их: две фигуры, смутно различимые в предрассветном полумраке, склонились над капотом старого автомобиля, который стоял на обочине, и что-то делали там.       И делали это, судя по всему, с успехом, потому что мотор, который до этого только кашлял и захлёбывался, время от времени подавал признаки жизни в виде коротких, прерывистых рычаний.       – Я же говорил, что всё получится! – сказал низкий парень в кепке, выпрямляясь и захлопывая капот с таким видом, будто только что совершил нечто, достойное если не Нобелевской премии, то по крайней мере искреннего восхищения. – Такое старье работает и без всех этих современных гаджетов, которые сейчас, наверное, валяются в магазинах никому не нужные. Главное – руки правильные и голову на плечах иметь.       – Твоя удача, – ответил ему высокий молодой человек в пятнистой рубашке, его голос прозвучал грубо. – Садись в машину и вези нас к боссу, пока этот грохот не привлёк кого не надо.       Мэй стояла за деревом, стараясь дышать как можно тише, и не знала, какие действия будут правильными в этой ситуации, потому что выйти на свет казалось глупым, самоубийственным решением – почему-то от тех двоих не веяло надёжностью. Позвать своих компаньонов она не успеет, потому что те спят в палатке, а расстояние отсюда до лагеря слишком велико, чтобы добежать туда и вернуться раньше, чем эти двое сядут в машину и уедут, оставив её с вопросами, на которые некому будет ответить. В груди нарастала тревога, заставляющая сердце биться быстрее, надо было что-то предпринимать, хотя бы запомнить лица, номер машины, направление, в котором они поедут, чтобы потом рассказать обо всём остальным и решить, что делать дальше.       Но тут на её плечо опустилась чья-то рука, Мэй вздрогнула всем телом, дёрнулась, готовая то ли бежать, то ли кричать, и резко развернулась, но прямо у лица, в каких-то десяти сантиметрах, сидела Куина, которая смотрела на неё спокойно и держала указательный палец около губ, призывая к молчанию. Мэй выдохнула и аккуратно кивнула в ответ, давая понять, что она всё поняла. Двое парней ещё немного повозились у машины: низкий в кепке зачем-то обошёл её вокруг, проверил шины, заглянул под днище, а высокий в пятнистой рубашке уже сидел на водительском сиденье, барабаня пальцами по рулю и, кажется, терял терпение с каждой секундой. Затем они оба сели внутрь, дверь захлопнулась и автомобиль, взревев мотором, начал неуверенно отъезжать от обочины, разворачиваясь в сторону выезда из парка. Как только они отъехали на несколько метров, а тени деревьев скрыли их от возможных случайных взглядов, Куина схватила Мэй за руку и рванула следом.       Девушка не успевала за ней. В тот момент, когда она, согнувшись, пыталась восстановить дыхание и смотрела вслед удаляющейся фигуре, которая становилась всё меньше и меньше, почему-то задумалась о том, что не хотела бы попасть в пиковую игру, ту самую, о которой рассказывал Широ, где побеждал не тот, кто быстрее соображает, а тот, у кого крепче ноги и сильнее лёгкие. Потому что сейчас, задыхаясь и чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, Мэй понимала, что в такой игре у неё не было бы ни одного шанса.       Отбросив попытку угнаться за автомобилем, который, судя по звуку, уже уезжал куда-то в сторону набережной, Мэй остановилась, прислонившись спиной к стене какого-то здания, и просто стояла, пытаясь отдышаться. Спустя минут пятнадцать Куина вернулась, её лицо было слегка раскрасневшимся, но дыхание уже восстановилось. Знакомая выглядела так, будто только что не бежала несколько кварталов, а просто прогулялась до ближайшего магазина за покупками.       – Вот это у тебя физическая подготовка. Я даже не успела понять, когда ты исчезла из виду.       – Спорт – моё второе имя. Я не успела далеко проследить, потому что они быстро разогнались, но машина двигалась в сторону побережья.       – Думаешь, там все люди? Эти двое выглядели как-то… подозрительно. Особенно тот, в пятнистой рубашке.       – Не знаю, – Куина пожала плечами. – Но то, что у них есть автомобиль на ходу – уже интересное событие, потому что это значит, что у них есть бензин, есть инструменты, есть, возможно, база, куда они направляются. Наверное, стоит проверить и прогуляться до набережной, когда рассветёт, просто чтобы посмотреть, что там, не разводя пока ни с кем знакомств.       Девушки вернулись в лагерь, утро уже пробивалось тусклым светом сквозь листву деревьев. Широ проснулся, и, судя по тому, что стоял у палатки с напряжённым, обеспокоенным лицом и оглядывался по сторонам, он почти начал бить тревогу, когда обнаружил, что обе девушки исчезли, а от костра остались только холодные угли.       Мэй подробно, не упуская деталей, рассказала мужчине о том, что видела: о машине, которая завелась посреди ночи, о двоих парнях, о том, что Куина проследила за ними до набережной, и о том предположении, что там, на побережье, возможно, есть люди, которые знают больше, чем они, или, по крайней мере, имеют то, чего нет у них. Широ выслушал, не перебивая, и потом долго сидел на стульчике, подперев подбородок сцепленными в замок пальцами.       – Сегодня мы разделимся, – сказал он наконец. – Каждый сходит на игру, если та появится, и попробует выведать у людей, которые там окажутся, какую-нибудь информацию. Чем больше нас будет, тем больше у нас будет шансов узнать что-то новое, и тем меньше вероятность, что мы пропустим что-то важное.       Он помолчал, обводя взглядом и озеро, и деревья, и то место, где в темноте скрывалась дорога, ведущая к набережной.       – А завтра, – продолжил мужчина, – пойдём до побережья. Нужно посмотреть, что там, кто там, и стоит ли нам вообще выходить на контакт с этими людьми. Не представляю, что нас там может ожидать, но предчувствие у меня не очень.